Чайки и соль

Море нещадно. Аромат его духов, смесь соли и свободы, проникает в забитые порохом ноздри и запускает взрывной механизм — это раз. Тяжелый вдох. Тяжелыми вдохами она прочищает грудную клетку. Закупоренные от внешнего мира лёгкие дымятся, а изо рта спешит вытянуться облачко тёплого воздуха. Джинкс подмечает, что на металлической перегородке дирижабля виднеются такие же образы — отражающиеся на ярком солнце, измазанные в грязи прошедшей битвы, татуировки обретают новые формы. И некогда больная привязанность к прошлому отступает на второй план. Воздушная машина пыхтит: на языке неба она скрипит, меняя давление газов в больших мешках, гелием скрипучим подымая великие килограммы вверх. Если вникнуть в этот шёпот, то можно расслышать чёткие обрывки фраз — каждая из них приманивает пролетающих мимо чаек, забравшихся выше своих привычных охотничьих угодий. Крича в ответ, они пикируют вниз, клювами пробивают рыбу и улетают прочь. Она управляет дирижаблем интуитивно. Украла у бедного пилтошки, напоследок оставив тому кусочек боевой раскраски на лбу — поделилась кровью на собственных пальцах, ногтями проведя по коже нежную черту. Оставила свой след, не имея возможности отказаться от приятной привычки. Джинкс всегда будет здесь. Будучи мертвой, на другом конце света и в абсолютно противоположному пряно-Заунской теплоте климату. Она всегда здесь. И в отражениях всех металлических поверхностях — Её лицо. Губы трогает улыбка. Глаза лениво щурятся от светящих в них золотых лучей. Щёки смешно искажаются, надуваются от катающегося внутри языка: в разные стороны, словно маятник, тот не может найти себе покоя. В предвкушении чего-то ужасного, Джинкс примеряет в объективе зрения светило. Что, если отправить ракету Фишбоунс прямиком в светлый эпицентр? Далее — лишь стон разочарования. Ракетница осталась далёко позади и она обещает себе, что сделает новую. Однажды. Тогда, когда решит всё-таки вспомнить прошлое, а то не причинит боли в ответ. Джинкс верит, что в этот момент клацающая металлическая пасть заведёт с ней задушевный разговор, а после, на пару, они наведут бардак хуже воскресной попойки в барах Зауна. И будут очень долго смеяться — вспоминать глаза старшей сестры, когда та впервые чуть не поймала боеприпас испуганным лицом. Ещё она скучала по шокеру, но не потому, что это было самое практичное из всех её изобретений. Это было непросто — формулировки в задымленную голову не шли совсем, но для себя Джинкс отыскала весомую и интимную причину. На оружии остался след тёплых маленьких рук. Она хрипло смеётся. Ничего, чайки и соль — это два.

И чудовища миг — расплывается,

В жарком омуте гнёта тепла.

Стоит щёлкнуть и всё вдруг разламывается,

Там, где билась мерзкая мгла.

Под яркими лучами она не снимает капюшон. Его острые зубы от прохладного ветра то и дело царапают кожу, но важно ли это, если важность, в смысле своём, измеряется количеством пройдённого в небе пути? Берега Пилтовера остались далеко позади, и если прищуриться, если на несколько часов дать дирижаблю ход назад — она их не увидит, потому что видеть не хочет. Глаза будет жмурить предельно сильно, до скрипа и боли, да так, что фиолетовые склянки мерцания внутри них лопнут, разольются светящейся жидкостью и заразят воздушные карманы машины. Тогда они рухнут. А Джинкс не хочет. Она, вообще, хочет теперь вещей абсолютно иных. И последнее в этом списке — смерть. Первое же — то, что ей предстоит найти. Она не знает, что в тумане приоритетов заняло это место. Знает, что иерархия внутренних образов почти не изменилась. Там по-прежнему остались близкие ей люди, не от руки чьих она желает умереть. Она готова умереть за них. Ради них. С ними. Вместе. Тяга к жизни бьёт ключом, и о смерти думать не хочется — в мире есть множество других путей, в которых нет засевшего в душе печального исхода. И с этой верой в сердце Джинкс увеличивает давление внутри дирижабля, разгоняя его. Бывший пилот оставил после себя карту Рунтерры с отмеченными на ней точками — портами, куда можно приземлиться. Джинкс тщательно изучила каждый из них, чтобы случайно не встрять в неприятности: не хотелось прослыть на новом месте преступницей. Врёт. Может, немного и хотелось, но не так. Не на полюбившемся ей дирижабле. Не в таком ярком, бунтарском виде. Не в пятнах Пилтоверской бойни, потому что она не желает стать распространительницей войны. Её следующие цели — несколько остановок по пути. Нужно перевести дух и заправить мешки с воздухом. Запастись провиантом и коснуться ногами земли. Джинкс полюбила этот дирижабль так сильно, что ей стало всё равно на лёгкое чувство укачивания. Почти убаюкиваясь под эту тихую колыбельную, она зевает и ртом ловит крики гарцующих неподалёку чаек. Вспоминает про питьевую воду, потому что морская — хуже всякого проклятия, заставляющего пить и пить: насыщения от переизбытка соли добиться невозможно. Нужно разобраться со всем этим — это три. А дальше — куда глаза глядят.