подслушано Коктебель

От запаха крови мутит, руки прошибает странной тянущей болью, в глазах вспышками темнеет, а Хэнк, прижимающийся так сильно и так близко, ощущается слишком тяжелым и легким одновременно. Кисе хочется скинуть с себя чужое тело, но что-то внутри категорически запрещает ему это сделать. В висках оглушительно звучит кровь, которую с невероятной скоростью гоняет сердце. Ваня не совсем понимает, что сейчас произошло, и почему сознание так быстро покидает его тело. Все мысли испарились из головы, когда на пол упал канцелярский ножик. Это последний звук, который он смог услышать и распознать за последнюю минуту. Киса перестал злиться, беспокоиться и давиться разочарованием, когда почувствовал на себе руки Хэнка. Это было последнее, что он смог понять. Пусть голова была абсолютно пуста, он осознавал, что ни в коем случае отпускать Борю нельзя. Иначе все вернется. Все будет по новой. С самого начала. Утром его снова спросят про наркотики, днем в тишине он будет идти в молчании и тягостном ожидании, чуть позже придется переступить порог собственной квартиры, взять учебники и проклятый канцелярский нож, услышать возню в комнате, увидеть полуголую мать с мужчиной, который недавно ловил тебя с закладкой, поучал и отчитывал, и который в конце концов был отцом самого близкого человека. Киса громко и тяжело пытается вобрать в легкие воздух. Не получается. Ему становится страшно. Он цепляется за Хэнка, и левую руку простреливает такой болью, что аж темнеет в глазах. Снова. Рот открывается в немом крике, но у него не получается выдавить из себя ни звука, только хрип. Вновь ему приходится расплачиваться за свои импульсивные решения и ошибки. Это же все является следствием его собственной глупости, детского страха, трусости и слабости. Он не смог быть хорошим сыном для своей матери, чтобы она хотела жить с ним, а не в бесконечном поиске себя и своей личной жизни. У него не получилось избежать дурного влияния плохой компании. Он пошел у них на поводу и поверил в ложную истину, что вещества помогут сделать жизнь лучше. Нихуя. Трава с таблетками только усугубляли события недавних лет, выворачивая наизнанку и заставляя плакать. Киса очень много плакал последнее время. Господь Бог решил отыграться на нем, но за какие грехи? Он же просто ребенок, которому не досталось родительской любви. Да, он плохой сын, ужасный друг и, как оказалось, проблемный любовник. Но Киса же может поменяться. Он готов перелопатить себя с головы до ног, найти ту самую ниточку, за которую сможет зацепиться, и вылезти из этого зловонного болота. Эта жизнь тоже не доставляет ему никакого удовольствия. Мыло перед глазами становится невыносимым, а шум в висках провоцирует головную боль. Ему резко так легко и хорошо, что он в сладостном забвении закрывает глаза.

***

Руки дрожат от беспокойства, которое перерастает в животный страх. Боря крепче прижимает к себе ослабевающее и тяжелеющее с каждой секундой тело Кисы и с ужасом осматривает вытекающую кровь. Она обильно впитывалась ему в толстовку, из синей становилась бордовой, пачкала белую кожу, оттеняла синеющую Ванину, и липла так, что Хэнк даже не мог поудобнее осесть на пол. Будто Киса сросся с ним. Прилип. Он брезгливо дергает плечом, когда чувствует взгляд отца и Теть Ларисы. Они наверняка ругаются, обвиняют друг друга, но Боря ничего этого не слышит. Единственное, что сейчас у него получалось — согнуться до треска в позвоночнике и вслушиваться в дыхание Кисы. Перед глазами был нуарный калейдоскоп, где приятные воспоминания прожитых дней разбивались на острые треугольники и собирались в уродливые картинки, а также жужжали несуществующие мошки, царапая глазные яблоки. Такой перегруз в теле ощущался впервые после ОГЭ, когда пришли результаты по математике, и ему не хватило одного балла до четверки и красного аттестата. Те же ощущения, та же прошибающая дрожь и тот же холодный пот на висках. — Кис, — он зовет его совсем тихо, шепчет на самое ухо, — ты как? Киса пытается притянуть его ближе к себе, хватается израненной рукой и в это же мгновение корчится от боли. Эта слабая попытка почти не ощутилась физически, ее Хэнк больше считал на эмоциональном и чувственном уровне. Боря был уверен, что если они отстранятся хоть на миллиметр, то Ваня навсегда закроет глаза, уйдет в вечность и бросит его одного. Такого не могло произойти. Они же слишком молодые. Даже нет, не так. Слишком юные для смерти. Ни он, ни Киса еще не приблизились к той самой красивой молодости из сохраненок, не сдали ЕГЭ, не сожгли надоевшие сборники по подготовке к итоговому сочинению и тетрадки от репетиторов, не провели совместное лето на даче, не купались весной голыми в бухте и не прожили ту самую совместную жизнь, которую ему обещал Ваня на кухне позавчера. По щекам катятся слезы, а из Кисиных рук вытекает все больше крови. Откуда только в нем столько? Всегда же хвастался, что поджарый и сухопарый, что состоит на девяносто процентов из мышц и десяти жира. Боря смотрит на закатывающиеся глаза, вываленный язык и в ужасе переводит взгляд на раны. Это точно нельзя будет просто крепко затянуть бинтами. Кисе точно надо в больницу, ему нужно помочь. Если нужно, то Хэнк всю свою кровь отдаст, вольет ее в Ваню, ему не жалко. Жалко только, что за эту парочку дней, что они пытались построить что-то похожее на отношения, гадости было больше, чем всего остального. Грязная и мрачная лирика тягуче заполняла вены с капиллярами и проникала в мозг. Боря же мог нормально поговорить. Не давить. Просто спросить про наркотики, не обвинять, а узнать причину. Поиграть в ебучего психолога. Боря же мог встать на сторону любимого человека, который готов принять его всецело и без осуждения ради того, чтобы прожить их совместное будущее, а не отца, который о семье в этот момент даже и не думал. Как и Боря не думал о том, что его слова могут ранить Кису сильнее действий матери. Киса готов был бы выбирать Хэнка каждый из разов, но Боря этого сделать не смог. Стыд заполняет сознание и притекает к кончику пальцев ног. Как же он проебался. — Почему вы стоите? — Боря перекрикивает ругающихся за спиной взрослых, — почему вы не вызываете скорую? — Ага, чтобы нарика твоего прям отсюда сразу в психушку положили? Слова отца пробуждают в нем нечеловеческую ярость. Как он мог выбрать его? Как он мог встать на сторону человека, который так относится к жизни ребенка? Как его могла выбрать Теть Лариса, зная, как Хэнкин старший ненавидит ее сына? Почему вообще этот человек является его отцом? О какой семье мгновение назад думал Хэнк, когда говорил что-то Кисе про отца? Какое он вообще теперь имеет право говорить об этом, когда собственный оказался таким гнилым и погнанным? Ему век просить прощения и никогда не заслужить. В защитника семьи он блять решил поиграть. Распушил перья. А точно ли он может называть семьей того, кто предал их, уничтожил собственного сына и его любимого человека и при этом стоит и ничего не делает? Так ли хороша эта правильная и естественная любовь между женщиной и мужчиной, если второй так смеет поступать с первой? Ген ментовства и предательства Хэнк впитал в себя не с молоком матери, а с крепкой затрещиной отца в пять лет. Разве его мама заслужила такого отношения? А Теть Лариса? А он и истекающий кровью Киса? — Да, и меня с ним заодно пусть положат, — кричит на отца Хэнк и упускает момент, когда Ваня окончательно закрывает глаза, а тело становится тяжелым раз в сто, — тебе что, Теть Лариса не рассказала еще? Ах да, вы же другим заняты были. Накатывала самая настоящая детская обида. Его отец не может быть его семьей. Пусть он обувает и кормит, но он не заботится и не пытается понять. Пусть знает все. Пусть тоже хлебнет горечь разочарования, а не уйдет из ситуации в белом пальто. Ибо его семьей стал Киса. Тот самый, который мог вправить кулаком мозги, а сквозь не обидные шутки и задирки поддержать и искренне порадоваться. Тот самый, который выбрал бы его при любом раскладе. Тот самый, который сейчас дышал еще тише. — Если вы не вызовете скорую, то я порежусь вместе с ним, и вы похороните нас вместе, — голос дрожал, как бы то ни было, но страх никуда не отступал, — потому что я люблю его. Константин Анатольевич как-то грязно и громко матерится, а Теть Лариса с новой силой начинает заливаться слезами. Толку то от ее истерик и отцовской ругани? Их связь уже состоявшийся факт, который ни одна больничка в мире изменить не сможет. Лучше бы родители себя туда отправили, а не угрожали психушкой подросткам, которые только учатся по-взрослому жить. От этих мыслей и свершившегося признания его пробивает на хриплый грудной смех, смешивающийся сразу же со слезами. Свой телефон был далеко, а отпускать Кису ни за что было нельзя. Только в руки врачей. Боря не позволит отцу или Теть Ларисе хоть пальцем трогать Ваню. Хватит. Ни за что в жизни.

***

— Ванюш… — Я не хочу с тобой разговаривать, — шипит Киса и отворачивает голову к окну. Тело до сих пор ощущалось безумно инородно, а крепко забинтованные руки лишали любой возможности перевернуться. Он был слишком слаб, и это приносило ему массу неудобств. В первую очередь перед медицинским персоналом, который состоял из преимущественно молодых медсестричек, меняющих ему утку и капельницу. Это было нереально позорно. Такой откровенно глупый поступок повлек за собой ежедневное унижение по пять минут в день, стремный разговор с врачом, требующим ему объяснить причину Кисиного поведения. Знал бы он сам. Проще было бы сказать, мол, да, я псих, который захотел себе вскрыть вены. Но ни в коем случае не вдаваться в подробности. Зачем? Если с ним такое близкие люди сотворили, то как вонючий старик с рыжими умами от постоянного курения крепких сигарет исправит ситуацию? Справку выпишет, чтоб потом в армейку не идти? Так его и без этого скоро увезут в психиатричку. Он лежал тут три дня, в течение которых не произошло ничего интересного. Мать не приносила ему телефон, отнекивалась и все никак не могла ему признаться, что Ване общаться с Борей теперь никак нельзя. С недавних пор его расписание состояло не только из сна и приемов пищи через катетер, поэтому было смертельно скучно. Книг у них дома не особо водилось, да и мать бы не догадалась их принести. Киса ведь тупой идиот, который не может интересоваться литературой. Да и голова болела. Как после сильнейшей истерики с слезами и соплями. Постоянно. Даже сейчас, когда мать принесла какую-то вкусную еду из магазина. Его обычно радовало это. Он любил вкусно покушать. — Ваня, так нельзя, пожалуйста, поговори со мной, — с ним в палате лежало еще несколько человек, которые не особо проявляли интерес к сгорбленной матери и бледному даже на фоне белого больничного белья подростка, — что мне сделать, чтобы ты поговорил со мной? Как у нее все просто. Что-то сделать и сразу все обиды забудутся. Только вот обиды в Кисе уже давно не было. Тоска душила каждую ночь, наступала тяжелым башмаком на грудь и не позволяла сделать ни вздоха. Очередная минутка позора, на которую слетались аж две медсестры, одна из которых держала его руки, а другая ставила укол. Его трясло. Как при лихорадке. Ваня не мог избавиться от ощущения, что сейчас он закроет глаза в последний раз. Ему было страшно. В больнице не было никого, кто мог бы его успокоить. — Разрешите Боре навестить меня, — стандартно отвечал Киса, заранее зная ответ, — мне больше ничего не надо. Киса не поворачивал лица к матери. Он смотрел в старое деревянное окно, с которого дуло собачим холодом каждую ночь и из которого сейчас виднелся потрясающий малиновый закат. Красиво. Сейчас бы на крышу с Хэнком с двумя бутылками гаража, одним косячком и рюкзаками под жопой. Это было так недавно и уже так невозможно далеко. Киса закрыл себя в клетке, из которой был только один выход — завершить начатое или послушно примерить смирительную рубашку. От обоих вариантов тянуло мертвечиной, а третьего дано не было. Финал истории настал в тот самый момент, когда они перешагнули порог квартиры и услышали хлопок балконной двери. Фатальная ошибка. Первый раз после пробуждения Киса не особо понимал, где находится. Сознание до сих пор металась где-то в узеньком коридоре, где он лежал у Хэнка на руках. Хэнк точно плакал и что-то шептал. Хэнк точно рассказал родителям про них. Фитиль был подпален еще до этого, когда их в первый раз увидела его мать. Но она бы не смогла никому рассказать. Это же ее любимый и единственный сын. Это все точно временное, как болезнь. Ванечка точно болен. Вон даже в больнице сейчас лежит, чтобы вылечиться. Вот теперь то Киса ни за что не позволит ни одному мозгоправу копаться в его голове. Ситуация с канцелярским ножиком не более, чем то самый, как заверяют учителя, способ привлечь внимание. По факту же привлек. Хэнка перестал заботить его, Ванин, несуществующий отец, его волновал только Киса, который резал кожу, впивался железякой в самое мясо, натягивая и разрывая вены. В носу до сих пор чудился запах крови, хотя в палате максимум могло пахнуть лишь итогами чьей-то жизнедеятельности. Киса не больной. В этом он убедился, когда мать пересказала события того дня. Хэнк был готов пойти вслед за ним. Он сказал всем, что любит его. Разве это можно назвать болезнью? Они же просто любят и принимают друг друга. Без криминала и деструктива. Конечно, его матери было неприятно. Да и хуй с ней. Эта «неприятность» была связана в первую очередь с обыкновенной завистью, а не огорчением, что мой ребенок какой-то не такой. Что-что, но на это его матери было явно плевать. Надо брать выше. Кису любили, а ее нет. Он кричал ей что-то подобное на кухне, потому что уже тогда в женском взгляде смог рассмотреть не стекло слез и вины, а холод. Как у одноклассниц или девчонок, что считались лучшими подружками ровно до того момента, пока одна не начала встречаться с мальчиком. Ситуацию еще накаляло то, что Хэнк взял и признался. Вот так просто заявил о своей якобы неправильной и запретной любви перед человеком, который обычно у сыновей занимает самую почетную и уважаемую позицию. Перед отцом. С которым его мать спала. Его сын смог открыто сказать о любви, в то время как ей отдавалось только место любовницы. Та же связь, которая скрывается и хранится в самом потайном углу, но по мнению общества более правильная. Это же не два мальчика. Это взрослый мужик, имеющий полноценную семью с детьми, и женщина, которая полной семьи не имеет, а от того лезет в чужую. — Вань, ты же знаешь, что этого сделать пока нельзя. Все вокруг подсказывало Кисе, что это «пока» может затянуться на очень долгий срок. Например, навсегда. — Даже писать мне ему нельзя? Вы совсем охуели? — он больше не стеснялся никаких выражений при матери и уж точно не думал о других людях в палате, — я же и без телефона знаю, что его страничка сто процентов удалена, а новую он не создает, потому что у него все забрали, — женщина устало выдыхает и озирается по сторонам, — можешь не смотреть на них, им похуй, — как же это раздражало, — всем на все похуй, как ты не поймешь? Даже если Боря придет сюда и трахнет меня на этой койке, всем насрать! От сморщенного лица Ване становилось приятно. Подобный разговор у них не первый и точно не последний. На Кису могут нацепить ошейник, связать руки, максимально ограничить его во всем, но свою мать он донимать не перестанет. Надо было так начать делать еще давно. Когда только это начиналось. А он ведь уважал ее. Любил блять. За что? Просто за то, что она когда-то с кем-то потрахалась и теперь вынуждена вынашивать это чудо полные восемнадцать лет? А если его признают невменяемым, то и того больше. Раньше бы его это напугало и заставило скривиться. Жить с матерью после восемнадцати для Кисы было смерти подобно. Однако он недавно был на волосок от нее, поэтому может спокойно наслаждаться компанией матери, медленно, но верно сводя ее с ума. — Пока ты считаешь меня ненормальным уродом, меня любят, а тебя просто трахают на стороне, — унижать мать доставляло ему немыслимое удовольствие, это ведь ее вина, что он стал таким, — не хочешь отсосать у Хэнкина, чтоб он сыночку твоему помог? Хоть польза какая-то у твоего блядства будет. Лариса ожидаемо с противным скрипом отодвигается на стуле, резко встает и быстро выходит из палаты.

***

Боря кусает заусенец на пальце правой руки и бесцельно пялится в пол. На кухне что-то бурно и громко обсуждали родители. Или кого-то. Минуту назад он еще сидел там, ругался с отцом, требовал свой телефон обратно и обвинял во всех смертных грехах. Все эти дни слились в один, где из разнообразия были только уроки в расписании и змейка на кнопочном телефоне. Он много спал, полностью забил на домашнее задание и почти ни с кем не разговаривал. Было тошно. Ногти на пальцах были съедены до розоватого мяса, ноги расчесаны до кровавых болячек, а во рту уже начал образовываться флюс и маленькие язвочки. Тоска с примесью боли поддерживали в нем существование, а бесконечные ссоры с родителями давали стимул жить дальше. Отец в тот злополучный день взял его за шкирку и отвез на такси домой, как только скорая наконец-то забрала Ваню в больницу. А еще потребовал удалить страничку во ВКонтакте, забрал телефон и вырвал провода от компьютера. Ему сразу сказали, что Кислов живой, и больше с отцом тему Теть Ларисы и ее сына они не поднимали. Этот сюр он проживал в одиночестве, разбавляемым расспросами матери про измену. Он ей все рассказал про отца и любовницу, про себя и Кису. Сначала в это верить она не стала, тихонько отсмеялась, а потом спросила у мужа. Тот тогда поднял тяжелый взгляд на него, перевел на жену и подтвердил слова сына. Атмосфера в доме смердела чем-то кислым и горьким одновременно. Каждый был сам по себе. Оксана заперлась у себя в комнате и ни с кем не хотела разговаривать, мама только и делала, что плакала у себя в комнате и нередко заходила к нему, чтобы узнать какие-то новые подробности. И Хэнк рассказывал ей. Каждый раз одно и то же. Как они спали с Кисой на одной кровати, как их застукала его мать, как потом они ночевали в их квартире и занимались непотребствами, а потом пошли к Ване за учебниками. Мама внимательно слушала каждый раз, и Боря не замечал в ней разочарованности. Он продолжал и с каждым разом все терпимее и менее красочно описывал картинку за открытой дверью спальни чужой матери, цитировал отцовский разговор с Кисой и особенно останавливался на моменте, когда его взрослый и крутой родитель равнодушно смотрел на истекающего кровью подростка. Мама плакала, Хэнк ее успокаивал. И так по кругу в течение трех дней. Контроль за ним моментами доходил до абсурда. Отец отвозил его в школу, звонил учителям и уточнял каждый раз факт нахождения Бориса Хэнкина на уроке, а после забирал и отвозил домой маме под ключ. Его заключили в клетке, где из развлечений были только собственные мысли и догадки, где и когда он так сильно проебался и за что ему посылается такое наказание. Он не был правильным и идеальным человеком, таких просто не бывает. Но он был обычным подростком, ребенком с ветром в голове и полным отсутствием чувства самосохранения. Если жизнь сейчас подкидывает ему такие уроки, то что будет дальше? Думать про карму не хотелось. Его руками в интернете было порушено немало судеб и уничтожено большое количество репутаций. Даже если так. Почему это коснулось еще и Кису? Человека, который так и не узнал, что именно он выкладывает эти посты. Просто за компанию? В таком случае судьба та еще сука. Слепая и старая сука. Кому-то ничего, а кому-то сразу хуев за шиворот. Или все дело в том, что за интернет грехи приходится расплачиваться с двойным упорством? Так творил он их не в одиночку. Есть еще один человек, который по факту должен испытывать хотя бы капельку того, с чем сталкивается Боря. Как там дела у Рауля? Пусть у него не было доступа к интернету, но говорливые девочки и шумные мальчики из школы обсуждали все и вся. Паблик жил, его вел Кудинов. Ничего экстраординарного там не публиковалось. Все тот же мусор про отношения и чужие комплексы. Ни его, ни Кисино, ни Оксаны имя там не фигурировало. Это не могло не настораживать и не напрягать, потому что ему не поступали звонки или сообщения. Рауль бы сам скорее приехал, чем дожидался ответа. Мог быть другой расклад. Нет, Кудинов его точно не мог простить и проглотить брошенную перчатку. Исключено. Кудинов искал нужную ему информацию и было очевидно, что он ее найдет. Сложить один плюс один и понять взаимосвязь, почему же Боря не заходит в сеть и удалил основную страничку, когда его пять минут парень вообще пропал из сети, было несложно. Главное, чтобы Рауль не докопался до причины. В школе никто не знал, почему Киса не ходит на уроки. Это мало кого волновало, потому что больше вопросов вызвало то, если бы он исправно и без пропусков ходил. Больше переживали учителя, которые сразу представляли грядущие проверки, вопросы и комиссии. На Хэнка они смотрели с интересом и лишний раз не трогали. Учителя были в курсе обо всем, но никто их не просвещал в обстоятельства произошедшего. Вскрыл вены и вскрыл. Девочка отказала или ЕГЭ испугался. Какие там у подростков еще могут быть проблемы? Не синий же кит. В интересах школы было не раздувать ситуацию, пройти максимально по касательной и не будоражить общественность. И без того хватало проблем, которые в частности вытекали из его, Бори Хэнкина, паблика. Если эта история всплывет, то однозначно не сыщет поддержки сверстников. Кису уничтожат. От его образа хайпового и пафосного парня в брендовых шмотках не останется и следа. Вместо этого его выжмут до капли, превратят в посмешище и будут обходить стороной. Никто не захочет знать причин или проникаться историей. Киса же не шестнадцатилетняя девочка подросток, которая бросилась под поезд и написала пост в интернете с крутой подписью. Ваня же выжил и вскрыл вены из-за необдуманных слов любимого блять парня. Кого это растрогает или удивит? Только заставит посмеяться и всячески выстебать на стенке во ВКонтакте. В окне в это время расцветал розовый закат. В детстве отец говорил, что такое к заморозкам. Хоть бы не так. У Бори окончательно порвались старые кроссовки и нет толстовки, потому что кровь Вани не отстирывалась. Выбрасывать любимый голубой трешер не поднималась рука. Новые шмотки получить в сложившейся ситуации было невозможно. Придется мерзнуть и терпеть. А имело ли это теперь смысл? Какая разница, если обновки не принесут больше никакой радости или восторга? Как его вообще может заботить такая мелочь, когда в областной больнице лежит любимый человек, с котором ему запрещают поддерживать связь? Что сейчас вообще имеет право на смысл? Вот даже сидит он сейчас, смотрит в пластиковое окно, сгрызает под корень ногти, а где-то через час будет должен пойти на кухню и посидеть перед тарелкой, полной еды. Зачем ему вообще питаться? Для чего ему силы и энергия, если их некуда и не на кого тратить? От ругачек с отцом и того больше пользы. В комнату стучат, и Боря знает, что это пришел отец. Так всегда, когда они поругаются с мамой. Он подходит к комнате Бори, стучит, не дожидается ответа и уходит. — Заходи, — неожиданно даже для самого себя говорит Хэнк. По шагам слышно, что отец уже собрался привычно уходить, но останавливается и открывает дверь. На родительском лице тоже ярко виднелась тень усталости и какой-то обреченности. Это забавляло. Неужели этот человек взаправду думает, что ему тут тяжелее всего? — Борь, подумай над моим предложением, — просит и не смотрит в глаза, трус, — я хочу как лучше для нас всех. Уж больно часто он хочет лучше для всех, но делает хорошо только для себя. Пустой треп ни о чем. — Когда я смогу пойти к Кисе в больницу? — отец злобно цыкает, когда слышит кличку и просьбу сына, — ты же знаешь, что если ты не разрешишь, то я все равно сделаю по-своему и просто ставлю тебя в известность. Константин Анатольевич громко сглатывает слюну, и Хэнку становится от этого невыносимо мерзко. От молчания и закрытой двери становится еще хуже. Боря откидывается на кровать и сильно сжимает покрывало в руках. Ничего удивительного. На что он только надеялся? Все это похоже на самое настоящее самоистязание. Но и тут был нюанс. После произошедшего из их дома пропали все лезвия и бритвы. Из его комнаты конфисковали все колющие и режущие предметы, а на кухне дежурил отец. Наивные. Будто бы Хэнк не сможет удавиться в шкафу на школьном галстуке или утопиться в ванной. Хотел бы да не смог. Киса же выжил, значит, что и ему помирать не положено. Под оранжево-малиновыми лучами он медленно отходит ко сну. Наконец-то очередной бессмысленный день подходит к концу. Он уснет и станет на день ближе ко встречи с Кисой. Хэнк не сразу понимает, что ему звонят. Сильная вибрация телефона, похожего в лучшем случае на кирпич, была настолько сильной, что мгновенно прогнала всю сонливость. — Алло, — голос сонный, и в глубине души он надеется, что это спровоцирует собеседника положить трубку, — слушаю. Ничего он не слушал. — Ага, да, я занят сейчас, — дежурно отвечает Хэнк, — что? Он подскакивает на месте и выпрямляется в струну. Даже если он ждал, то очень сильно надеялся, что этого не случится. — Нет, я не знаю, — он врал и не чувствовал никакого зазрения совести, — у меня нет желания сейчас разговаривать, я устал. На том конце трубки человек начинал злиться. В обычное время это бы потешило эго Бори, но не сейчас, когда ему угрожали. — Рауль, правда, давай не сейчас, — он сбрасывает звонок и отбрасывает от себя телефон. Беда пришла, но он прекрасно знал откуда. Даже подготовка не сделал его более устойчивым к разговорам с Кудиновым. Телефон пиликает о новом СМС, и Хэнк закатывает глаза. Ничего хорошего его там не ждет. Рауль К. Смотри, мой хороший, либо я сливаю инфу про неудачный суицид твоего кучерявого торчка, либо сливаю порнушку с твоей сестрой. Выбирай, я буду ждать до трех дня завтра. Но знай, что я всегда рад поговорить лично, даже если твой папашка против. : *** Целую!