POINTLESS

Подняться на холм, ведущий к кладбищу на обрыве, оказывается неожиданно трудно. Ветер безжалостно хлещет по лицу, от него режет глаза, и без того воспалённые от бессонной ночи и горьких, горячих слёз. Весенняя погода больше напоминает зимнюю. Пальцы немеют, и трудно сказать, оттого ли это, что он слишком сильно сжимает увядший букет в руке, или от промозглого утреннего воздуха. Ведь сейчас всего четыре утра.

***

Лёгкие Джоске словно застряли в горле, пока он нёсся по улицам родного района. И хотя он бежал домой, в глубине души хотелось свернуть куда-нибудь совсем в другую сторону — броситься с обрыва или ринуться прямо в ревущий прибой. По крайней мере, это помогло бы отвлечься от зияющей пустоты, что с каждой секундой всё сильнее разрасталась внутри. Подбежав к дому, он не сбавил темп, а, наоборот, ускорился, будто пытаясь убежать от терзавшей его тоски. На такой скорости сложно было ощущать что-либо, кроме жжения в икрах и резкой боли под кожей живота. Взлетев по ступенькам, он рванул на себя входную дверь, в отчаянной надежде молился чему угодно, лишь бы она была не заперта, — ведь он вылетел из дома на кладбище в такой спешке, что оставил ключи. Ручка поддалась, и Джоске потянул её на себя с такой безумной силой, будто боялся, что весь ужас внешнего мира вот-вот настигнет его прямо здесь, на пороге. От этого резкого, неуклюжего движения он потерял равновесие и рухнул на холодный пол прямо у обувной полки. Он выругался и ударил кулаком по полу, даже не попытавшись подняться. Адреналина, гнавшего его через весь город, больше не хватало, чтобы удержаться на ногах. Он мог только беспомощно колотить по порогу, пока перед глазами всё плыло: картинка то двоилась, то вновь обретала резкость, и так по кругу. — Джоске! Ты в порядке?! Из кухни в прихожую спешила его мама. Всё, что она увидела — это макушку растрёпанного помпадаура и распахнутую настежь дверь. Поначалу она была готова отчитать его за такую безалаберность, но тут же заметила, как мелко дрожали плечи её сына. Она подошла ближе, прикрыла дверь и опустилась рядом с ним на колени. — Джоске, милый, что такое? Что случилось? Томоко старалась говорить как можно ласковее, решив, что у сына просто выдался очень тяжёлый день. В конце концов, сегодня была годовщина смерти её отца — день и без того не из лёгких. Она гладила Джоске по спине, улыбавшись своему прекрасному сыну, мысленно попросив отца получше присматривать за ним, ведь Джоске — всё ещё был совсем ребёнком. — Мам, он… он! Джоске разваливался на части, сжав ступеньку у входа в дом с такой силой, что доски под его пальцами начали прогибаться. — Кто? Джоске, что случилось? Ты пугаешь меня. Мать Джоске приподняла его голову, и у неё перехватило дыхание от увиденного. Никто не был бы готов увидеть своего ребёнка в таком отчаянии. Джоске изо всех сил сдерживал рвавшийся наружу крик, прокусив нижнюю губу. Кровь смешивалась с соплями и слезами — он выглядел как одно сплошное, жалкое месиво из боли и отчаяния. Внезапно Томоко поняла, что произошло что-то гораздо худшее, чем просто неудачный день. — Мам, он умер… Рохан умер. Ответ пришёл сам собой, как только она осознала всю серьёзность ситуации. Это было не то, что можно залечить пластырем или поцелуем — это была суровая, безжалостная кара, которую жизнь слепо и жестоко раздавала наобум. Ещё одна несправедливость, о которой все забывали, пока она не касалась тебя или твоего близкого окружения. Несправедливость, которую она слышала в окаменевшем голосе сына, разрывавшем его на куски. Смерть друга — это всегда ужасно. Но она боялась, что здесь было нечто большее. Имя Рохана появлялось в их разговорах всего несколько раз за последние годы. И все упоминания о нём варьировались от приступов гнева до робких улыбок. Томоко всё понимала, но не хотела вешать на сына ярлыки, основанных на догадках. Но сомнения рассеялись, когда этот знаменитый мангака, о котором она читала, прошёл мимо неё в продуктовом магазине. Его щёки пылали румянцем, пока он убирал платок ото рта. На фоне этого румянца он казался слишком бледным — нездорово бледным, по мнению Томоко. Когда он подошёл ближе и она задержала на нём взгляд дольше, чем прилично, он поклонился ей. Он показался ей приятным человеком, к тому же красивым. Блестящий, богатый и гордый, по словам Джоске. Худощавый мужчина быстро проскользнул мимо, взъерошенный чем-то, что осталось позади, но всё же выдавил из себя натянутую, вежливую улыбку и исчез в том ряду, откуда она только что вышла. Она отметила про себя странную деталь: от него пахло, как от ботанического сада. Учитывая его одежду и статус, она списала этот запах на состоятельность. — Мам, вот твоё мороженое, — тогда Джоске прервал её размышления, кинув упаковку в тележку. Повернувшись к сыну, она заметила, как он уже отводил взгляд, его уши нещадно краснели, а на губах играла смущённая и глуповатая улыбка. Парень выглядел до смерти напуганным, когда милая одноклассница призналась ему в чувствах на выпускном. Томоко думала, что именно так он и должен был выглядеть тогда — более мягким, каким и подобало быть парню, мечтавшему о настоящей любви. Оказалось, с ним всё было в порядке; он просто был влюблён в другого. Она знала, каково это — быть брошенной, остаться один на один с всепоглощающими чувствами любви и восхищения. Томоко никому не пожелала бы такой боли, но вот её сын остался один слишком рано. Она сомневалась, что у них вообще было время сблизиться, и это означало, что её сыну было не на что опереться и нечего хранить в своём сердце. Такая глубина сердечной боли была ей неведома, но саму её она узнавала безошибочно. — О, Джоске… мне так жаль… Она обняла его за плечи. Дыхание Джоске прервалось на мгновение, прежде чем он снова смог заговорить. — Мам, он умер… Он умер, а я даже не успел ему… Блять. Ругательство стихло, Джоске тряхнул головой. Его помпадур уткнулся в неровные деревянные доски. Руки, которые только что сжимали воздух, теперь вцепились в рубашку, натянув её на лицо, чтобы спрятаться от всего мира.

***

Сворачивая с ярко освещённой улицы за угол, Джоске входит в полумрак кладбища и ощущает волну облегчения. Когда глаза Рохана закрылись навсегда, Джоске забыл, что это значит, что он больше никогда не сможет их увидеть. Поэтому сейчас эта темнота кажется почти родной, куда более сносной, чем слепящий свет. Ведь мёртвое тело видит только тьму. Джоске пытается отогнать поток мрачных мыслей, переключиться на что-то другое, и сосредотачивается на воротах кладбища. Ему вспоминается, как здесь находила свой покой Рейми, ожидая возмездия за свою гибель, и воображение рисует Рохана, сидящего, скрестив ноги, на кирпичном столбе или могильной плите. Ждёт ответа Джоске на своё признание. Непроницаемое, привычно бесстрастное лицо, но длинные тонкие пальцы нервно постукивают по руке, сложенной поверх другой. Жест, призванный запугать, на самом деле выдаёт волнение. Что бы он подумал об отчаянии Джоске? О его презрении к миру, который вдруг стал таким пустым; о его дыре в груди? О той дыре, которую он самолично ему пробил, будто Джоске — очередной набросок, предназначенный для альбома, всего лишь часть истории Рохана, заключительный аккорд его жизни. Джоске мучает чувство вины за то, что Рохан счёл нужным что-то скрывать, а теперь его ещё и грызёт совесть за то, что он пропустил похороны Рохана, потому что хотел спрятаться. Ведь он не единственный, кто знает, что Рохан умер из-за тех цветов, из-за него. Джоске может только надеяться, что Рохан простит его за эту слабость. Похороны были всего два дня назад. В то утро, когда Джоске спустился по лестнице, его депрессия достигла своего апогея. Он не мог никуда идти, не то что выйти из дома. Мать умоляла его пойти, говоря, что он пожалеет, и он действительно пожалел о своём решении — уже тогда, когда принял его. Но Джоске понимал, что если пойдёт, то все липко разлагающиеся в нём чувства вырвутся наружу в виде безудержного потока проклятий и рыданий. Джоске не мог вынести ни мысли о том, чтобы пойти на похороны, ни о том, чтобы остаться дома. Поэтому он заснул, надеясь восполнить часы сна, потерянные в скорби. Проснулся он в полночь следующего дня. Выглянув в окно, он наконец вышел из комнаты. Приняв душ и собравшись, Джоске тихо покинул дом. В кармане лежал небрежно сложенный лист бумаги, а в руке он сжимал увядающие цветы. Тяжёлой поступью он идёт по рядам могил, направляясь в самый конец кладбища, всего в нескольких метрах от скрытой тропинки, ведущей к изящной, но обветшалой беседке. Надгробие Рохана стоит одиноко, в несуществующем ряду. Но, имея достаточно денег, он смог зарезервировать место на будущее, выкупив все ближайшие участки. Сейчас самое неподходящее время для романтики. Горечь пропитывает все его мысли. Джоске кажется, что Рохан умер в одиночестве, чтобы быть одиноким и в земле. Какой же глупостью это было со стороны Рохана. Джоске подумывает сначала заглянуть в беседку, но почти сразу отказывается от этой идеи. Если он решит идти туда сейчас, то подойдёт к ней с мечтами, которые всё ещё считает осуществимыми. Он должен превратить эти мечты в воспоминания. Кишибе Рохан гниёт в двух метрах под его ногами. И Джоске обязан это принять. — Ну привет. Он равнодушно роняет это в пустоту, опускаясь на колени перед потревоженной землёй. Поднимает букет и смотрит на буреющие лепестки и листья. Это напоминает ему об его отношении к этой ситуации — о том, как скорбь превратилась в отвращение, а затем в бессильную злобу; о том, как сама мысль, что он, по сути, просто продолжит жить дальше без Рохана, как и до этого, отравила время. Грусть казалась красивее гнева, и он жалеет, что жизнь преподнесла ему такой урок. Разве Джоске сделал недостаточно, чтобы заслужить лучшего? Или он просто перенял нарциссизм Рохана, чтобы оправдать то гложущее горькое понимание, что с ним явно обошлись несправедливо?

***

Окуясу за рулём, а Коичи тихо сидит рядом. Обоим приходится сглатывать пустые слова сожаления и соболезнования. Они совершенно растеряны от того, как быстро всё случилось; едут в напряжённом безмолвии, борясь со слезами, которые уже проложили дорожки на их щеках. Джоске глушит всхлипы, перечитывая письмо Рохана снова и снова, а затем и записи Коичи, объясняющие атаку стенда. Он изо всех сил пытается понять, кто же не любил человека, в которого он влюбился, но он до обидного мало знает о личной жизни Рохана. Ответов, которые он может придумать, так удручающе немного, и почти ни один из них не имеет смысла. Скорее всего, какая-то красотка; редактор его, что ли. Милая вроде, но Рохана боялась, это точно. А может, Рейми? Прямо у её могилы и умер, хотя, по сути, он её и не знал. Значит, кто-то, кого я не знаю. Хотя с другой стороны, он из дома-то почти не выходил. Размышляя над тем, чего не может понять, он уже готов спросить Коичи, что всё это значит. Цветы в лёгких художника, которые больше не перерабатывают кислород. Раскаяние, которое, кажется, испытывал Рохан, и его готовность скрыть всё это, чтобы спокойно закончить свою мангу. Однако Джоске не успевает спросить, потому что они уже подъезжают к дому мангаки. Особняк в Морио всегда казался Джоске местом одиночества, пропитанным тоской. Вскоре он будет принадлежать Окуясу и его отцу. Хотелось верить, что они смогут наполнить это пространство жизнью куда лучше, чем замкнутый художник. Все трое выходят из машины и вереницей идут к дому. Коичи открывает дверь, и Окуясу входит следом. Но Джоске нужно перевести дух, прежде чем переступить порог. Его охватывает паника — он боится узнать правду, с которой не сможет справиться. Часть его надеялась, что он всё же ошибся: что Рохан на самом деле был заинтересован им, что это чувство было взаимно. Но что ему тогда делать с этой информацией? Поэтому Джоске молится, чтобы Коичи, или сам дом, дали ему другое имя. Имя, которое он раньше не слышал; то имя, на которое Джоске сможет свалить всю эту вину. Переступив порог, он видит, как ребята столпились вокруг небольшого столика, на котором красуется огромная цветочная композиция — Джоске сразу же узнаёт эти цветы. Лепестки точь-в-точь как те, что росли в горле Рохана, а сам букет напоминает тот, что он сам и купил. Рохан выставил напоказ своего паразита. Что за больная мерзость? Эта композиция не трогает Джоске, нет. Наоборот, это напоминание вызывает лишь крайнее омерзение и тошноту. Он быстро подходит к букету, пока его друзья поднимаются наверх. Обходя его по кругу, Джоске замечает записку с его прозвищем, выведенным золотой ручкой. — Джоджо я от тебя ни разу не слышал. Не смей, раз собрался вот так исчезнуть. Он верит, что воздух подхватит его слова и донесёт их туда, где сейчас Рохан. Джоске отчаянно желает, чтобы художник услышал, насколько сильно он, Джоске, сейчас разбит, чтобы почувствовал всю глубину его чувств. Джоске снимает записку и переворачивает её. К посланию приклеены лепестки с названиями цветов и их значениями. Последний венчик сопровождает приписка… «Что ты значишь для меня. Мои цветы для тебя: дикая морковь — убежище». Только прочитав последнее предложение и взглянув на букет, юношу словно током прошибает осознанием: за всей той нежностью, которую проявил к цветам Рохан, скрывается целая история, целая правда, которой тот ещё не поделился. И уже не поделится. Эта правда — горькая, обжигающая — заключается в том, что в какой-то мере именно он, Джоске, виновен в смерти Рохана. В глубине души Джоске чувствовал, что в последние месяцы поступки Рохана были продиктованы чем-то большим, но Джоске никак не реагировал, пока не стало слишком поздно. Впрочем, Рохан тоже бездействовал. Он умер, думая лишь о своей сраной манге и собственной гордости. Это была глупая, недальновидная ошибка с обеих сторон. И поскольку они не успели, теперь Джоске читает посмертные послания этого человека, в его старом доме, в окружении друзей, которые когда-то были общими, — и размышляет об их чувствах, которые навсегда остались невысказанными. Джоске переворачивает стол. — ДО-О-О-ОР-Р-Р-РА-А-А-А-А-А! Джоске вопит, и вместе со своим стендом бросается вперёд, круша вазу с букетом и даже стол — всё вдребезги. Хватая охапками цветы с пола, пока стенд продолжает буйствовать, он исступлённо разрывает их на части. Обрывает лепестки и листья со стеблей, сминает их в своих уже израненных, кровоточащих кулаках. Боль пульсирует волнами, пытаясь очистить разум, но пелена отчаяния никак не хочет рассеяться от этого взрыва горькой ярости. Доказательством тому служит то, что, несмотря на истощение после выпада, стенд по-прежнему послушно исполняет его волю, в то время как Джоске задыхается, судорожно хватая ртом воздух в сухих рыданиях, глядя на разорванное и растоптанное слово «Джоджо». Он собственными руками уничтожил недочитанное послание на полу, ведь он наотрез отказывается потакать эгоизму Рохана. Но никогда раньше сожаление не возвращалось к нему с такой сокрушительной скоростью. Мгновения растягиваются в вечность, внутренняя карма обрушивает карающую гильотину на его совесть. В этот миг Джоске винит во всем Рохана. Неспособность Джоске справиться со всем этим — не его вина. Это вина Рохана. Ведь, как Рохан и говорил раньше, он был взрослым в их паре. Это он должен был ждать, наблюдать со стороны, готовый прийти на помощь в самый нужный момент. Даже когда Рохан причинял ему боль, он всегда был рядом. Такова была его роль — стоять с зонтом, пакетом конфет или какой-нибудь ужасающей металлической трубой. Труп не должен пытаться починить существующую, внезапно вспыхнувшую когда-то между ними связь запоздалыми признаниями. Рохан старался сохранить своё прошлое, в то время как Джоске жаждал будущего. Эти цветы — паразиты, захватчики, воры. Они украли у него Рохана, и жестоко со стороны художника выставлять их напоказ, словно они прекрасны. Он мог бы с таким же успехом окропить их собственной кровью. Тогда послание для Джоске стало бы предельно полным. Пыль от разлетевшегося деревянного стола медленно оседает на пол, друзья сбегают вниз по лестнице как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джоске вылетает из дома. На какое-то время он исчезает из их жизней.

***

— Ну давай, вылезай из земли, поговори со мной, как положено. Хватит прятаться, как крыса. Разберись со мной во всём, как мужчина с мужчиной. Посмотри хотя бы раз мне в глаза. Скажи мне в лицо, что любил. Что тебе жаль. Что раскаиваешься. Мне нахуй не сдались твои ёбанные цветочки и записочки. Хоть какое-то подобие признания было бы лучше того цирка, который ты мне устроил. Джоске швыряет цветы на землю, глаза жжёт всё сильнее. Надо было выпить воды перед уходом. За последнюю неделю он так горько и много рыдал, что его выворачивало наизнанку, но желудок пуст, и рвать нечем. Он забыл про голод и жажду, предпочитая вариться в собственном соку из мыслей и чувств. Мать оставляла у его двери лёгкие закуски, к которым он даже не притрагивался. — Вот бы ещё раз с тобой подраться, чтобы сломать тебе нос и каждую блядскую кость в твоём теле за всё, что ты со мной сделал. Ты кретин, придурок, эгоистичная тварь, тупой мудак и дебил. Всезнайка, косящий под идиота. Ненавижу тебя, противная, гадкая, ГАДКАЯ ТЫ МРАЗЬ! Джоске не замечает, когда начинается дождь, но он, конечно же, идёт. Рохан не может за себя постоять, поэтому небеса делают это за него. Хотя зачем защищать какого-то ублюдка, который, вероятно, уже горит в аду. Надеюсь ты переродишься водорослью, зеленоволосый урод. Парень падает навзничь в мокрую траву и смотрит, как капли падают ему на лицо. Печаль борется с улыбкой на его лице. Жаль, что Рохан этого не слышит. Джоске пытается представить, что бы тот ответил. Надеюсь ты переродишься коровой, чтобы с тебя спустили кожу на дешёвые сапоги, точь-в-точь как твоя башка. Да, вот что-то в этом роде он бы и выдал — Рохан любил так выражаться. У него это хорошо получалось. Его размышления наконец-то разрушают маску безразличия, и он приоткрывает рот, выпуская облачко пара. На языке чувствуется вкус дождя. Ливень уже успел полностью пропитать одежду, и он жалеет, что так тщательно укладывал волосы перед выходом. Ведь он шёл к Рохану, к единственному человеку, которому он когда-либо показывался с распущенными волосами. Поначалу эта мысль его немного смущала, он постоянно гадал, что же художник думает об их длине. Джоске предполагал, что Рохан не высмеивал его только потому что обычно видел его с распущенными волосами в каком-нибудь плачевном состоянии. Но теперь он знает правду. Он лезет в карман, достаёт первое письмо и думает о другом, которое пришло через два дня после смерти Рохана. Оно лежит дома под подушкой, к счастью, в сохранности от дождя. Во втором письме, вернее, в бандероли, была лишь одна записка: «если когда-нибудь додумаешься до скрытого смысла». И множество прекрасных портретов его самого. Начиная с их первой встречи, Рохан рисовал его так часто, что большой конверт едва вместил все эти вырванные листы из альбома. Каждый рисунок словно показывает его с новой стороны, и Джоске не может взять в толк, как человек, называвший себя его врагом, мог так проникновенно изобразить его, вложив в свои работы столько души. На этих портретах Джоске предстаёт таким, каким всегда мечтал быть. Удивительно наблюдать за эволюцией рохановских набросков, которая, как кажется Джоске, отражает изменение его чувств. На ранних рисунках Джоске постоянно улыбается, и это невольно объясняет, почему Рохан попал под действие стенда той женщины. В тот день на него невозможно было сердиться; Джоске в первый и в последний раз почувствовал, что Рохан его любит. Безмолвно Рохан называл его самым красивым, гениальным, прекрасным, сильным и искренним. Джоске готов умолять маму купить сотню рамок для каждого рисунка. И одну золотую — специально для того, где он изображён в беседке. Раньше Джоске стыдился того, каким жалким он выглядел в тот день, но Рохан, кажется, изобразил не его горе, а сосредоточился на том, как его волосы удерживали капли дождя, как мышцы проступали под мокрой одеждой. И, самое главное, каким неземным он казался на фоне пейзажа. Джоске жалеет, что ни разу не сказал Рохану, какой тот потрясающий. Каждая улыбка, каждое хмурое выражение лица, даже скучающий взгляд — всё это было для него бесценно. И навсегда останется. Джоске снова перечитывает первое письмо, чтобы не сойти с ума от мысли, что теперь ему остаётся шептать нежные слова лишь в холодную мокрую землю.

«Дорогой Джоске,

Ты, вероятно, не понимаешь, с какой стати я вообще тебе пишу».

О, поверь, так и было.

«Можно я расскажу тебе одну историю?»

Сколько раз говорил: «да». Как же я любил твои дурацкие выходки. Вот ты и довыделывался.

«Жил-был один художник, который сбежал из маленького городка, чтобы скрыться от недавно открывшейся ему правды. Хотя он тогда ещё не понимал до конца, что это за правда, суть своего поведения и перемен в настроении он всё же улавливал. Поэтому он и сбежал — чтобы доказать себе, что он не трус, раз не стал разбираться в этой новой истине. Он считал себя творческой личностью, которой положено быть смелой и свободной.

Художник испробовал всё, что приходило ему в голову, стараясь быть тем самым сорвиголовой, которым, как он всегда знал, являлся. Ведь легко преодолевать мелкие страхи, вроде высоты или глубины.

Этот дурак пытался доказать свою безграничность, поэтому гнался за пустыми наградами. И всё же он продолжал мечтать о том, что считал недостижимым».

Представь просто, тот, по кому ты сохнешь, называет тебя недоступным. Ха, я тоже так всегда считал. С чего ты вообще взял, что я такой уж недостижимый. Я же к тебе летел, как бабочка на огонь. Брр, какую пошлую чушь сморозил, правда? Джоске приподнимает бровь, бросая взгляд на надгробие Рохана, и продолжает читать письмо.

«Этот художник жил в одиночестве, и он никогда не боялся одиночества, ведь он уже давно знал, что это такое.

Но что-то в этой недостижимой для него цели заставляло его бороться с пониманием, что в этом предположении кроется ошибка. Его новая слабость сделала его мишенью для злых сил, и на него обрушилось проклятие.

Но трусость не отступила, он всё ещё был в плену своей нерешительности. Вот так он и жил, в одиночестве, как, впрочем, он всегда себе и представлял. Он отдал всё своей навязчивой идее и своим друзьям, чтобы они были счастливы и чтобы его простили. В этом есть своя правильность, потому что всё остальное кажется неправильным».

Кажется неправильным, потому что так и есть. Знаешь как могло быть? Ты здесь, со мной. Сейчас. Лежали бы вместе под дождём, трепались ни о чём и обо всём сразу. Ты бы ляпнул какую-нибудь заумную херню, а я бы посмеялся и рассказал про свой день. Я мог бы быть твоим, эгоистичный придурок. — Тебе не нужно было это делать… — Интересная мысль. Дождь прекращается, и на мгновение Джоске кажется, что всё это ему просто приснилось, что вот сейчас Рохан стоит на тропинке, держа над головой зонт, чтобы укрыть его от непогоды. Он поднимает взгляд, чтобы увидеть, кто же остановил этот ливень, и, к своему удивлению, видит флориста. — Что Вы тут делаете? — Вчера про его смерть в новостях передавали. Захотелось почтить его память, прежде чем рабочий день начинать. А в этом ряду оказался, услышал Ваш голос. Помогли найти, спасибо. Джоске бессильно роняет голову, утыкаясь лицом в землю, и закрывает глаза. Тон мужчины его немного раздражает. Он тут рыдает в три ручья, а этот пытается изображать бодрость духа, будто ничего не произошло. — Полагаю, Вы получили его букет? — А? О, кхм, я… я не успел его отдать. Цветочник говорит тихо, поэтому Джоске ослышался и ответил про свой собственный букет. Мужчина присаживается на корточки, держа зонт так, чтобы голова Джоске оставалась под ним. — Я так и подумал. Я спрашиваю, получили ли Вы его букет. Он из кожи вон лез, чтобы та огромная композиция получилась идеальной. Джоске съёживается, морщась, теперь, когда слышит его лучше. Значит, они с Роханом вместе над ним трудились. И что же он сделал с любовным посланием Рохана? — Простите, я… эм, выбросил его. — Но Вы же тоже его любите? Джоске резко вскакивает, сверля взглядом собеседника, чуть не ударившись головой о подбородок флориста. — Как ты, блять, узнал? Джоске автоматически переходит в свой привычный режим хулигана. Он не готов выслушивать критику по поводу своей неудачной любви. И поэтому сжимает кулаки. — Тише-тише-тише! Извините, я что-то не так понял? Просто он просил, чтобы букет отправили Вам, если он не откроет дверь… а Вы, с помощью вот той композиции, тоже хотели признаться в чувствах. Вот я и подумал, ну… Вы понимаете… Флорист торопливо поднимает руки в знак примирения, одновременно пытаясь объяснить свою мысль. Он совершенно безобиден, но Джоске пока не готов признать, насколько сильно они с Роханом не понимали друг друга. — Вы не ошиблись, — голос Джоске становится тише. — Просто… он умер прежде, чем мы успели сказать друг другу хоть что-то. Спасибо за букет. У Вас золотые руки. Мужчина смеётся, и Джоске снова начинает закипать. — Я не над Вами смеюсь, Джоджо-сан. Просто забавно, что Вы решили, будто это я. Это он всё придумал и отправил цветы. Я только не совсем понял, чего он так к этим цветам привязался. Ты и не поймешь. — Хотите узнать, что они значат? Вы ведь выкинули их, не прочитав записку, верно? У Кишибе-сенсея был особый порядок для них. Так что для меня смысл очевиден. Джоске понимает, что в расположении, в котором Рохан расставил цветы, скрывается какое-то послание. Но осознание того, что за выбором растений стоит нечто большее, чем просто любимые цвета, ставит его в ещё более жалкое положение. Трудно продолжать сердиться на Рохана, когда его посмертные знаки внимания оказываются такими многочисленными и он так старается загладить свою вину. Джоске хотел бы ещё немного позлиться, но всё тщетно. Он прикусывает язык, горло сдавливает жуткий спазм, вопрос чуть не срывается с губ, и, часто моргая, Джоске отворачивается от флориста. Тот, видя его сомнения, решает немного подтолкнуть к решению. — Вот он, Ваш последний разговор с ним. Так он откроет Вам своё сердце. Он честен с Вами; правда жестока, но искренна. Но если не хотите слушать, я не настаиваю. Понимаю, Вам сейчас нелегко. Вы бы не пришли сюда ни свет ни заря, если бы всё было нормально. Джоске жаждет узнать правду. Иначе это его окончательно уничтожит. Поэтому он кивает. Сдаться оказывается на удивление легко, и он нелогично винит в этом своё глупое сердце. Хотя на самом деле это разум умоляет расстаться с неведением. И всё же эта информация украдена у него. Слова будут звучать не с тех губ. Они должны быть зелёными, с улыбкой, редкой, как золото. Джоске думает, улыбнулся ли бы Рохан, увидев, как он тает от услышанных признаний? Немного не в его характере, но я могу себе это представить. Тело предательски реагирует на эту мысль. Сердце трепещет и замирает от воспоминания об ухмылке Рохана. Хорошо, что флорист заговорил именно в этот момент, иначе Джоске бы потерял связь с реальностью и перенёсся в другой мир, где есть только он и Рохан. — Первый заказ был какой-то странный. Когда Рохан-сенсей попросил их, я немного растерялся. Петунии обычно выращивают в садах, большими группами. Они как бы служат переходом между другими цветами, хотя порой бывают слишком броскими. Даже то, что они значат, похоже на какой-то хаос. Некоторые трактовки вообще друг другу противоречат. Обида и гнев — два из трёх смыслов, которые вроде бы связаны, но не понятно, как с третьим сочетаются. Мне кажется, что как и негатив, эти цветы растут, подпитываются друг другом, и каждый год — или, если по аналогии с чувствами, то каждую секунду, — становятся всё сильнее и разрушительнее. Какого хера он мне тут втирает, он вообще не знает, насколько хорошо я знаком с гневом и обидой Рохана. Я тоже ненавидел его когда-то, он был слишком эгоцентричным и наглым, поливал меня грязью, как будто я ничтожество. Было за что, конечно, но сейчас не об этом. Этот тип сказал, что это признание. Рохан умер, потому что любил меня, разве нет? — Однако есть ещё одна трактовка, пришедшая от иностранцев. На Западе считают, что петунии означают простую, но сильную фразу: «когда ты рядом, мне спокойно». Странно, как что-то такое негативное может иметь настолько противоположный и противоречивый, красивый смысл. Наверное, Кишибе-сан именно это и хотел сказать. И, учитывая следующие цветы в композиции, мне нравится думать, что в этом его желании есть некая двойственность. Эти белые, милые цветочки — жонкилии. Это такие нарциссы, но мне они больше нравятся, чем обычные. Что-то в этих белых группах широких лепестков делает их такими круглыми и совершенными. А ярко-жёлтый цвет у их собратьев — как предупреждение. Он бросается в глаза, но белые лепестки, по-моему, — главное. Мужчина продолжает свою тираду, но внезапно останавливается, будто вспомнив, зачем он вообще начал этот разговор. В этом было своё очарование. Рохан был настоящим занудой, по мнению Джоске. Он мог, как и этот флорист, долго и увлечённо рассказывать о каких-нибудь незначительных для других вещах, например, о цветах. Флорист уже прожужжал ему все уши, и это должно было бы раздражать, но в этой навязчивости есть что-то знакомое, и Джоске почти рад ей. Его толкование также помогает лучше понять тонкости, скрывающиеся за красотой этих цветов. Я Рохана и успокаивал, и выводил из себя. Ха-ха, в точку. У меня тоже бывало. Это ловушка: яркий образ и внешность Рохана привлекли Джоске, но именно мелкие детали в характере мангаки закрепили это влечение. Нежные округлые лепестки, словно неожиданно мягкие и тёплые руки. Они порхают в его волосах, как образ Рохана в его мыслях. — Извините, немного отвлёкся, но… — Нет, говори дальше. Мне интересно. Смысла скрывать уже нет, только без технических штук. Мне это не нужно. Флорист скептически смотрит на Джоске. Он не ожидал, что скорбящему понравится его общество. Но он не собирается отказываться от возможности поделиться своей любовью к растениям. — Ну, если Вы так хотите. Расскажу, что на языке цветов означает нарцисс жонкилля. — Я во внимании, чувак. Глаза парня блестят, когда он это произносит. На мгновение флорист понимает, почему этот хороший парень привлёк внимание его любимого мангаки. — Грустно, конечно, Джоджо-сан, но эти цветы гораздо более искренние. Это отчаянная просьба. О сочувствии, о жажде быть нужным, желанным, это стремление к взаимности. Джоске вздыхает и наконец садится. Скрестив ноги на влажной земле, он качает головой. Да ладно. Эй, Ро, если я был так нужен, то мог просто позвонить. Я бы примчался, потому что, готов поспорить, ты мне был нужен ещё сильнее. Флорист замечает грустно-нежный взгляд юноши и торопливо продолжает, прежде чем тот окончательно растрескается. — А вот последний вид — мой любимый. О нём знают многие, но не ценят так, как следовало бы. Лизиантусы — это чудо природы, они могут менять свой цвет. Кишибе-сенсей попросил, чтобы половина заказанных им луковиц была фиолетовой, а другая — ещё в процессе перехода от белого к фиолетовому. Помню, я тогда сказал ему, как мне нравится этот насыщенный, глубокий фиолетовый цвет, и знаете, что он ответил? — Что же? — «Я видел оттенок и побогаче». Джоске краснеет. Краем глаза он видит свои тёмно-фиолетовые пряди, прилипшие к мокрому лбу. Он вытирает руками капли воды с лица и смотрит на надгробие. Ему не хочется снова плакать, особенно на чьих-то глазах. — Продолжай, — говорит Джоске. Голос его дрожит, как и он сам. — Да, извините, фиолетовые лизиантусы — или эустомы — означают красоту и благородство, а сами цветы — это как «спасибо». Это способ отметить Вашу харизму. Думаю, Кишибе-сенсей хотел сказать, какой Вы неотразимый, и как он любит и ценит эти черты, которые, я так понимаю, у Вас есть. Назвать кого-то красивым и благородным — это высшая похвала. Ты правда видел меня таким? Понять, что чувствует другой человек, и без того сложно, а тут ещё такая ситуация. Рохану столько всего пришлось пережить, а Джоске всё это время думал, что художник всегда оставался прежним. Но, очевидно, перемены всё-таки произошли. Незаметные, постепенные, почти не уловимые, но меняющие всё. Может, дело было в том, как он сражался или исцелял? Или в том, как его взгляд опускался вниз, когда взгляд Джоске поднимался вверх? А то волнующее чувство, которое он испытывал, когда Рохан защищал его, — чувствовал ли художник то же самое? У Джоске осталось так много вопросов, на которые он уже никогда не получит ответа. Джоске почти стыдно от того, насколько всё просто для него самого. Конечно, некоторые стороны этого влечения вызывали у него сложности: он любил того, кто, как ему казалось, едва его терпит. Но Рохану… ему-то пришлось куда тяжелее. Джоске ведь был добр к художнику, постоянно крутился рядом, хоть они и препирались, как заклятые враги. Джоске понимает, что, должно быть, выглядел так, будто хотел с ним подружиться. Стать ближе, но недостаточно ближе — и всё же Рохан был ему благодарен. Забавно получается. Столько чувств, и все вроде как без толку, а на самом деле важны. До конца не допускал мысли, что всё возможно, а? — А вот что он подразумевал под последней просьбой, мне непонятно, — тихо говорит флорист, слова заглушает пронзительный дождь. — О чём он просил? — Он сказал: «Хочу цветок, который стал бы символом побега. Что-то, что означает, что ты в безопасности от всего мира. Словно тайное убежище». Образ обветшалой беседки мгновенно вспыхивает в его голове, и Джоске всё понимает. Он качает головой и медленно поднимается. Флорист наблюдает за ним, гадая, не собирается ли парень сдаться, ожидает бурной реакции, чуть ли не катастрофы, но вместо этого слышит ровный, могильно ледяной голос юноши. — Пошёл ты нахуй, Рохан. Пусть она сгорит без тебя. Джоске уходит, разум цепляется за изумрудные глаза и затапливается болью. Всем тем, что могло бы быть его, но что он не в силах удержать, потому что этого больше нет. И со временем это наваждение и въевшаяся тоска превратятся лишь в воспоминания, но, боже упаси, пусть прощение не обернётся забвением. Если бы Рохан был идеальным, он бы высказал это всё ему в лицо, вместо того чтобы разрушить их возможное будущее. Какой смысл во всех этих деньгах, подарках, знаках внимания? Если Джоске не может целовать его губы до онемения. Стылый холод дождливого утра пробирает Джоске до костей, пока он медленно бредёт домой. И обнимает себя так же, как делал художник, когда чувствовал себя неуверенно. Я так хочу, чтобы ты был рядом… Рохан.