Кровожадному цезарю всегда было недостаточно. Гисиленса готова винить Керидру в своём одиночестве, но слова стынут в горле, а она лишь открывает рот. Ещё раз, ещё, так глупо и по-детски наивно, что на глаза в пустоте наворачиваются слезы. Темно. Пелена застилает взор. Мёртвые не умеют говорить. Прочие же, лишенные смысла жизни — подавно.

Грудная клетка Великой Герты едва заметно искрится — замочная скважина, расположенная меж складок ажурной ткани, выдаёт её с потрохами. Магическое естество беснуется, и в этом отсутствует логика — Жуань Мэй не единственная, кто распрощалась с ней в моменте интимного напряжения. Гипнотически зачарованная, биолог не сводит взгляда, а Великая успевает стушеваться. Не каждый день стоящая меж её ног и благословлённая взором Нус так долго разглядывает её грудь.

Слышит запах её духов. Так сильно, так отчётливо-ясно, что рука, в которой покоится граната, дрожит. Неизвестно, сколько пурпурный образ в углу комнаты наблюдает за ней. Минуту? Может быть, час? Стелла знает, на что она способна. Призраку не ведан страх. А ей — ведан.

Беги, Экко, беги! От клацающих челюстей, далеко и далёко, чтобы зелёный неоновый цвет был последним, что увидит Джинкс в твоём ярком силуэте. Это будет спасением — тогда он смешается с толпой и станет частью общества, с которым она ведёт постоянную войну. Но только Экко почему-то не бежит. Он приближается ближе, делает ещё один небольшой шаг и Джинкс чувствует, как лопасть, на которой они стоят, содрогается.

Тяга к жизни бьёт ключом, и о смерти думать не хочется — в мире есть множество других путей, в которых нет засевшего в душе печального исхода. И с этой верой в сердце Джинкс увеличивает давление внутри дирижабля, разгоняя его.