Связанный одуванчик

Вообще-то Горшку было обидно. Каждая дворовая шавка была готова с шутками и прибаутками рассказывать, как Князь его то от похмелья спасал, то из передряг вытаскивал, то в туре от и до на наркоту шмонал, то перед менеджерами выгораживал, то из депрессий вытягивал. Ну прямо мать Тереза по распродаже. Ещё все эти хиханьки-хаханьки про то, что с такой ищейкой, как Андрей, Миха даже в жопе ни один зиплок не протащит. Очень смешно. При этом ему никто почему-то не пел славу за то, что он на себе по снегу таскал этого жреца пивного культа, вначале легонького, а потом уже и закабаневшего. Что последний алка-зельтцер из загашника всегда доставался Князю. Что в пьяном угаре тот шикарно проёбывал рубашки, цацки, деньги и даже как-то раз паспорт. Вы не понимаете, это другое. И ковыляние до травмы с Мишей вместо костыля после того, как всё-таки разбежавшись, прыгнул со скалы, мамкин паркурщик, — это просто случайность. Всё бы ничего, Миша уже привык, что никто никогда не узнает страшную тайну: в их тандеме классические Биба и Боба, два долбоёба. Один другого стоит. Но в тот вечер, на хмельной заре их юности, главным долбоёбом оказался, конечно, Шура. С каждой выпитой бутылкой тёмного вечер переставал быть томным. Сейчас Горшок уже даже не помнил повода для вечеринки. Наверное, особенно удачно отыграли. И завалились к кому-то это дело отмечать. В не самую просторную двушку набилась как будто полная группа реставрационки, человек двадцать. Всё шло как обычно. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то посасывал пиво, кто-то уже пропустил пару рюмок чего покрепче, самые смелые зажимали девчонок по углам. И только, блядь, Андрей Князев возомнил себя великим барменом и намутил каких-то несусветных коктейлей. Полёт его фантазии был ограничен только ассортиментом представленных на столе напитков. Миха ради прикола даже отхлебнул, но у него глаза на лоб полезли — пойло чудовищное. Князь то ли отстаивал свою барменскую честь, то ли у него вкусы какие-то инопланетные были, но он не морщась и — о боже! Вот тут надо было подсовывать бутерброды! Более опытный Горшок бы такое не проморгал — не закусывая, бодро хлопал одну рюмку за другой. А через часик его развезло. Причём его обычный паровозик пьянства из Ромашкино лихо проскочил мимо остановок «Прилипала» (облапать всех и особенно Миху, залезть на него с ногами и свернуться, как кот), «Творческий угар» (на гора выдавать реально классные сюжеты для песен, трэш пересказ сборника Афанасьева и лично сочинённые анекдоты категории Б), «Философский пароход» (залипать в обои и рождать прочувствованные монологи с кашей во рту) и затормозил у самой опасной остановки «Бойцовский клуб». После размазни предыдущей остановки Князя обратно накачивало нездоровым возбуждением, от которого кулаки чешутся. Он будто нарочно влипал в перепалки, которые с каждой новой матерной репликой стремились превратиться в потасовку. Обычно в этот момент Миха парадоксально трезвел (словно у них была одна на двоих кровеносная система, и весь ёбнувший Князю в голову алкоголь делал Горшка более здравомыслящим) и шёл разбираться. Под выдуманным предлогом уводить Андрея за руку, как маленького, приносить глубочайшие извинения за свинское состояние друга, а иногда и вписываться за него, прописывая кому-нибудь в челюсть. До такого Горшок старался не доводить. Поэтому он тяжко вздохнул, когда к нему подошёл не на шутку встревоженный Балу. — Слушай, там Князь в лучших традициях выступает. Эвакуируй его как-нибудь, а? Легко сказать! Как будто Князь — это забытый в неположенном месте драндулет, а он эвакуатор. Приехал, зацепил, оттарабанил на стоянку. Не тут-то было. Пьяный Андрей обладал волей к жизни и — во! Вспомнил, у Гумилева было — пассионарностью. В гостиной спор перерастал в склоку, та в сцену, подтягивались зрители, намечался мордобой. Даже не вникая в суть дискуссии, Горшок плечом въехал в личное пространство Князя, приобнял его за талию и начал заговаривать зубы. — Ну Дюх, ну чё ты заводишься, ё-моё. Нормальный же вечер был. Пойдем перекурим. Воздухом на балконе подышишь. Ну придурок тот, да, ну что теперь? Но Князь, видимо, намешал в свой коктейль ещё озверин. С самого начала Горшка ни за что, ни про что пихнули локтем в бок, чувствительно оттоптали ему ногу и вдобавок оттолкнули со всей дури и обматерили. Сила есть — ума не надо. Такое Миха терпеть не собирался. Он попробовал захват сзади за локти, но Андрей с поразительным проворством выкрутился. Встречайте на арене нашего цирка: грустный клоун Горшок и пьяный человек-змея. В целом план сработал. Остальные участники заварушки мудро ретировались. Да и зрители тоже, от греха подальше. А вот Князь рассвирепел от того, что ему обломали такую развлекуху, и теперь, похоже, собирался вломить уже самому Горшку. Тут и встрял Балу, умелец загребать жар чужими руками и советчик от бога. — Мих, ты его так не скрутишь. Надо бы чем-то зафиксировать пациента. Во! Держи, — и резво, со свистом вытянул из шлёвок свой ремень. — Ах, значит задерживать будем, товарищ майор? Ну посмотрим-посмотрим, — издевательски пропел Князь. Этой его развинченности хватило на то, чтобы Горшок выкинул подсечку и повалил его на ковёр. После бурных, но непродолжительных катаний по полу победитель был очевиден. Горшок был, конечно, худющей, но шпалой, и преимущество в росте играло решающую роль. Миха гордо восседал на бёдрах запыхавшегося Князя, который уже не рыпался. Но этот мелкий говнюк мог просто ждать удачного момента. Удерживать дергающиеся запястья было непросто. А главное, стоит зазеваться, и может прилететь в ухо. Миха налёг всем весом и выпростал одну руку, чтобы схватить маячивший вдали ремень. Главное — скорость. Накинуть петлю на запястья и затянуть, а потом уже возиться с узлами. Князь, который до этого перемежал тумаки и лягания пьяными ругательствами, молчал. Словно воды в рот набрал. Может, понял наконец, что бесполезняк, не вырваться. Но как-то это было подозрительно. Отдышавшись, Горшок присмотрелся к поверженному бузотёру. Лицо потное, раскрасневшееся. С той тупой сосредоточенностью, которую Андрей изображал перед концертом. «Всё в порядке, всё под контролем», а у самого поджилки трясутся от страха. Горшка дёрнуло нехорошим предчувствием. — Дюх, что такое? Молчит. Лежит с видом великомученика. — Эй, ну скажи хоть что-то. То ты мне локтем в рёбра зарядить пытаешься, то в молчанку играешь. Что случилось-то? *** Миха нависал над ним заботливой тучей. Теперь точно не спустить на тормозах. Всю душу вытрясет. Андрей чувствовал, как будто у него на лице все написано. Крупным шрифтом для слабовидящих. «У меня стоит на лучшего друга. На то, как этот лучший друг заборол меня и связал. На то, что он мог бы сделать дальше». Вот это нихуёвые бездны самопознания перед ним открылись. Спасибо большое, а можно как-то закрыть? Мысли, как бестолковые голуби, метались между тем, что волшебный Миша из фантазий продолжил бы делать, и тем, что реальный Миша скажет ему, когда заметит. Скажет ли или сразу в зубы двинет? Князь, конечно, нарывался сегодня на драку, но не так же! А как ещё Горшок может отреагировать? Ни в Купчино, ни на Ржевке «пидор» не было комплиментом. — Андрюх, ты чего завис, как пентиум? Тебе от твоей алко солянки плохо? — Миша на полную врубил режим заботливого собутыльника. Сейчас предложит проблеваться и волосы придержит. Хуже всего, что посреди этого театра абсурда стояк и не думал опадать. Бляха ремня неудобно впивалась в основание ладони, спину жгло от того, сколько он елозил, прижатый к дурацкому ковру. Елозил. Под Михой. Пиздец кромешный. Андрей с каждым вдохом проваливался все глубже в удушающий ватный стыд и с ужасом чувствовал, что кровь от этого приливает не туда, куда надо. Он зажмурился, глупо, по-страусиному, как будто если не видеть Михины встревоженные глаза, то и отвечать ни за что не придётся. Боженька, ну пусть оно как-нибудь само рассосётся! Ну пожалуйста! Обещаю больше никогда ничего не мешать и градус не понижать! Для надёжности Князь ещё закрыл лицо связанными ладонями. Это его и сгубило. Потому что Горшок потянулся отлепить запястья от лица и переложить их повыше и, разумеется, въехал бедром в недвусмысленный стояк. Как Титаник в айсберг — не заметить невозможно. Судя по охуевшему лицу, он и заметил. Наклонился к уху и пробубнил: — Дюх, это из-за ремня? Или из-за меня? Ладно, ща, не боись, я что-нибудь придумаю, — отлепился от него и зычно сообщил, стреляя глазами по комнате: — Ну ты, Князь, совсем отъехал. Харе. Пойдем, освежишься, а то блеванешь ещё. Горшок привстал, подхватил Князя за сцепленные руки и вздёрнул наверх. Намотал свободный конец ремня на кулак и повел его в поводу в ванную. Как раба из учебника истории Древнего мира за шестой класс. Ёбаный в рот, это никак не помогало решить вопрос стояка. На их счастье ванная была не занята. Горшок втолкнул его в дверь, закрыл ее на шпингалет и рывком открутил воду в раковине. — Во, теперь норм. Вроде никто ничего не заметил. Ты как? Андрей не поспевал за сюжетом этой гомотрагикомедии и безбожно тупил. Верно считав ситуацию, Миша шагнул к нему, вжав в дверь, и ткнулся лбом в лоб. Невозможно близко. — Андрюш, сейчас придется быть честным-честным. Если тебе неприятно, только скажи — я развяжу. Развязать? На секунду позорное бегство поманило своей лёгкостью. Но Андрей стоял как истукан и не мог сдвинуться. Только головой помотал. — Хорошооо. Тогда давай продолжим. Но ты пьянющий, как чёрт, и я готов делать только то, о чём ты сам попросишь. Валяй. Что тебе нравится? Хуй его знает, что Андрею нравится. Как раз хуй-то его и знал и разрешения у хозяина не спрашивал. Ему до одури нравился вот такой Миха — с горящими глазами, на кураже, в адреналине по уши. Блядь. Он же стопудово так же внутри охуевает. Просто Горшок вот такой, храбрый до безрассудства. Сердце защемило от неожиданной нежности. Сук, придется реально рубить правду-матку. — Блядь, Мих. Я пять минут назад выяснил, что мне нравишься ты. Охуеть, да? И когда я двигаться не могу, тоже нравится. И… И… Блядь, стыдно так, пиздец. Горшок, всё так же глядя в глаза, поднял руки Андрея над головой и зацепил их на крючке для полотенца. Кто вообще его придумал так высоко повесить? Гулливер хренов. Стояк Андрея одобрительно отозвался. Миша откровенно любовался получившейся картиной. Футболка задралась, и он стал легонько вырисовывать пальцами какие-то сложные фигуры на животе. Щекотно. Только вот ни разу не смешно. Миша не без труда отстранился: — Ну как? Хорошо, Дюх? Что ты хочешь сейчас? Андрея коротило, и звуки отказывались складываться в слова. Он с досадой простонал. Мол, ну Миш, ну кончай прикалываться, сам что ли не видишь? — Неа. Княже, тебе рот дан не только для того, чтобы в него пиво пить, — Горшок сам чуть не поперхнулся от того, что ляпнул, — но и для того, чтобы им разговаривать. Что мне с тобой сделать? — Поцелуй меня, а? — Прозвучало как-то жалобно. Но вообще нормальные люди целуются задолго до того, как один из них оказывается связан в чужой ванной. Дальше он не додумал. Дальше был поцелуй. Миша целовался так же, как пел на концерте, как дышал, как жил. Искренне, бескомпромиссно, немного неуклюже. «Если мне достался твой рот, я буду вылизывать его на всю катушку и оттаптывать тебе ноги гадами, сорян». Мишино бедро наконец удачно уперлось Андрею между ног. Дайте мне точку опоры, и я переверну мир. Или, по крайней мере, спущу себе в штаны в рекордные сроки. Почувствовав ерзанье, Горшок улыбнулся Князю прямо в губы и нехотя отлепился. Видимо, моральное удовлетворение перевешивало физическое. Он завороженно смотрел на то, как Князь извивается, как червяк на крючке. Ну что ему ещё надо-то? Невыносимый какой. Вот типичный Горшок. Даже потрахаться нельзя без выебонов. — Дюш, чего-то не хватает? Так ты попроси. Я весь внимание. — Миш, ну потрогай меня уже! — Да не вопрос! Этот паршивец улыбался во все 26 или сколько там и гладил его по скуле и шее. А бёдра держал на пионерском расстоянии. — Ну Миш, ну пожалуйста! — Да я ж тебя трогаю. — Не тут! — А где? — Издевательская ухмылка доводила до белого каления. Хотелось то ли дать в зубы, то ли засосать. Наверное, засосать лучше, а то зубов у Горшка и так маловато. У Князя окончательно сорвало резьбу. — Хуй мой в руку свою возьми и подрочи, как себе, пока не кончу. Так достаточно доходчиво? Горшок упоительно целовался и делал ровно то, что у него попросили. Жаль только, Андрея хватило на минуту, не больше. Он чуть не повис на натёртых ремнем запястьях. Миша быстро его распутал и теперь задумчиво целовал розовые следы. Андрей спросил севшим голосом: — Мих, а как же ты? — А что я? Я уже того. Ты себя вообще видел? — Горшок тряхнул патлами, словно возвращая мозги на место. — Андро, давай быстро собираемся и валим отсюда. И так уже воду им на месяц израсходовали. К тебе можно? — Можно, конечно. Дома пельмени есть. И я тебе пару набросков покажу. Все внутри Андрея ликовало, как после прыжка с парашютом. Ноги-руки на месте, голова, дружба с Горшком. Всё самое важное не пострадало. А ремень он Балу не отдаст. Сам виноват. Им нужнее.