Tempête de neige

Капюшон, единственное его спасение, слетал каждые пару минут, и ветер набрасывался голодным зверем, растрепывая кудри, кусая морозом уши, пробираясь за шиворот. В лесу, гнетуще пустом, стояла тишина. Белая, как снег на ветках, почти осязаемая кончиком языка тишина. Со всех сторон его обступал мертвый, жуткий лес. Даже ветки не двигались, а снег не падал от порывов ветра. Ни за что и никогда Джереми бы не пошёл сюда по доброй воле. Обязанности, однако, на первом месте, и только потом уже суеверные перешептывания горожан и страх, пронизывающий до кончиков пальцев вместе с холодом. Из-за высоких сугробов снег пытался забиться в ботинки, облеплял штаны и низ плаща, будто старался остановить. Предупреждал: не глупи, иди отсюда, погибнешь же. «Глупость — думать, что снег может говорить», — отчитывал себя Джереми и заставлял сделать ещё один шаг. Что может случиться в обычном лесу? Карканье вороны ответило ему злобным смехом. Посреди общего молчания природы это — неожиданность, из-за которой одна нога провалилась в особо глубокий сугроб, застревая там почти до бедра. Поднимался ветер. Капюшон вновь слетел, отдавая светлые волосы на растерзание вьюге. Раздалось рычание. Сердце замерло. Здесь не должно было быть никого, лишь маленький дом на другом краю леса. Он и был его целью. Здесь не водилось ни птиц, ни зверей, оттого и леса все страшились, не ходил сюда никто. Рык, шуршание снега под чьим-то телом, тяжёлое дыхание зверя — всё это не могло быть настоящим. Неужели Джереми сам не заметил, как свихнулся? Лишь для подтверждения, что это всё не воображение, не игры сошедшего с ума от бесконечного белого цвета и пустого леса разума, он направился в сторону, откуда были слышно звуки. Кровь на белом снеге выделялась жутким контрастом. На коре деревьев, на сугробах яркой бордовой дорожкой — она была везде. По полосам можно было проследить путь куда-то за кусты. Осторожно, не делая резких движений, Джереми подошёл к внезапно затихшим кустам, раздвинул ветки — и наткнулся на острые клыки. Тут же он отдернул лицо, и вовремя — пасть закрылась ровно на том месте, где до этого был его нос. Немного переведя дыхание, Джереми упрямо обошел кусты, сунувшись с другой стороны. Сердце защемило. Раненый, тощий. Вывихнутая нога бесполезно волочилась, когда зверь попытался отползти подальше. Серые глаза — Джереми заставляет себя не удивляться. Мало ли что может быть в этом проклятом лесу? — опухшие и с красными болезненными жилками, со взглядом яростным и отчаянным. Черная, как копоть от свечи шерсть, пропитанная чем-то вязким, вся в клоках и ветках. Рычание начало переходить в скулеж и обратно, как только зверь почувствовал приближение, услышал хруст снега под чужими ботинками. — Ну чего ты, ты же хороший зверь... Ты же волк? — Джереми опустился на колени, игнорируя разливающийся по телу холод, а в голове уже строился план. Надо было перевязать его, дать напиться, вправить ногу. Всё происходило настолько быстро, что он ни на миг не задумался, насколько это хорошая идея. Всё просто: есть истекающий кровью несчастный зверь, и есть он, целитель. Просто, как то, что небо голубое, а снег белый. Паника ушла, как всегда перед началом работы, а уши будто перестали слышать надрывные, тяжёлые хрипы волка, так похожие на дыхание смерти. В глаза старался не смотреть — подсознательно это казалось неправильным. Может это его и спасло от укуса за руку, пока он подкладывал еду из своих запасов ближе к раненому. Отряхивая снег он задумался, настолько ли он далеко от границы, и сколько времени может занять оставшийся путь. Скорее всего, до темноты он точно не успеет, и это заставило напрячься. Вдруг, сородичи этого зверя где-то рядом? Или что хуже, тот, кто его поранил? Немного помучившись, он отломал несколько веток с деревьев, взял кору у трухлявого пня, прочистил место неподалеку от волка. Костер получился не очень большим, да и горел как-то неуверенно, словно и огонь боялся мешать тьме этого леса. «Лучше бежать обратно в деревню», — твердило что-то на краю сознания, но Джереми старается мыслить позитивно, впрочем, как и всегда. Всё равно здесь нет никого, кто бы мог... Ах, точно. Со стороны кустов звуков больше не было, и хотелось подойти и проверить, не случилось ли чего, но усилием воли Джереми заставил себя сидеть на месте. Надо выждать. Сидеть пришлось достаточно долго. Угрюмо и упрямо тени ветвей тянулись к костру, обжигались об искры пламени и отступали обратно, оставаясь ни с чем. До сгорбленной одинокой фигурки и притягательных, совсем теплых как огонь, волос, им было не достать. Зато до шумно дышащего, такого же одинокого и умирающего зверя — вполне. Он это понимал. Добраться до источника тепла тяжело, особенно с его травмами и через покрытый пеленой боли взгляд. Осторожно, не спеша. Порыкивая от напряжения. Улавливая каждый шорох, чтобы успеть в случае чего увернуться. Но человек сидел неподвижно. Лишь немного улыбался, будто и в правду рад видеть. Вокруг костра немного расчищенной от снега и внезапно не промозглой земли, и зверь стал принюхиваться: без вмешательства заклинания точно не обошлось. Если бы не боль, сразу после этой мысли он убежал бы обратно. Нет, даже не так — если бы не боль, он скорее всего и не пришел к этому странному человеку. А после не потерял бы бдительность, не разнежился от забившейся в нос магии и ощущения тепла. Заснул. Ошибка. Он уже связан, когда просыпается, а солнце слабо пробивается через крючковатые ветки. Точнее, так кажется, и он дёргает лапой, тут же слыша ойканье. — Ну ты чего, аккуратнее, я только закрепил, — ворчит человек немного, но не отдергивается. Зверь понимает — боль поутихла, а на поврежденной лапе тугой бинт. От шерсти пахнет травами. — Ты уж прости что так, во сне, но я боялся, что ты меня съешь, — доверчиво обращается человек, собирая немногочисленные вещи, — предлагаю тебе пойти со мной: тут недалеко осталось, а тебе все равно одному трудно будет. Рык вырывается из груди. Джереми знает, что прав, но не знает, что зверь его поймет. Но тот видимо улавливает основной посыл: ярость от своеобразного ультиматума и напряжение во всем теле могли бы растопить метры снега вокруг. — Хорошо, — легко соглашается Джереми, — будь осторожен, ладно? Надеюсь, с тобой всё будет хорошо. Его голос кажется весёлым, но тяжесть оседает в груди. Нет, если оставить просто так, то зверь не доживёт до следующего утра. Умрет от холода или от открывшейся раны, а если повезёт, то через неделю — от инфекции. Не пойдёт за ним — обречет себя же. Волк тоже должен это понимать, не зря говорили, что они лучше чувствуют касания смерти. Тяжёлый, прихрамывающий поступ становится слышен почти сразу. От сердца отлегает, но Джереми старается выглядеть так, будто совершенно не заинтересован в своем спутнике, чтобы не спугнуть, не дать повода убежать обратно в лес и сгинуть. До домика они добираются к вечеру, и взволнованная Рене сразу же отзывается на стук. — Ты должен был прийти вчера, я волновалась. Что-то случилось? — мягко спрашивает она, открывая дверь потрепанному, уставшему и немного покусанному в процессе попыток кормёжки Джереми. — У меня тут, — улыбается Джереми, махая рукой за спину, — новый друг. Молчание и внезапно застывший взгляд Рене легко списывается на испуг. Пару секунд приходится подождать, пока дверь не распахивается окончательно, приглашая обоих зайти в дом. — Не будем выпускать тепла, заходите быстрее. Что с ним? — обращается к другу Рене, наблюдая как зверь, преодолевая себя, взбирается по лестнице. — Не уверен точно, но кто-то его очень сильно ранил. Можем мы пока у тебя неделю пожить, пока он не встанет на ноги? — смотрит Джереми умоляюще, жалобно, и отказать ему и его чистым, тёмно-коричневым, словно у щенка, глазам, невозможно ни в коем случае. Зверь к Рене привыкает быстрее, её не кусает, а на спасителя своего смотрит всё ещё агрессивно, как на чужого. Почему-то обидно внутри, но главное — состояние больного. Так убеждает себя Джереми, и занимается лишь ранами, стараясь не обращать внимания на все остальное. Спустя пару дней Рене подсаживается к нему, сцепляет пальцы в замок. Кажется, будто она нервничает, но как всегда это не мешает ей смотреть прямо в глаза, так открыто, будто знает о нем всё. Иногда Джереми кажется, будто в этом есть доля истины — Джереми, скажи... Ты знаешь что это за зверь? — Волк. Немного большой, чёрный, но обычный волк, — с удивлением смотрит на неё тот, отрываясь от перебирания трав. Чувствует внимательный взгляд на своем лице, и позже — тяжёлый вздох. — Хорошо. Я поняла. И уходит. Этот странный разговор, правда, стирается из памяти быстро. Через неделю волк сбегает. К тому моменту он начинает совсем хорошо себя чувствовать. Раны уже зажили, лапа почти не болела, а взгляд стал осознанно-тревожным. Боязненным. Боль спала, открывая ему путь для ясного взгляда, который показывал: ситуация странная, люди незнакомые, а значит лучше сбежать, пока они не осуществили свои страшные планы. Джереми понимает, правда понимает, но переживает. Он успел прикипеть. Стало привычкой ненароком скользить в успокаивающем жесте при обработке ран по густой шерсти, хвалить и общаться с волком часами, пока Рене была занята. Это и стало главной ошибкой: он разговаривал с ним, будто с молчаливым, но понимающим собеседником, расписывая насколько он благодарен травнице за снабжение лекарственными травами, про свою жизнь и истории пациентов. Как будто волк мог слушать и осознавать. Приходится проститься с Рене. Обычно он ночует у нее пару дней, а сейчас их двухнедельное существование вместе начинает давить на обоих, особенно на Рене, привыкшую к полному одиночеству. Провожая, она смотрит на него как-то непередаваемо многозначительно. Загадочно говорит о волке, с полуулыбкой даёт ему нужные травы. Странная эта отшельница. Путь обратно проходит без происшествий, но страх ворочается в груди. То ли за волка, то ли из-за того, что теперь лес теперь не кажется безлюдным, наоборот — каждая упавшая снежинка или хрустнувшая ветвь напрягает и заставляет озираться по сторонам. На душе жутко. Дома всё так же весело, шумно и людно. После тишины и отчуждённости Рене всё это непривычно, странно, приходится заново учиться слушать вполуха и улыбаться чаще. С одной стороны это приносит некоторые облегчение. Он снова в знакомой среде, в месте, где он привык быть и знает, как себя вести, когда улыбаться и в какой момент сказать шутку. С другой — сердце тоскует по мирной, спокойной жизни без вечных происшествий, где дни текли однообразно и размеренно, где каждую ночь он засыпал под хрипловатое, громкое дыхание волка. Но он заставляет себя снова влиться в привычный ручей жизни, вечерами мёрзнуть под одеялом и напрягаться от каждого завывания вьюги за окном. Зима вышла страшная. Несколько людей замёрзло насмерть, в том числе ребенок, что ударило по Джереми, казалось, сильнее, чем должно было. Прошло всего две зимы с того момента, как он стал лекарем, и та жесткость, что была присуща его наставнику, ещё не проросла в нём. Было тяжело принимать то, что спасти он не смог. Все становится ещё хуже, когда по маленькому городку разносятся россказни о кровавых следах, завываниях у края леса, растерзанных животных и следах когтей на коре деревьев. От этих слухов внутри у Джереми все замерзает. Его мучает тревога, но пока у его дома, стоящего прямо у задних ворот городской стены, ничего не происходит. До поры до времени. Ночью, вьюжной, мрачной, он слышит скрежет. Скуление смешивается с завыванием метели, и он бежит к двери, потому что чувствует. Глаза, знакомо болезненные смотрят прямо в душу, проникновенно, с виной. Джереми молча запускает вместе с волком снег, запах морозного воздуха и пробирающий до костей ветер, тут же закрывая за ним дверь. Первый порыв — проверить ранения, но лишь только в свете свечей начинает видеться шерсть, становится понятно, что крови нигде нет. Даже шрамов, что должны были остаться от предыдущих ран, Джереми глазами найти не мог, и почему-то от этого в голову закладывались смутные, ещё не оформившиеся мысли. Волк ложится на пороге спальни, скатывается в тугой клубок и смотрит настолько враждебно, что кажется будто его снова притащили против его воли в чужой дом. Сначала Джереми хочется заметить, что вообще-то он сам пришел, но почему-то решает смолчать по этому поводу. Вместо этого заполняет ставшую тягостной тишину рассказами о том, как не любит холод, о днях, проведенных раздельно. Кажется, что волчьи уши улавливают всё, хотя тело остаётся неподвижным. Джереми уходит за укрепляющим настоем, пытается привести сердце в порядок. Теперь все взгляды и улыбки Рене становятся значимыми, приобретают новый, пугающий смысл, кровавые следы в лесу становятся ещё более загадочными, а вот растерзанные животные и завывания — объяснимыми. Но на самом деле сейчас это и не важно. Джереми делает вдох. Выдох. Его ждёт пациент, которому нужна помощь. Как и сотни раз до этого. Однако то, что он видит, зайдя в свою комнату, шокирует его ещё сильнее. Знакомые, смотрящие с опаской глаза, черные, как шерсть волка волосы, спутанные, торчащие во все стороны, и худощавое тело, явно натерпевшееся за долгую зиму. Бывший ещё минуту назад волком, парень чуть показывает зубы, словно предупреждая не подходить. Смотрит внимательно, пристально, отслеживая каждое движение. — Меня зовут Жан. Не подходи, — хриплым голосом предупреждает незваный гость. Джереми зарывается рукой в свои волосы, и тихо, истерично почти усмехается. К сожалению, его наставник не рассказывал, что делать с озлобленными оборотнями.