подслушано Коктебель

Психиатр ушел от Вани уже как минут десять назад, но он все никак не мог расслабиться. Руки так и были стиснуты в кулаки, кончики пальцев ног кололо, а икры сводило легкой судорогой. Ему не нравились эти разговоры. И врач ему особенно не нравился. От мужчины пахло чем-то слишком резким, на переносице плохо сидели очки с толстыми стеклами, от рук так и вовсе пахло, как ему казалось, мертвечиной. Киса сомневался в компетенции врача, он не мог ему доверять. Это их второй диалог за все его времянахождение в больнице, и еще ни разу не было так, чтобы у них получился обычный диалог. Он просто молчал и пялил в белое одеяло, пока врач пытался подступиться к нему. Нахуй. Не надо. Хватит. Ему бы только Хэнкалину родного увидеть. Прижаться к груди, вдохнуть запах дезика и шампуня три в одном от олдспайс. Услышать ломающийся иногда на «а» голос и поцеловать розовые губы, которые Хэнкин съел до мяса. Не больничная, не белая, не пресная, не бездушная жизнь ждала его за пределами палаты и окна, в котором он каждый вечер жадно высматривал закаты. Отсутствие телефона раньше было смерти подобно, но не сейчас. У него болит голова и ужасно ноют каждый раз руки. Нет никакого желания открывать, читать и отвечать. Сообщений от Хэнка там точно не будет, у него однозначно забрали телефон и точно не вернули за пару дней. Наказания в семье Хэнкиных штука редкая, но меткая. Бесполезный кусок пластика с металлом лишний раз провоцировали бы сбежать из стерильной клетки, закинуться кое-чем веселым и интересным и после не проснуться. В этот раз чтоб наверняка. С каждым прожитым часом в больничке Киса все чаще прокручивал в голове свой поступок. Эффектно. Действенно. В какой-то степени даже красиво. А по итогу что? Дурка? Справка на всю оставшуюся жизнь, чтобы его никто и никуда не смог взять на работу? Хах, будто бы Ваня думал дожить до двадцати. Смысл снова ускользал сквозь пальцы и возвращался колючей удавкой на шею. Какой до двадцати, когда у него есть еще целый Хэнк, с которым у них там вообще-то счастливая совместная жизнь и пирожки с котятами? Это сдавливало горло так сильно, что он пару раз открывал рот и не мог прогнать наваждение. Ответственность. Ване страшно ее нести и думать об этом. Пусть все решает Боря. Ваня просто пойдет за ним, склонив голову, ноги, руки, неважно. Он вручит всего себя ему. Не может же быть такого, чтобы все люди были лидерами. Нет. Киса точно не ведущий. Он ведомый. И ему за это никак не стыдно. Кулаки под шерстяным колючим одеялом наконец-то расслабляются, дыхание выравнивается, ноги перестает сводить судорогой. Завтра утром его выписывают и официально дают направление в психиатричку. Пусть будет так. Он вывезет. Они вывезут.

***

Хэнк прикусывает до боли и крови заусенец, жмурится и отвлекается на голос матери. Они сидели в его комнате непонятно сколько минут, но точно ясно, что уже начинает вечереть. Снова розовый закат. К холодам. — Ты ужинать будешь, Борь? — переспрашивает мама, которая уже стоит в дверях, — отец сегодня в ночную. Внутри что-то с радостным визгом схлопывается. С окна, открытого на микро проветривание, повеяло чем-то смутно похожим на свободу. Отца сегодня не будет дома всю ночь, а утром он будет уставший и не повезет его в школу. Все складывалось просто идеально. Раулю он написал еще в десять утра, что они могут встретиться у его подъезда и перетереть за важные темы. Получается, что это еще и покурить удастся — никто не будет выслеживать их изо окна. Мама всяко поймет его и легко отпустит во двор. — Да, давай. Подлизаться всё равно было нужно. Сейчас он хорошенький сынок, который послушно поглощает не только словесную, но и физическую пищу, а уже через тридцать минут стоит во дворе с парнем, угрожающим старшей сестре и любимому человеку. Как Боря только смог в это вляпаться? Конкретно при чем так, не ототрешь и не отстираешь. Приходится каждый раз руки сдирать в кровь в попытках хоть немного улучшить свое положение. Пусть он и виноват во всем сам, но хоть какую-то поблажку могут или не могут организовать ему небеса? Его двухдневное счастье развеялось через мнительность и утонуло в чужой крови. Утром Хэнк сможет сбежать к Кисе в больницу. Отец будет спать, уговорить маму будет легко, а сестре последнее время вообще до ничего нет дела. Они разговаривали последний раз за завтраком, когда у них еще ночевал Ваня, а когда они вернулись поздно вечером с отцом, то вопросы задавала мама, а не Оксана, сдерживающая слезы и как-то странно смотрящая на брата. Боря понимал, что это может быть связано с его невозможностью держать язык за зубами. Но позвольте, он тоже человек, он тоже оскорбленная сторона. У него нет никакого желания жить с человеком, который издевается над его мамой и его любимым человеком. Если Оксана свято верит в доброго папочку, который остался где-то так десять лет назад во дворе дома с букетом цветов для жены и шариками в другой для для детей, то он не смеет ее в этом разубеждать. Она взрослый человек. На кухне одиноко стояла в стороне посуда отца, диван был весь в каких-то простынях, видимо, кто-то так и не смог найти полноценный комплект постельного, поэтому мужицкое ложе было больше похоже на детский беспорядок. Забавно, как взрослый человек, привыкший жить в ласке и уюте жены, в одно мгновение пытается вернуть бытовые навыки. В холодильнике у отца даже завелась собственная полка, где стояла бутылка кефира и лежал обкусанный с разных сторон батон. Ребячество. И показанное горе, смешанное с игрой в пожалейку. Мама накладывает еду сначала в тарелку Боре, после себе. От вида маленьких жареных рыбок и риса с овощами впервые не тянуло блевать. Хэнк взялся за вилку и за один присест одолел большую порцию, не забыв попросить добавки. Было действительно вкусно. — Кушай, мой сладкий, — отзывалась женщина на каждое Борино «спасибо», — ты если гулять пойдешь, то там в сковородке еще осталось, разогреешь тогда. Что-то мама сегодня была неожиданно снисходительной и понимающей. Она была такой и до этого. Например, она никогда не ругала его за двойки по поведению, не била по рукам и губам за найденные сигареты и молчаливо прятала шайбу снюса на место. В один из их недавних молчаливых вечеров Марина гладила голову сына, лежащую на коленях, и слушала чужие рассказы по сотому кругу. Боря уже вещал не только про событие недавних дней. Он делился переживаниями за Кису под беспокойные вздохи и просвещал женщину в их подростковые шалости под тихий смех. Не было осуждения или негатива. Еще три дня назад Хэнк связывал это с шоком от пережитой ситуации. Мол, мама не может понять пока масштаб сложившейся голубой ситуации из-за измены отца. Однако с каждой проведенной минутой рядом с женщиной он понимал, что все больше углубляется в собственные мысли и описание чувств на счет Вани и не встречается сопротивления. Мама выслушивала его, наматывала светлые, в отца, пряди на палец, Боря не видел и не слышал, но чувствовал чужую улыбку. Ему было тепло. Как никогда раньше в родительской компании. Мама не была шокирована поступком мужа или ориентацией сына. Она была глубокого огорчена и разочарована. Ее предали и предавали черт знает сколько времени. К чему здесь шок? И при чем здесь сын? Посвятил ее в обман не любимый муж, а ребенок, задыхающийся от боли разрывающих его на части чувств и эмоций. Боря боялся за Ваню и не желал смиряться с поступком отца. В этих чувствах нет ничего плохого. Они настоящие. Их любовь с Ваней искренняя и чистая. А Борино рвение к справедливости через шипы из осколков семейного очага царапало горло, но он их стойко проглатывал. И плевать Марине было, кого именно любит ее ребенок. Главное, что он остается таким же чистым и искренним человеком, как его первая с Кисой любовь, о которой ей так воодушевлено рассказывают. У нее такого в жизни не было, так какое она имеет право лишать сына счастья? Пусть через шишки, синяки и нескончаемое количество жизненных уроков, но что-то внутри бьется в самый мозжечок и утверждает, что всё сложилось так как и должно было. — Давай, герой-любовник, — женщина встает со скрипучего стула и направляется в сторону тумбочки, где обычно им с Оксаной подкидывают по десять-пятдесят рублей на чупа-чупсы, — купишь Ваньке своему что-то вкусное на завтра, а то в нашей больнице с голоду помереть можно. — Мам, — Боря застывает с пустой вилкой в тарелке и почти плачет, — я тебя так люблю, спасибо тебе большое! Если бы не ты, я бы… Он неловко встает изо стола, отодвигает стул одной ногой и движется к женщине, протягивающей одной купюрой пятьсот рублей. Боря игнорирует деньги и протягивает руки, чтобы обняться. Мама закрывает глаза и отвечает на объятия. — Тебе спасибо, Борь, — она поглаживает его по спине, и Боря не сдерживается и пропускает пару слезинок в женский домашний халат, — ну, ну, разревелся! — шуточно ругает сына, а сама громко шмыгает носом, пытаясь прогнать собирающиеся слезы, — ты тут у нас один мужчина в семье, Борь, — они отстраняются и смотрят друг на друга с мокрыми глазами и улыбками от уха до уха, — если Ваньку своего приведешь, то двое будет, поэтому не задерживайся там давай! Он чувствует шутливый шлепок по попе, как в детстве, и заряжается материнским задором. Она его поняла и приняла. Как же он ей благодарен.

***

Шнурок развязывается второй раз за четыре минуты. Хэнк в двух шагах от назначенного места и трех секундах от нервного срыва. Разговор с мамой немного разогнал сгущающиеся с каждым новым вздохом свинцовые тучи проблем, но, к сожалению, не избавил его от них полностью. Еще в моменте подбора поясной сумки он понял, что взволнованность от поддержки проходит, что появляется ебучая тревожность из-за встречи с Раулем, а он, Боря, как всегда с обосранным ебалом и обосранных штанах — ничего не понимает и не знает, просто плывет по течению. Как говно блять. Коричневая бананка летит на пол, и Боря плюет на выбор сумки и просто пихает купюру и ключи в карман спортивок. Рауль приехал на своем охуенном байке, на который он мог только молчаливо облизываться и дрочить. А ведь куплен этот зверь чисто с подачи Хэнка. Сам Кудинов в мотоциклах не понимал абсолютно ничего. — Здравствуй, — начинает Рауль, а у Бори в голове уже вырисовывается проигранная партия, — как дела твои? Как здоровье? Выглядишь бледным? Главное, что Рауль пышет здоровьем, громко шумит липучкам на рукавах и едко улыбается. От этого у Хэнка сводит от злости и наматывающей паники скулы. Иррациональный страх накатывал всегда, когда он осознавал собственную беспомощность и принимал полное господство Кудинова над ситуацией. Собственные тузы обернутся шестерками, из-за которых Хэнку придется прогнуться не только под Рауля, но и под отца, напялив не фигуральные погоны на плечи. — Здравствуй-здравствуй, — отзывается весьма бодро и ровно, а сам теребит заусенец на пальце левой руки, — да вот курить хочу, умираю, не угостишь? — Боря в конце не может сдержать улыбки. Хэнк прекрасно знал, что Рауль не курит и в принципе ненавидит запах табака, но и хорошо помнил, что еще летом приучил таскать Кудинова с собой пачку сигарет и зажигалку. Так. На всякий случай. Летом он объяснял это тем, что не всегда может забегать беспалевно за сигами, а с деньгами у подростков только у Кудиновых и Бабич не было проблем. И Рауль покупал. Покупал целыми блоками. Филипп Морис с арбузной кнопкой. Он ничего не смыслил и в сигаретах, но каждый раз все равно отпускал шпильку в сторону Бориного вкуса. — Отойдем. Рауль уходит глубже, оставляет байк бесхозным, останавливается у ярко расписанного граффити гаража и тянется в карман за сигаретами. Хоть и мятая, но пачка оказывается совершенно новой. Боря не протягивает руку, он ждет, когда Рауль сам протянет ему сигареты. Всегда так было. Кудинов первый предлагал всё. — Так что решать с постами будем? В этот раз никто ему ничего не протягивает. Рауль держит Филипп Морис в левой руке и сам снова лезет в карман. Ситуация опять начинает накаляться. Такие мелочи заставляли Борю убеждаться в заведомом проигрыше. Ему придется выбрать кого-то одного. Отступать Кудинов не намерен. — Ой, держи, — наконец-то Хэнку протягивают пачку сигарет, которую он быстро выхватывает и крепко сжимает, проглатывая звериный окал Рауля на эту выходку, — не думал, что тебя прям, как узника, в темнице держат, — сам Кудинов перестает возиться с карманом черных скинни, достает пачку тонких сигарет собрания, закуривает и медленно затягивается, — были мысли, что это больше про психов, которые себе вены режут. Началось. Это было ожидаемо. Что-то подобное Хэнк разыгрывал у себя в голове, когда откинул кнопочный телефон после СМС от Рауля. Возможно, что-то такое ему даже снилось этой ночью. Рауль был предсказуем в своей пакости, но совершенно нечитаем, когда дело доходило до методов и способов воплощения этого в жизнь. Все, без исключения, ждут от него подлость, но даже представить не могут, как он будет выглядеть. Вдруг Кудинов просто забудет? Вот так просто. Ляжет спать, попьет водички, трахнется с парочкой двух девчонок и не вспомнит про обидчика. Только хуй там плавал. У этого парня была просто феноменальная память. Он сжимает зубами фильтр сигареты и сильно затягивается. Горло саднит, легкие раздирает от перегруза, а картина перед глазами усеивается черными пятнами. Вот они почти закрыли самодовольную физиономию Рауля. Такую бы установку от никотинового отравления еще и на уши, чтоб уж не слышать зла, не видеть зла и не говорить о зле. — Тебе виднее, — глупо парирует Боря, надеясь попасть хоть в одно из возможных яблочек психических проблем Кудинова, — у нас просто попытка рассказать предкам неудачная была, вот и все. С губ слишком просто слетают эти слова. Да, он слегка привирает. Окей, он весьма нагло пиздит. Зато реакция на лице Рауля проявляется слишком быстро и ярко. Его это задело. Прилично так. На обычно ехидном и злорадствующем лице отображается гримаса боли. Будто у Рауля скрутило живот, отказали все органы, и началась мигрень. Брови залезают почти что на лоб, который за секунду покрывается тысячей и одной морщиной, глаза лишаются возможности моргать, а губы вытягиваются в тонкую полоску. Это доставляет неистовое удовольствие, которое наваливается на Борю снежной лавиной. Почему-то он очень часто забывает, что Рауль как бы совсем чуть-чуть влюблен в него. Играться с чужими чувствами слишком по-скотски и совершенно бесчеловечно. Но разве Кудинов заслужил иного к себе отношения? Разве Хэнк не может быть тем самым героем, мстящим за души несчастных девочек, которые были слиты по воле Рауля? Не может нести знамя справедливости, когда дело доходит до его личных разборок? — Я так понимаю, что ты выбираешь слить порнушку с родной сестрой, а не мелкий инфоповод про нарика? — сигарета Рауля тлеет слишком быстро, хотя в переулке с гаражами нет ветра, — он что, сосет лучше? Что ты к нему так привязался? Пепел не успевает коснуться земли — сразу рассыпается на множество мелких серых хлопьев. Хэнк поднимает глаза на фильтр в дрожащих руках Кудинова и ждет, когда тот наконец-то догорит и обожжет Раулю пальцы. Пока все Кису считают "нариком", Боря в нем разглядел человека. Сначала они просто дружили с первого класса, как и все. Про Ваню ходило много слухов про деструктивную семью, безотцовщину и отсутствие финансов на обучение в их якобы крутой школе. Многое из этого было истиной. Киса рос и растет не самым послушным и примерным ребенком, но ведь он не монстр. Кто виноват, что он родился именно в такой семье? Будто они, дети из полных и обеспеченных семей, получаются идеальными. Нет. Это абсолютная ложь. У Кисы нет и половины того, что есть у большинства детей из их школы и у того же Хэнка, но это не мешает быть ему самым любимым и единственным. Из речи Рауля Боря также вычленяет часть про отсос. Какая глупость. Даже будучи в говно угашенным или пьяным Хэнк никогда не позволит себе так смотреть на Кису. Ваня — не просто сексуальный объект. Ваня — его человек. Его любимый и единственный. — Откуда тебе знать? — начинает Хэнк, пытаясь задвинуть агрессию и злость подальше, чтобы не начать распускать руки, — ты же никогда не любил по-настоящему, — горечь от табака оседает на языке, и он не стесняется сплюнуть ее на землю рядом с ботинками Рауля, тот даже не шарахается, — ты же сам про себя все знаешь, все слышал, — о да, слухи в их городке, как оказалось, всегда будут иметь большее влияние и значение для каждого, — бесчувственный и бессердечный ёбырь террорист, с которым все хотят что-то попробовать, но никогда остаться. Сигарета валится из рук Рауля. В этот момент лицо Кудинова выглядит слишком читающимся. Боря буквально может понять и впитать каждую эмоцию. — Хах, — выдыхает Рауль и судорожно лезет руками вновь в карман за сигаретами, — а Киса-то твой случайно не эксперимент? Не проба пера? Или что там в твоей башке, я не понимаю, — пачка валится на землю, но ее не спешат поднимать, — ты же сам говорил, что это все пройдет с годами. Теперь уже настает пора хмурится Хэнку. Он упускает момент, когда Рауль тянется к нему ближе. Кудинов проходится своим пахом об его, прижимается к груди и тянется шеей, хочет достать до лица. — Что это все подростковое, несерьезное и ненастоящее, помнишь? — Боря отшатывается, сигарета падает, и он упирается руками в чужую грудь, ставя преграду, — сука, как целовал меня, помнишь? Как волосы мои оттягивал? Когда глаза свои прикрывал, когда в рот кончал мне, ты, сука, со мной был, а не с этим ебучим торчком! Приходится попятиться назад. Хэнк не видит ничего позади себя, но ему это и не нужно. Главная угроза, проблема и просто ядерная бомба стояла перед ним со стеклянными от слез глазами, давилась обидой и пыталась его укорить. — Ты же ему никогда блять в жизни не расскажешь об этом, — Кудинов хватается за руки Бори, держит так крепко, что вот-вот те хрустнут, прорежут осколками костей ладони Рауля, и они разойдутся, — а про паблос? — он истерически весело выдыхает, и Хэнку становится страшно с этой резкой и быстрой перемены эмоций, — ах, сука, ты же будешь отмалчиваться всю свою поганную жизнь, лишь бы этого нарика не травмировать! Хэнк нагло соврет и себе, если скажет, что не боится рассказывать про свое админство Кисе. Тот пусть и не шибко умный, но моментами очень находчивый и сообразительный. Сложить два плюс два для него будет слишком просто, а считать кинутые в лицо факты и подавно. Боре стыдно. Нужно было с самого начала, с самого первого поста все рассказать. Разделить эту ношу с лучшим, в конце концов, другом, а не парнем, с которым решил попробовать. Рауль очень ловко и профессионально накидывает на него удавку. — Или что? Мне тоже вены порезать, чтобы ты на меня как на человека посмотрел? Кудинову медом что ли на эти вены намазано? Был случай и был. Это их с Кисой и еще парочкой человек дело, а не достояние Рауля, над которым тот может насмехаться. Неужели он взаправду не понимает, что человека в нем разглядеть мешают именно такие мелочи? Его холод, наигранная грубость, показная взрослость и опытность. Теперь еще и манипулятивность. Но Боря не малолетняя девочка, которая может на это купиться. Он не его мама с папой, поэтому не обязан терпеть и всматриваться в Раулевское дерьмо. — У нас был договор, я свою часть выполнил, выбор сделал, — диалог очень выматывал, а невидимая веревка постепенно натирала шею, — ты сам сказал или-или. В спортивках впервые за все время пачка сигарет неприятно упирается в бедро. Боря быстро залезает в карман, достает и протягивает ее дрожащему Раулю. Не оставляет у себя. Как раньше. — Прощай.

***

Марина ставит вымытую тарелку в сушилку, вытирает мокрые руки вафельным полотенцем и упирает руки в бок. С крана раздражающе свисает капля, которая скоро упадет и с противным звуком разобьется. Она наблюдает за ней некоторое время. Проходит секунда, вторая. Ничего не происходит. Женщина выдыхает, протягивает руку и пальцем смахивает каплю. Нет смысла оттягивать то, что у нее в планах уже очень давно. Телефон находится на полочке рядом с хлебницей. — Алло, здравствуйте, — начинает она и присаживается на скомканные простыни на диване, — это Марина Хэнкина, жена Кости Хэнкина, — голос больше был похож на тот, с каким обычно ей приходилось беседовать с классным руководителем, — Лариса, пожалуйста, не бросайте рубку. От этих уважительных формулировок, обходительности и страха спугнуть совсем немного воротит. Марина взрослая женщина, которая вынуждена наступить на горло собственной гордости, чтобы решить вопросы сына и проблемы, созданные мужчиной, которого она неделю назад не без любви и нежности называла мужем. Жизнь так легко и быстро меняется, а ей даже не нужно принимать в этом участия. Все произошло без нее. Слава богу хоть сын не оказался таким редкостным мерзавцем и обо всем рассказал. Горькая правда всегда лучше сладкой лжи. — Я хотела у вас спросить насчет Вани, — на том конце трубки чувствуется такое напряжение, что ухо начинает натурально стрелять будто при отите, — вы же уже знаете, какие отношения связывают наших сыновей? — в ответ тишина, Марина убирает телефон от уха, тыкает пальцем на экран, проверяя вызов, и включает громкую связь. Этот разговор должен был быть давно. Когда Ваня первый раз пришел к ним в гости. Когда Ване было около шести лет. Тогда маленький мальчонка жадно ел суп, горячо благодарил каждый раз, когда набирал новую ложку, и стеснялся отвечать на вопросы про «почему, Ванечка, ты второй день один дома ночевать должен?». Марина ведь все понимала, видела. Почему же раньше не решалась помочь? Что ее останавливало? Конечно. У нее был муж, дочь с начинающимся переходным возрастом и капризный сын. Хоть Борька оказался поумнее и посмелее. Он понял и смог дать Ване то, чего ему всю жизнь недоставало. — Слушаю, — из динамика вылетает неуверенный ответ, — да, я знаю про… про них я знаю, да. Какая скромная женщина. Возможно, когда-то и она сама была такой же. Скромной, тихой, внемлющей большому и крутому мужику. Только вот спесь быстро спала, розовые очки разбились, и брак по малолетке уже на третьем месяце беременности показался ошибкой. От спокойствия не осталось и следа. Большой крутой мужик оказался таким же глупым подростком. Марине нужно было поступать в университет, растить дочь, пытаться содержать быт, терпеть выходки молодого Хэнкина, нередко прикладывающегося к бутылке. Благо были ее родители в деревне, которые помогали с едой, и Хэнкины, устроившие наконец-то своего любимого отпрыска в школу тогда еще милиции. Начала расти Оксана, Костя захотел сына. Диплом пришлось защищать уже с большим животом. Беременность далась Марине легко, лучше первой, но к ребенку это не располагало. Она смотрела на сморщенный розовый комок с белым пушком на голове, как он ворочается в пеленках и кряхтит, но не испытывает умиления. Рядом маячил ужасно радостный муж с огромным букетом цветов, какими-то пирожными и совершенно не обращал внимания на ее уставшее грустное лицо. Оксана была ее отдушиной. Марина приходила к ней в комнату, играла в куклы, шила одежду для пупсов, пила невидимый чай из пластмассовых чашек и сидела на полу, выслушивая все детские хлопоты. Ей было плевать, что в другой комнате в люльке спит собственный ребенок. Она его не хотела. Его хотел Костя. Так могло продолжаться еще очень долго, муторно и много. Но Марина увидела, как во дворе с коляской гуляла женщина, которая радостно лепетала над ребенком, корчила рожицы, что-то пыталась объяснить на детском языке, и как довольно и весело на это отвечали. Она перевела взгляд на Борю, который уже хорошо набрал вес, был пухлым карапузом и любопытно рассматривал все вокруг. Ребенок же не виноват, что у него такие родители. Зачем его подвергать такому горю? Быть сиротой при живых родителях. Милый белокурый карапуз с голубыми глазами за секунду стал центром вселенной. Он ее ребенок. Ее дети самые лучшие в мире. Она сделает все, чтобы они были счастливы. В этот день они впервые встретились и поговорили с Ларисой. На тот момент еще совсем молодая девушка показалась слишком счастливой для человека, от которого ушел парень на первых месяцах беременности. И ведь именно от нее Марина услышала слова про горе и невиновность ребенка в проблемах родителей. Что же случилось с Ларисой за семнадцать лет? Она сломалась? Все же было хорошо. Утренники в детских садах, где у Вани был один из самых красивых костюмов, обязательная и очень аккуратная просьба к Хэнкину снимать еще и ее сына, потому что камеры у них не было, а запечатлеть момент хотелось. А ведь Марина ни разу не видела Ларису на родительских собраниях, хотя Ванька тот еще бедокур и шалун. Все поменялась с похода их детей в школу. — Я не имею ничего против их отношений, — честно говорит Марина, комкая свободной от телефона руке простынь, — а ты, как мне сказал Боря, имеешь, — кулак на ткани сжимается сильнее, а по пустой комнате разносится очередной жалобный вздох из динамика, — мне неинтересны твои отношения с моим мужем, меня больше беспокоит Ваня, которого вы хотите закрыть в дурдоме. Если ей не удалось устроить свое счастье, то она никому не позволит лишить счастья своего сына. — Что вы хотите? Марина усмехается Ларисе в трубку. — Я хочу, чтобы после выписки из больницы Ваня жил со мной и моими детьми, — она отпускает мятую ткань, отключает громкую связь и прислоняет телефон к уху, — его здесь любят и принимают любым.

***

В портфеле тяжело болтается полторашка флеша, жвачка во рут быстро теряет вкус из-за активной работы челюстей, а ноги быстро шагают в сторону больницы. Хэнк волнуется. Он не видел Кису четыре дня, но жуть как успел соскучиться. Ситуацию разгонял еще факт того, что все это происходило в бесконечном стрессе и ограничениях. Весь мир встал против них, и только мама смогла стать тем самым лучом света в темном царстве. Те силы, которые она смогла придать Боре, нельзя было сравнить ни с чем, что когда-либо было в его жизни. Он чувствовал себя почти космонавтом, который сможет не долететь, а допрыгнуть до луны, и никто не способен будет ему помешать. Больница старенькая, с покосившимися лавочками во дворе, обшарпанными стенами, деревянными окнами и абсолютно убогой выцветшей вывеской. Боря тут был первый раз и смущался отталкивающим масштабам строения. Не хотел бы он тут оказаться. Внутри все было чуть более прилично. Ожидаемо пахло болезнью, затхлостью и старыми людьми из очередей. Такой душок исходил еще от импровизированной кровати отца в гостиной. Утром Боря тише мыши прокрался в коридор и вышел из квартиры. Еще ночью они договорились с мамой, что она прикроет за ним дверь, а на отца даже и не взглянет, если он посмеет задавать вопросы. — Здравствуйте, — улыбается пожилой даме в регистратуре Хэнк, — мне бы узнать, где Иван Кислов лежит. Он пытается выкрутить обаяние на максимум, как его учил Киса. Улыбочка деснами и сверкающие в мольбе глазки. Хоть бы получилось. — А ты с какой целью интересуешься? Хваленое советское воспитание. Ни здравствуйте, ни до свидания. — Это друг мой близкий. Женщина смотрит из-под опущенных очков на него и не скрывает враждебности. Чего такого-то он успел натворить, что к нему такое отношение? Главное перетерпеть и не спорить. — Такой близкий, что ты о нем только сейчас, спустя неделю, — это была ложь, неделя еще не прошла, и Боря стискивает зубы, — задумался, — она усмехается тонкими губами, выкрашенными в убогий перламутровый розовый цвет, — неудивительно, что он руки себе режет с такими друзьями. Какое ей вообще до этого дело? Это произошло с ней или ее внуками? Нет. Так пусть прикроет своей поганый вонючий рот и просто будет выполнять свою работу. Давать характеристику она ему будет. Боря тоже может ее портрет личностный составить, только вот есть риск, что после этого старушку отвезут на минус первый этаж. Как его начинает все раздражать. В противовес своим словам с ноткой пассивной агрессии и отказа женщина начинает рыться в каких-то бумажках. Есть шанс, что этот поток нескончаемой любезности, радушия и эмпатии кончился? Ему сейчас скажут, куда идти, он натянуто улыбнется и даже не забудет поблагодарить, в мыслях проклиная бабульку? Как-то не верится. — Так он выписывается сегодня, — грузные руки плюхаются на стол, упираясь локтями, — в десять утра, потом в дурдом. Как этот комок злобы вообще посадили сюда? Приходится снова проглотить и впитать, зацепившись больше за первую часть предложения. Ваню сегодня выписывают. — Его выписывают? — женщина раздраженно кивает и что-то собирается сказать, но Боря ее опережает и перебивает, — его отсюда, с этого выхода, будут забирать? На него смотрят как на дурака. — А ты здесь где-то еще двери видишь? — А к нему можно? — Нет, мальчик, нельзя, — становится понятно, что больше ценной информации ему не получится узнать, — вдруг он еще с собой что-то сделает? — если в больнице весь персонал состоит из подобных личностей, как эта бабка, то было бы чудом что-то с собой не сделать, думается Хэнку, — выписываем только лицу, несущему за него ответственность, все, иди отсюда. Он слушается и уходит на лавочки. Всего-то подождать около часа. Время тянется ужасно медленно. Хэнк успел изучить все информационные вывески, прогуляться во дворике и поругать себя за вчерашнюю оплошность с Раулем, когда отдал ему пачку сигарет. Киса сто процентов захочет выкурить сигарет пять после выхода из этого злополучного местечка. Все тут было какое-то угнетающее, но он сомневается, что существуют жизнеутверждающие больницы. Это было бы какой-то насмешкой что ли. Как красивые и яркие школы. Что-то инородное. Ненормальное. Курить хотелось и самому. Он проверяет время на кнопочном телефоне, отписывается маме с крайними новостями и возвращается внутрь. Особо ничего не изменилось. Все те же на манеже. Только бабка из регистратуры смотрит не злобно, а устало. Запыхалась родная. За почти час она только и делала, что на всех ругалась, обсасывала свои ногти и рачки, которые в обычное время Хэнк называл поминальным, и переворачивала трубку телефона. Тяжелая работа. С верхних этажей слышится возня и благой мат. Кажется, Хэнк дождался. Киса с криво надетой футболкой бежит вниз по лестнице, кричит что-то оскорбительное санитарам и пытается показать фак, но руки у него туго забинтованы и почти не двигаются. Волнение накрывает усталость лавиной, и вот у Бори снова дрожат коленки. Вот он. Киса. Живой. Такой же борзый и громкий. На подкашивающихся ногах он не стесняется бежать к нему, почти поскальзываясь на удивительно чистом полу. Быстрее. Еще быстрее. Возможно, это крайние минуты их встречи. А потом Ваню… плевать. Нужно быть здесь и сейчас. С «потом» они как-нибудь разберутся. — Киса! — кричит Хэнк через весь коридор, перекрикивая всех окружающих, — Кис! Расстояние сокращается, сам Ваня уже несется к нему со всех ног. В груди сердце бьется с такой силой, что Боря может слышать его в голове, и он уверен, что это не из-за внезапной кардио нагрузки. Ваня. Его. Живой. Перед ним. Буквально парочка метров. — Хэнкалина! Киса оказывается быстрее. В одно мгновение Хэнк чувствует сильный удар всем телом и жмурится от счастья, когда понимает, что в него влетел Ваня. Картинка перед глазами плывет разноцветными кляксами. — Хули ты плачешь, долбоеб, — ругается Киса, а сам утыкается куда-то в шею, и Боря чувствует влагу, — я обнять тебя не могу, у меня тут… беда, короче, — он шмыгает и продолжает приглушено бубнить, — ну вот я из-за тебя теперь тоже плачу, сучонок! Как же давно Хэнк не слышал этих ругательств, этого голоса и не ощущал тепло чужого тела. Боря впивается в Ваню руками так крепко, что слышится возмущенный писк. Не отпустит. Никогда. Ни за что в жизни. Он поглаживает выпирающие лопатки, проходится по позвонками и чувствует сопротивление. — Все, все, Хэнк, дай подышать хоть свежим воздухом, а то у меня в палате только парашей какой-то пахло. Они улыбаются и тихо смеются. — Да тут не лучше, — после добавляет Киса, рассматривая лицо Хэнка и забавно корчась от запаха, — давай еще раз обними, а то я как ебучая мумия блять. Руки подрагивают. Переизбыток эмоций выливается не только из глаз, но и красноречиво демонстрируется всем телом. Боря неловко протягивает руки и окольцовывает ими торс Кисы. Худенький. — Тебя тут вообще не кормили? Тощий кошмар. — Спасибо, бро, за комплимент, — ругается Ваня и приподнимает руки в попытке объятий, — бля, не могу, руки пиздец. Боре хочется расцеловать Ванино лицо, поднять его на руки, убежать с ним, спрятаться и жить-жить-жить. Обрабатывать раны, поглаживать спину, лежать вместе на кровати, сидеть на полу и есть чипсы, готовить макароны с фаршем и пить пиво из банок. Это он. Его Ваня. Живой. В силах Хэнка сделать его счастливым. Вылечить и не допускать впредь таких ситуаций. — Да отъебитесь вы от меня! Я тут мамку подожду, не сбегу никуда, — кричит Киса санитарам и тянет Хэнка в сторону лавочек, — ужас блять, шакалы ебучие, будто я реально псих. Последнее слово режет слух. Их воссоединение не перенесло никого в выдуманный Борей пузырь с чипсами и пивом. Проблема с психбольницей никуда не делась, она так и осталась. Сгущала тучи, закрывала солнце и марала светлые краски черным цветом. Ваню же заберут. На месяц, два, полгода, год. Боря даже не знает, когда, где и сколько Кисе придется лечиться. Ваня ловит смятение в глазах Хэнка и обращается к нему: — Похуй, давай пока не будем об этом думать. Легко сказать. По Кисе видно, что он сам начинает загружаться по этой теме. — Че ты там принес? — кивает он на рюкзак, — расчехляйся, ёпта. Боря отвлекается и снимает с плеч рюкзак. Он достает полторашку флеша, крекеры тук со вкусом сыра, любимые Ванины, контейнер с бутербродами от мамы, которые они вчера ночью вместе приготовили, и батончики ротфронт. — Ебать у нас тут поляна, — Киса протягивает забинтованные руки и грустнеет, — придется тебе романтично поить и кормить меня, я пока не алло. — Да хоть каждый день, мне помогать тебе и ухаживать за тобой только в радость. В этих словах нет ни капли иронии, лжи или сарказма. Нет смысла больше что-то скрывать, скромничать, фильтровать речь и откладывать на потом. Произошедшее в очередной раз доказало Боре, что лишать себя так бессовестно и глупо возможностей, шансов и моментов просто непозволительно, когда живешь один раз. Они оба живут один раз. Они оба имеют право на любовь и счастье. Киса смущается. Хэнк понимает это по дрогнувшим пальцам и красному лицу. — Ну ты Ромео, — он усмехается и открывает рот навстречу толстому бутерброду с жареной колбасой, — смущаешь меня блин, собака. Этот момент хочется навсегда сохранить в памяти. Растрепанный Киса с перебинтованными руками, со страшными синяками под глазами и истощенным видом. Боря сам весь взлохмаченный, потный от томительного ожидания, неизвестности и отошедшего прошлым вечером страха за свое и Кисино будущее. С последним все было пусть и не так понятно, но ясно точно, что мама сама готова рвать и метать за Ваню. У них был туз в рукаве. У них была колоссальная поддержка. Боря полностью готов наступить на горло отцовской тирании, пропустить мимо ушей замечания, разглагольствования о разочаровании и не мужском поведении, плюнуть в лицо сложившимся устоям, которые ведут не к понимающей и любящей семье, а абсолютной пустоте и огорчениям. Глаза Вани в восторге расширяются, он мычит от удовольствия. Как ребенок. Хэнк аккуратно держит бутерброд, следит, чтобы ничего не попадало мимо рта и никак не мог оторваться от такого довольного Кисы. Тот жадно и быстро кусает, голодно жует и глотает. Все же хорошо, что мама настояла на бутербродах, а Хэнк ее после недолгих уговоров послушал. Ему вообще предлагали сварить суп, намять картошки и налепить котлет, но времени на полноценный комплексный обед у них вчера не было. — Это мы с мамой вчера тебе делали, — кивает на бутерброд в руке Боря, — она очень переживает за тебя. Киса застывает, испуганно смотрит на Хэнка и громко глотает. — Моя мама на нашей стороне, она все знает, — от этих слов что-то расцветает внутри и наполняется жизнью, — после твоего лечения мы тебя забираем к нам. — А как же твой отец? — он прокашливается и слегка отстраняется, — в смысле забираете меня к вам? Хэнк понимает чужое смятение и смущение. Они решили все без него, ничего не спрашивали, и за это ему немножечко стыдно. Вываливать подобную информацию после случившегося неподготовленному никак Кисе весьма жестоко. Однако время у них на исходе, решать нужно было быстрее. — А мать моя? Рукой, которую он положил Ване на ляжку, Боря чувствует, как тот напрягался. Не может же Киса сейчас отказать? Эта идея безусловно требует больше времени на размышления и взвешивания всех «за» и «против», но разве легко действовать головой, а не сердцем, когда дело касается любви? Хэнк был настолько сильно вчера окрылен, что совершенно забыл подумать. Ведь действительно. Их отношения это не нечто крепкое и давно сложившееся. У них есть многолетняя дружба, но ведь никто из них не уверен, что ее удастся сохранить после признаний с соплями и слезами, забыть всю ту мимолетную нежность и беспокойство и игнорировать факт того, что об этом знают их родители. Они оба не могут быть уверены в завтрашнем дне. Боря зовет Кису к себе в семью, фактически предлагает жить вместе, хотя совсем недавно сидел на кухне в квартире Вани и утверждал, что не знает и не понимает, как себя вести в подобных отношениях между двумя парнями. Киса часто слетает с тормозов, совершает противоречивые и вредящие ему самому поступки, забивает большой и толстый на мнение окружающий, однако сможет ли он вот так просто отказаться от семьи, в которой вырос? Ванин похуизм был защитной оболочкой, разрушающейся в одно касание близких ему людей, той самой маской, с которой принято выходить в люди, а на деле он был мальчишкой, выросший без материнской ласки и любви. Почему Боря так уверен, что именно он сможет помочь? Взять и по щелчку пальцем избавить Кису от ментальных проблем и комплексов, заменить мать и дать недостающую любовь и ласку? Теперь напрягается еще и Хэнк. — Если ты не хочешь или не готов, то можешь просто сказать нет, я все пойму. Поймет, но не сможет принять до конца. Боря ведь тоже ребенок, у него тоже обострены эмоции и чувства подростковым максимализмом и тоже хочет, чтобы было так, как он хочет. Отказ Вани будет ударом, сильным, неприятным и безумно болезненным. Да, ему повезло намного больше — у него есть понимающая и любящая мама и, прости господи, отец. Хэнк не сможет всецело понять чувства Вани, разобраться в его мировосприятии семьи, но он готов делиться. Учиться. Слушать и слышать. Его мама поможет им обоим. В этом нет сомнений. — Что ты такое говоришь? — неожиданно выдает Киса со слезами на глазах, — как я могу отказаться от тебя? С губ слетает громкий выдох облегчения. Киса сделал свой выбор. Он выбрал Хэнка. Хэнк облизывает неожиданно высохшие до боли губы и лучезарно улыбается.

***

Наполненность желудка впервые за пару дней размазывает Кису окончательно. Жутко клонит в сон, но отвлекаться от Хэнка не хотелось. Он уже как-то раз прикрыл глаза, пошел на поводу у слабого организма, отключился, а проснулся в холодной палате под шерстяным одеялом. Нельзя. У них слишком мало времени. По коридору постоянно проходят люди, не обращающие на них никакого внимания, и санитары, которые не сводят с них глаз. Их можно понять, они пытаются выполнять свою работу, следят за все еще являющимся их пациентом Ваней и держат наготове шприцы с чем-то очень неприятным. Но неужели у них не было и мысли, что Киса тут по ошибке? Психом он себя точно не считал, поэтому излишнее внимание вызывало только раздражение и в глубине души оскорбляло. — Ты как от отца сбежал? Молчание никак не напрягло, но Ване отчего-то очень хотелось послушать голос Бори. Возможно, это из-за осознания скорейшей разлуки, которая может продлиться очень долго. Ну либо же Киса очень влюблен и соскучился. Скорее, все вместе. — Он в ночной был, сейчас отсыпается, — Хэнк говорит тихо, почти еле слышно, — да и мама подсобила, сказала, что если тот хватится, то она с ним разговаривать не будет. — Мировая женщина, — комментирует Киса и все никак не может избавиться от сонливости. Он зевает с широко раскрытым ртом. Все же дело было не только во вкусной еде, но и в лекарствах, которыми его пичкали. По времени сейчас кончался завтрак, затем приходила медсестричка, ставила капельницу, а после Ваня уже сладко спал. Киса поворачивается к Хэнку и осматривает с кончиков волос на голове до носков грязных тряпочных кед. Вот бы сейчас прилечь Боре на грудь. Теплую, родную. Он пришел к нему в своем излюбленном синем трешере, который они вместе покупали ему в смешных ценах. В обычное время Ваня бы не поскупился на издевки и шуточки, но не сейчас. — Бро, те ок будет, если я, — подбирать слова внезапно становится сложно, — короче, если я прилягу на тебя? Говорить и предлагать такие вещи было очень неловко. Будто они пидоры какие-то. А Киса с такими просьбами вообще будто девчонка пубертатная, которая ни разу в жизни не целовалась и у которой от прогулки за ручку уже влажно между ног. Нет, они, конечно, любят друг друга и все такое, но не так, как это делают все остальные. У них же это все супер глубокое и искреннее. Здесь нет места пошлости и обману. И лечь на Хэнка Ваня хочет из-за желания ощутить крепкие мышцы, вдохнуть аромат парфюма и представить нечто очень развратное, а потому что соскучился и хочет почувствовать любовь, но никак не страсть. Боря кивает и разворачивается так, чтобы Кисе было удобнее лечь. — Только ты это, следи, чтобы я не уснул, не хочу проебать момент. Киса был абсолютно прав — Хэнк очень теплый. Перебинтованные руки лежат на Бориных, которые тот умостил на его впалом животе. Хоть бы не бурчало и не бурлило ничего. Иначе Ваня умрет от стыда. Никакого парфюма он не чувствует, только запах дома и кондиционера для белья, которым обычно пахнет все в квартире Хэнкиных. От мыслей он не подсознательно прикрывает на пару секунд глаза. Через какое-то время это будет и его дом тоже, а от его вещей будет пахнуть кондиционером. Что-то внутри скручивается в тугую спираль. Такое обычно происходит, когда Кисе говорят что-то хорошее, но это что-то надо подождать. Он еще всегда складывает по своему методу недели и дни, чтобы вычислить, когда нахлынет тревожность с волнением, а когда будет откат и придется мучиться за десять минут до выхода, потому что резко перехотелось. — Кис, — зовет его Боря, но ему как-то слишком тяжело поднять веки, — Кис, вставай, тут… И он понимает, что «тут» явно кто-то нехороший. У Хэнка быстрее стучит сердце и напрягается пресс. И вот тяжесть рук пропадает. — Тут мама, Ванюш, вставай, — от женского голоса Ваня морщится. Больничный свет больно ударяет в глаза, а тело отзывается болью, когда он слишком резко отлипает от Хэнка. Их сладостное забвение подходит к концу, и начинается казнь через материнские слезы, пустые разговоры и разлуку с Борей. Блять. Надо было сбегать из палаты раньше. И лучше в окно. Он встает с лавочки и его ведет, потому что в глазах на секунду темнеет. Хэнк подставляет руку и помогает. — Нам бы лично поговорить, Ванюш, — зрение нормализуется, и Киса наконец-то может видеть почти серую мать с заплаканными глазами, — пожалуйста. Что такого интересного нашла на полу его мать, Киса не особо понимает. Ей что, стыдно перед Хэнком? Или пред ним, может? Все семнадцать лет ее ничего не смущало, а тут внезапно чувство стыда появилось. Поздновато как-то. — У меня нет секретов от Бори, он остается с нами. Или же она испугалась, что Хэнк услышит, как он с ней общается? Дак пусть слушает. Это же его в первую очередь характеризует с не самой лучшей стороны, да и чего там Боря не видел и не слышал. Если бы Хэнк стал свидетелем их недавних разговоров, то в жизни бы не посмел усомниться в нем и спросить, желает ли Киса с ним жить. Женщина мнется, и Ваня мысленно считает про себя, чтобы не сорваться. — Ты хотела говорить, так говори, — они отходят от лавочки, и Киса задвигает Борю себе за спину, — если нечего сказать, то позволь мне тогда лучше провести это время до каторги с любимым человеком, — с наигранной вежливостью говорит Ваня. — Скоро приедет папа Бори, он нас отвезет в другую больницу. Хэнк за спиной шипит тихое «блять», и Киса с ним абсолютно согласен. Еще этого тут не хватало.

***

Константин Анатольевич будто бы появляется из ниоткуда. Еще мгновение назад Боря стоял за спиной Вани, кусал щеки от осознания того, что сюда заявится отец, как тот сразу же материализовался. Черт бы его побрал с этими ранними подъемами. — Здрасте, Константин Анатолич, — говорит Киса хриплым голосом, — не думал, что и вы меня встречать приедете, — он снова заваливается к стенке из-за недостатка сил, и Хэнк подлетает к нему, чтобы поддержать, — так мы куда? В дурку или сразу к вам, в обезьянник?  У самого Бори слова куда-то испаряются. Из коридора больницы он попадет обратно к себе в комнатушку, где сидел почти безвылазно все эти дни. Как и тогда, сейчас он не испытывал страха перед отцом. Нет. Он ощущает, что его медленно, но верно наполняет безысходность. Боря верит в слова матери, но почему-то они больше не действуют с такой же силой, не внушают столько уверенности. Отец имеет больше влияния и власти. Отцом двигает злоба, которая всегда будет мощнее добродетели. — Боря, отошел от него, — сквозь стиснутые зубы выплевывает отец. Нельзя поддаваться. Боре уже пора бы научиться самостоятельности и твердости характера. Он должен бороться за себя и за любимого человека, у него не будет второго шанса. Вселенная просто не позволит ему так обосраться два раза подряд. Хэнк перехватывает Кису и крепче прижимает к себе, отворачивая его лицо от родителей. Своими слабыми руками Ваня стискивает его в объятиях, ему наверняка очень больно и неудобно, но это как никогда придает Боре силы и смелости. О как. Вот как оно работает. Он видит, как отец подрывается к ним, но свои рук не расслабляет, как и Киса. Пусть только попробует. Единственное, что сейчас останавливает Хэнка от побега — за них несут ответственность другие взрослые люди, против которых невозможно идти по закону, и Ваня не может избежать психиатрического вмешательства в свою жизнь, мозг, сознание, душу и документы. — Блять! Боря! — уже натурально прикрикивает на него отец, когда видит и понимает, что слушаться его никто не намерен, а распускать руки при других людях непозволительно, — Я тебе что сказал! Они все закрыли его отца в клетке. Внутри взрослого мужчины сейчас борются два постыдных аспекта происходящего: позорное поведение сына, его непослушание и демонстративное не двусмысленное обжимание с другим парнем и невозможность все это прекратить более действенными методами. Он не может орать во всю силу, кидать и ломать вещи, бить Борю и Ваню. Здесь другие люди и Теть Лариса. Если в нем остались хоть капля мужества и здравого смысла, то он найдет в себе смелость уйти и оставить их всех в покое. Наконец-то оставить бедную Теть Ларису, которую по-хорошему точно надо бы отправить на психологическое обследование и дальнее лечение. Отвязаться от него и Кисы, которые ничего плохого Константину Хэнкину не сделали. Дать свободу маме, которая жила под тиранией все эти годы и не смела сказать что-то против, потому что вышла за «идеального» мужчину и «примерного» семьянина. Все плохое и разрушительное происходит исключительно по вине его отца. — Я твоего пиздюка в тюряге закрою, ты меня поняла? — переключается с подростков на женщину Константин Анатольевич, — чтоб твой и пальцем не смел трогать и портить моего сына! — говорит и идет к выходу. Теть Лариса срывается с места и бежит за отцом. Как же это отвратительно смешно. Хэнк усмехается, сжимает Кису еще сильнее и целует в макушку. Угрозы отца, как и его слова, часто уходят в небытие после первой скуренной сигареты и выпитой рюмки водки. Так будет и сейчас, Боря в этом уверен. Родителям нужно смириться и перестать пытаться излишние контролировать и что-то менять. Не поможет. — И че нам делать дальше? — спрашивает Киса, слегка отстраняясь и корчась от боли в руках, — им меня еще в дурку везти. Хэнк смотрит на уставшее и изнеможенное лицо с покрасневшими глазами, улыбается и говорит: — Моя мама пока будет с документами разбираться и готовить всякое, — своей рукой он берет Ванину и аккуратно переплетает пальцы, — а я просто буду сухари тебе сушить. Ну и ждать, пока ты откинешься. И любить. — И я, — тихо бурчит Киса, смущенный чужими уверенностью и спокойствием. — Что-что? — по-доброму издевается над ним Хэнк. — И я люблю тебя, ментеныш.