new mission: take his soul.

***

      Чужое терпение расстянулось тягучей паутиной. Даже расщепив и взвесив свои чувства на «да» и «нет», подходящих слов разум не сумел выделить. Не то, чтобы словарь этого языка позволял монстрам их выразить и понять в правильном ключе. Да, даже хтонические существа могли быть преданными кому-то, прислушиваться к сердцу или позволять разуму найти решение к возникшей ситуации. Однако людская забота и ласка будут кардинально отличаться от тех, к которым привыкли здешние обитатели и блуждающие бесформенные души. Выбор между ними — перепады из одной крайности в другую. Но тот парень и его манера держать контроль кружили голову. С хрустом, что проходился по каждому позвонку, существо в рваных одеяниях медленно подымалось на ноги и выпрямляло свою спину, возвышаясь перед своим собеседником на одном уровне. Каждое его шаткое движение отдавалось слабостью в теле, игнорировать которую требовалось немало усилий. Он шёл медленно, полный решимости перейти эту канатную дорогу — ведь именно так ощущался этот промежуток, где отсутствовала любого рода дополнительная опора. Фигура напротив отбрасывала зловещую тень, в которую он вступал; которая хранила примесь манящего страха и тихой ненависти. Когда Краулинг оказался достаточно близко, последнего и резкого шага было достаточно, да бы вытянуть руки вперёд и вцепиться в яркое, блестящее пальто. Тут-то центр тяжести предательски сместился, а перспектива рухнуться на пол, в какую-то секунду, была наиболее вероятной. Он, конечно, устоял, но это потрясение выбивало из равновесия — и физического, и эмоционального. Его руки скользнули по пустому воздуху. Пальцы всё еще тянулись вперёд в попытках ухватиться за призрачный образ, но им не суждено было обрести успех, только подтверждая правдивость всего очевидного, что так старался отрицать разум. Краулинг был одновременно отпугнут и очарован, ведь никогда не сталкивался с чем-то подобным. Но кто же он всё-таки такой? Как его можно было назвать? Теперь ещё одна пара новоиспеченных вопросов будет гудеть в голове вплоть до их решения.       Скарлетелла, стоявший перед ним, смотрел на действительность с неподдельным интересом. Он, подобно голограмме, в мгновение ока исчез и возник уже со спины. Его тело, ну или то, что можно было обнаружить зрительным органом, по всей видимости не содержало костей. Ведь ни одно существо не способно выгнуть шею под таким неестественным углом. Ленивая улыбка и безжизненный, полный напыщенности взгляд, были в порядке вещей; а если присмотреться — в черноте этих глаз виднелась красная радужка. Невозможно поверить, что зрачки способны расширяться до такой степени. Это чем-то напоминало змею, готовую к броску. И голос, схожий с помехами очень старого радио, обратился вновь: — Касания. Любишь? Хочешь? — вопрос был задан до тошноты мягко, с зеркально чистым намерением подразнить своего спутника. Его голова наклонилась в бок, зонт последовал за этим движением, подчеркивая странную гармонию жестов. Слова и одно осознание обжигали, оставляли Краулинга в центре вспыхнувшего спектра эмоций. Его лицо отображало недовольство, а сама ситуация вызывала болезненное наслаждение. — Да, — отклик был почти шёпотом, но звучал ясно из-за высокой тональности голоса. И он моментально добавил: — Могу? Красновласый обвёл собеседника довольным прищуром, чувствуя, как закипает в жилах сладкая эйфория. С удовлетворением он отметил, что его предположения подтвердились, но нельзя было сказать то же самое про парня напротив — тот взамен получил отрицательное покачивание головы. Сердце Краулинга начало ритмично отбивать в грудной клетке, когда чужая рука, столь властно опустившаяся на подбородок, вызвала у него табун мурашек. Брюнет невольно откинул голову назад, позволяя незнакомцу взять над собой контроль; позволяя холодному пальцу пройтись по нежной коже шеи. Каждое его касание обозначало свои права и было предупреждением, напоминаем о том, кто сейчас находился в более выгодном положении. Он наклонился ещё ближе, настолько, что мог ощутить слабое, едва уловимое дыхание того, кто перед ним стоял. Эта близость была странно интимной, но в то же время угрожающе односторонней.  Краулинг не мог справиться с дрожью, которая постепенно завладевала его телом. Слабость, некогда оставившая его в покое, вернулась с удвоенной силой, заставляя почувствовать себя неустойчивым, почти беспомощным в данной ситуации. Колени, казалось, вот-вот подогнутся, и в какой-то момент можно подумать, что падение было неизбежным. Длинноволосый осторожно отступил назад, словно пытаясь вернуть контроль, но каждый новый шаг только усиливал ощущение, что земля уходит из-под ног. Единственным, что могло дать опору в этой путанице, оказался зонт Скарлетеллы. И он решился: худая рука резко вытянулась вперёд, и пальцы сжали холодную ручку, цепляясь за неё так, будто от этого зависела жизнь. Зонт оказался неожиданно тяжёлым, но реальным. Это была единственная вещь, которая имела вес в этой изменчивой реальности, когда всё могло оказаться фальшивкой. Сам хозяин предмета, до этого безмятежно наблюдавший за его колебаниями, вдруг напрягся. Взгляд стал острее, движения — более собранными, будто бы тот пытался прибегнуть к механизму, который рано пускать в ход.  — Смело, — произнёс он, его голос прозвучал ровно, как сталь, но с лёгким оттенком угрозы.  Краулинг чувствовал, как напряжение нарастает между ними, словно пространство сжималось, толкая их друг к другу; он чувствовал, как поднимается странное, почти болезненное желание испытать границы этой игры, понять, где заканчивается настоящее и начинается выдумка. Рука, которая держала зонт, напряглась. Всё живое вновь затаило дыхание, будто зажатое между двумя невидимыми стенами. Весь этот сплошной туман неведения начинал выходить за дозволенные рамки — сначала заставлял его сердце биться чаще, а за этим увязалось чувство, что вся эта игра была начата не просто ради забавы. Вязкая тишина, от которой хотелось сбежать, но ноги не слушались. Он чувствовал её тяжесть, которая проникала под кожу, блокировала мысли, давила на грудь. Спасительным стал резкий звук — сначала тихий, еле различимый, он напоминал ритмичные удары, будто кто-то стучал по стеклу или мягко касался натянутой ткани; он был настолько странным, что не сразу возможно было определить его источник. Брюнет поднял глаза и увидел, как тонкие капли начинают падать на верхушку рубинового зонта. Стук становился всё громче, постепенно заполнял пространство и окружал их, лишал возможности сосредоточиться, заглушал даже собственное дыхание. Каждый вдох и выдох тонул в этом ритме, напоминая, что они не одни в этом странном месте. И тогда начался дождь. Капли падали крупные, густые, и, когда первая из них упала на землю рядом с двумя парнями, она растеклась тёмным пятном, оставляя за собой кровавый след. Краулинг замер, наблюдая, как эти пятна начинают покрывать всё вокруг: землю, стены, самые случайные предметы и мебель, на которой они покоились. Алый цвет поглощал всё, вытесняя остатки привычной реальности. — Красиво? — вдруг поинтересовался Скарлетелла, направив взгляд к небу. Его интонация была лёгкой, даже радостной. В ней можно прочувствовать наслаждение этой картиной. Краулинг взглянул на него. Он стоял неподвижно, всё так же крепко держась за зонт, под которым они оба укрывались. Натянутая влагостойкая ткань служила им щитом в этом цветном беспорядке. — Это… кровь? — вдыхая сырой воздух в лёгкие, ползун с трудом подбирал слова. Глаза не отрывались от тёмных луж, которые начали собираться у их ног. Мужчина, которому был адресован вопрос, перевёл на него взгляд, и уголки его рта в миг приподнялись. — Хочешь знать? — отвечает вопросом, чуть наклоняя голову, с намёком, что это не было чем-то важным. Монстр почувствовал, как ему становится не по себе. Этот дождь был неправильным. Он не только окружал, но и проникал внутрь, заполняя его мысли, как будто каждый удар капли по земле отзывался эхом в его голове. Скарлетелла сделал шаг ближе, что заставило сжать зубы и в очередной раз выступить наблюдателем. Он медленно протянул руку, выходя из-под защиты зонта, и капли на пару с детским любопытством начали падать на его ладонь, запятнав бледно-серую кожу. — Хочешь употребить? — его глаза сверкнули в тусклой тени, отражая яркий пейзаж вокруг. Комментарий к этому предложению не поступил. В обход ему сменилась тема: — Почему я ты здесь? — пробормотал Краулинг. В этот раз, стараясь сфокусировать себя на чём-то другом. — Я ты вместе. Я хочу заботиться о тебе. — отвечает он тихо и ласково, как эхо этой странной непогоды. Брюнет почувствовал, как чужое дыхание коснулось его кожи. Это заставило зажмуриться, но вместо страха ощущалось странное тепло. Всё стало восприниматься ещё ярче, цвета вспыхивали и смешивались, будто они стоят в эпицентре чего-то впечатляющего. Зонт опустился, и на мгновение вместо него Краулинга накрыла тень того парня. Он хотел было выразить свои грядущие мысли, или, возможно, возразить, но слова усидчиво придерживались на кончике собственного языка. Скарлетелла поднял руку, осторожно дотрагиваясь к лицу, которое в частности скрывали пряди чёрных волос. Этот жест был странно нежным, совсем не вяжущимся с его резкими словами и угрожающим видом. Только они вдвоём. Капли продолжали ударяться о землю, разбиваясь на тёмные лужи, но их звуки отдалённо напоминали биение сердца, рваное и неровное. Краулинг чувствовал, как внутри всё трепещет, как его мысли путаются, не находя ответа на самое главное: что он сейчас чувствует? Страх? Желание? Или странное, непонятное смешение того и другого? В лице фигуры напротив, читалось что-то необъяснимое. В нём было обещание — обещание показать то, чего брюнет боялся, но что неизбежно тянуло вперёд. «Хотел бы ты узнать, на что способен этот мир, если перестанешь сопротивляться?» — будто бы спрашивали эти багровые, гипнотизирующие глаза. Дыхание стало прерывистым, а сердце давно было готово покинуть клетку из рёбр. Он чувствовал, как расстояние между ними тает, как холодный воздух, пропитанный дождём, сменяется жаром, исходящим от того парня. И в следующий миг всё изменилось. Скарлетелла сделал шаг вперёд, разжигая необходимую искру внутри. Его движения были точными, почти грациозными, словно это была давно отрепетированная сцена. Прежде чем монстр в черных одеждах успел что-либо понять, его запястья оказались в лёгком, но уверенном захвате, а его губы накрыли чужие.

Ливень становился всё сильнее. Дождинки, подобные крошечным осколкам стекла, бились о землю. Не все находили укрытие, некоторые достигали двух парней, приземляясь на кожу, образовывая полу-прозрачные розовые струйки, подчеркивая интимность момента. Поцелуй был изучающим и нежным, как лёгкое касание, но мгновенно набирало обороты, дабы сформироваться во что-то большее. Он не был грубым, скорее внушительным, с охотой доказать что-то не только своему возлюбленному, но и самому себе. Губы Скарлетеллы оказались неожиданно тёплыми, чуть влажными; а его движения уверенными. Длинноволосый почувствовал, как всё внутри переворачивается, как его тело напрягается и потом накатывает резкое наслаждение. Он словно прикоснулся к запретному плоду, и этот вкус был сладок и опасен одновременно. Было страшно и непривычно, но не отстранился. Наоборот — всё его существо отвечает на этот жест. Однако нежность была лишь недолговечной прелюдией. Трепетное отношение обратилось в нечто более дикое, более жадное, словно в этом действии заключалась не просто близость, а борьба. И теперь это не просто обмен страстей со стороны красного силуэта — он захватывал, доказывал своё мастерство каждым движением, оставляя после себя ощущение горячей линии огня. Внезапная боль пронзила одного из них, когда Скарлетелла стиснул кожу острием зубов, оставляя первый укус.  Эта смесь боли и удовольствия была чем-то новым, непонятным, но интригующим. Зубы парня с алыми волосами проникли глубже, а затем отпустили, оставляя место укуса влажным и помеченным. Он словно исчерпал терпение, и поцелуй превратился в хаотичную череду укусов, переодически опускался по подбородку, перемещаясь к линии шеи. Каждая хватка оставляла после себя слабую, но острую боль. Где-то внутри Краулинг знал, что его кожа уже вся в румяных следах, но он не мог остановить этого — и, может быть, не хотел.  Каждое движение, каждое напряжение его тела ощущалось слишком остро, будто все нервы обнажились. Это впечатление было настолько эффектным, что он едва не потерял себя. Его руки рефлекторно потянулись вперёд, хватаясь за ткань влажного пальто, совершенно не внимая факт, что теперь их прикосновения могли быть взаимны. Язык ползуна дрогнул, но всё же двинулся вперёд, отвечая на этот вызов. Они встретились, и от этого контакта по всему телу пробежал импульс. Скарлетелла улыбнулся прямо в этот поцелуй, и эта усмешка передалась второму — через лёгкое надавливание уст, через мягкий, но неуклонный захват. Слюна смешиваясь с тонкими каплями крови, которые начали появляться на местах крошечных ран. Их автор прервался на мгновение, чтобы уделить вниманием одну из них, смешивая металлический привкус со сладостью слюны. Его руки скользнули вдоль чужого тела, фиксируя на ровном месте. — Нравится? — молвит виновник сего торжественного момента и вновь сдавливает подбородок Краулинга, заставляя его вскинуть лицо повыше. Дождь тут же ударил по истерзанным устам, затекал внутрь полости рта и смешивался с кровью, что лилась из поврежденных участков. Далее стекал по лицу, собирался у края челюсти и срывался вниз, подобно тяжёлым слезам. Скарлетелла остановился, чтобы провести рукой по мокрым и длинным волосам. Его пальцы скользнули по мокрой коже, оставляя за собой едва ощутимые линии заботливости. Он наклонялся ближе и внимал каждой капле, падающей на его чёрные волосы — блестящие, как драгоценные камни. Стоило перефокусироваться к открытой, практически неиспорченной извращениями шее Краулинга, и ливень уже полностью пропитал их кожу, превращал в гладкий холст, которому не хватало придать любимых красок; а тяжелое дыхание сплеталось с прохладой и сыростью вокруг. Складывалось впечатление, что природа сама вмешивалась в их близость, добавляя к ней завершающие штрихи. Пусть лица и были испачканы кровью, вперемешку с прочими жидкостями, но улыбки оставались безупречными. В этом мире ты можешь быть тем, кем захочешь; Делать всё, что захочешь; Но для этого нужно одно — перестать бежать.