Апокриф о Безымянном

Часть I «Тот, кто заперт»

«Отпусти птицу, и она воспарит к небесам.»

Народная поговорка

Глава 1. В четырех стенах

«Живи и учись.»

Флодрéнская пословица

      Ирисы, фиалки, тюльпаны…       Лиса́ндр медленно шагал по саду, рассеянно касаясь ладонью тонких стеблей. Каждый цветок был уникален: один — с изящными лепестками, другой — с пряным ароматом, третий — с хрупкими тонкими листьями. В этом разнообразии было что-то завораживающее, но в то же время — тревожное.       Всякий растущий здесь цветок был любим и ценен, но особое место занимали ирисы и фиалки. Немудрено: они испокон веков считались цветами Единой. В сердце цветника, среди разросшихся стеблей, эти цветы источали тонкий, сладкий аромат, влекущий за собой благоговейный трепет. Будто бы сама Линне́я одним мановением руки насылала ветерок, доносящий до юнца благословенный шлейф.       Фиалки, символизируя чистоту, верность и постоянство, прочно укоренились в ильфа как знак преданности богине, неизменности ее заветов. Их небесный оттенок сливался с ясным сиянием свода над головой, словно напоминая о вечности догматов. Ирисы же, с их переливами розового и сиреневого, говорили о страстной привязанности к Единой, граничащей со страхом расставания. Говорили, что Она сама вплетала их в венок, собирая на Священном поле.       Когда Лисандр садился рядом, он невольно ловил себя на мысли, как гармонично сплетаются эти цвета. Как неизменность и чистота фиалок дополняются пылкостью ирисов. Как вера живёт в этом саду, цепко прорастая между камнями.       Но как бы они ни отличались, всех их сковывали одни и те же границы сада. Как и его самого.       Тюльпаны всегда росли подле этих величественных стеблей. Их лепестки тянулись к небу, показывая всем посетителям цветника свое превосходство, изысканность и статность. Остановившись подле них, юноша опустил голову, разглядывая свое одеяние: на груди, поверх темно-бордового жилета, алел вышитый бутон тюльпана — древний знак его рода и всей флодренской знати.       Быть дворянином — значит нести не только имя, но и бремя сотен, а то и тысяч чужих обязанностей и надежд.       И, являясь продолжателем рода Ха́нгерфорд, Лисандр делал все, чтобы соответствовать такой важной, именитой фамилии. «Иметь достоинство, присущее нашему происхождению, показывать свой статус и созидать добро для нашего королевства», — всегда наказывал ему отец, Рэ́ймонд Хангерфорд. Но он не знал одного: как вообще выглядит этот мир — тот, что за высокими стенами поместья. И кому он, собственно, должен показывать свой статус? Неужто прислуге в поместье?       Никогда не покидая пределы дома и сада, Лисандр и представить себе не мог, что ждет за их границами: какие дивные пейзажи, нескончаемые дороги могут повстречаться ему… Быть может, за воротами — повозки, запряженные бравыми лошадьми, снующие вереницей по залитым солнцем дорогам? А может, гул толпы, собравшейся на удивительное действо у центральной площади? Или же колокольный перезвон — громкий, пленительный, разлетающийся по всему городу и возвещающий каждого флодрéнца о наступлении нового утра?       Именно непонятный запрет отца — не выпускать сына за пределы усадьбы — всегда расстраивал и озадачивал Лисандра. Рэймонд ведь хотел, чтобы его сын стал достойным продолжателем знаменитого рода — одного из Домов Тюльпанов, как называли аристократические семьи Флодрéна. Почему же тогда так рьяно оберегает от внешнего мира? И как бы Лисандр ни старался соответствовать ожиданиям и фамилии, для других он все равно оставался безымянным — для всех, кроме тех, кто окружал его каждый дарованный Единой день.       Подул ветер. И душистый аромат всех цветов, растущих здесь, вновь ударил в нос Лисандру. Тот вздернул голову вверх: небо снова затянуло тучами. Только он обрадовался, что октябрьский день, быть может, впервые за долгое время будет солнечным, — как тучи воротились, становясь все темнее и тяжелее. Ветер крепчал. Ещё мгновение назад его дуновение ласково, почти бережно гладило дворянина по лицу, будто здороваясь, то теперь оно стало грубым и хлестким, норовя ударить его пощечиной. Впрочем, октябрь во Флодрене был именно таким — непредсказуемым. Ясное, радостное утро легко оборачивалось тусклым и дождливым днем. И сегодня, похоже, был как раз такой день.       Хангерфорд поспешил обратно в дом, не потому, что боялся промокнуть — напротив, он любил дождь. Любил, когда вода игриво касалась его кожи. Любил, как капли шептали по плитам сада. Но на сей раз в руках была книга — одна из самых любимых. И мысль о том, что хоть одна капля повредит страницу, претила и заставляла отступить. С легким сожалением и досадой бросив последний взгляд на небо — мрачное, угрюмое, но столь родное и любимое, — он воротился к крыльцу. Поднявшись по ступенькам, Лисандр отворил массивные двери фамильного поместья. Перешагнув порог, он оставил стучащий дождь снаружи, встречая тишину, аромат свечей и старого дерева — внутри. В прихожей его поприветствовал дворецкий.       — С возвращением, лорд Хангерфорд! — учтиво проговорил он, поклонившись Лисандру. — Погода не дала насладиться прогулкой?       Его «с возвращением», повторяющееся из раза в раз, через некоторое время начинало надоедать. Будто Лисандр воротился с дальнего путешествия, а не с прогулки по саду. Да и вопрос его прозвучал скорее из вежливости, нежели из интереса.       — Увы… — пробубнил Лисандр, поправив ворот рубашки и пригладив жилет. — Погода сегодня не на моей стороне, Уильям.       — Угу. Мне поручить гувернанткам принести какие-то книги из библиотеки?       — Не стоит, сегодня посвящу время тем книгам, которые уже есть у меня.       — Угу… Нужно ли что-то попросить у герцога Хангерфорда для вас? — судя по всему, дворецкий не терял надежды лишний раз услужить лорду.       Почему-то Уильям постоянно называл отца Лисандра по титулу и фамилии, даже при разговоре с его сыном. Лисандр не понимал — то дань уважения к их происхождению, или же просто привычка, выработанная за столь долгую службу подле герцога?       — Ничего не нужно, не беспокойтесь. Благодарю, — ответил он Уильяму, отправившись по лестнице на второй этаж, лишь бы поскорее скрыться за дверью и вернуться туда, где все понятно: на страницы книг, к строкам, что не задают лишних вопросов.       Книги с самого детства для Лисандра стали его верными друзьями. Они всегда охотно делились всем, о чем знали, без упрямств и возражений, не скрывая тайн. Их знания были для него необычайно полезными: в библиотеке Хангерфордов Лисандр находил тома по религии, географии, истории и флоре королевства — и с удовольствием погружался в них вновь и вновь. Казалось, он перечитал все, что было в доме. В сущности, так и было — по крайней мере, всё, что считал по-настоящему своим.       Наконец, добравшись до своих покоев — которые он все же называл просто комнатой, — лорд сразу же потянулся к полке. Его рука без колебаний легла на старый фолиант. Лисандр бережно провел пальцами по тисненой обложке, кажется, уже в сотый раз.       — «Легеркрáты Флоратóрии»… — благоговейно проговорил он и, потянув за кончик ляссе, открыл издание на первых страницах, принявшись его перечитывать.       Переплет был потерт, края страниц — подраны и измяты временем. Некоторые листы казались порванными. Книга была старой — и любимой. Она описывала значение всей флоры Флодрена — и с точки зрения религии, и с позиции народных поверий. Настоящее сокровище. Лисандр перечитывал её столько раз, что знал почти наизусть. Учителя да гувернантки не могли дать того, что он искал. Он учился сам. Как однажды Лисандр сказал отцу: «Хочешь сделать хорошо, сделай это сам».       После нескольких бегло прочитанных страниц Хангерфорд остановился на подзаголовке «Аконит, ведьмин цветок». Каждый раз, перечитывая «Легеркраты», он задерживался именно здесь. На этом названии. И на рисунке под ним — синие лепестки, заостренные, будто когти. Почему аконит стал символом Иных? Почему не мак, не дигиталис, не болиголов? Кто они такие — те, кого книги упорно называют Иными, но никогда — людьми? Почему именно они стали опасными, бесчестными, изгнанными? Лисандр не знал. Но если их и правда так боятся… быть может, за этим страхом скрывается что-то большее.       Мысли наплывали одна за другой — будто строки, собирающиеся в главы, — и всякий раз, когда он возвращался к акониту, в нём что-то замирало.       Когда Лисандр пытался расспросить отца о ведьмах, тот каждый раз отмахивался — словно даже намек на эту тему претил ему. Что уж говорить о гувернантках: те лишь молчали, иногда делали вид, что не расслышали, а порой говорили, что «некоторые вопросы лучше оставить взрослым».       Тогда Лисандр понял: если хочешь что-то узнать — разбирайся сам.       В учебниках по истории Флодрена почти не упоминались Иные. Разве что мельком — в разделе о правлении Ирнéста Первого Справедливого. Помимо этого, в учебнике говорилось о зарождении новой династии Крофóрдов, пришедших к власти незадолго после краха прошлой. Также внимание уделялось созданию Святой Инквизиции — якобы для защиты народа от еретиков и опасных личностей. Но Иных среди них выделяли не особо, словно даже их упоминание было сродни истинному имени Падшей.       Ни имен, ни дат, ни объяснений.       Ни одного источника, где он мог бы найти что-то большее.       Мысли об Иных возвращались к нему волнами: то угасая, то вспыхивая вновь. Но не только они. В жизни Лисандра было кое-что еще, не дающее покоя с раннего детства: он не знал ничего о своей матери.       Ни упоминания, ни памяти, ни портрета. Он даже не знал, как ее зовут.       Отец всякий раз уходил от разговора о ней — куда более яростно, чем от любых вопросов об Иных. Это молчание пугало, злило, сбивало с толку. Заставляло волны души Лисандра бушевать. Юноша знал: что бы там ни случилось, его это касалось.       И все же однажды, без всякой задней мысли, случайно, он узнал о ней… хотя бы что-то.

***

      Около пяти лет назад, когда Лисандру едва исполнилось десять, он впервые держал в руках «Легеркраты Флоратории». Его внимание сразу привлекло множество сносок: отсылки к другому труду — «Между истиной и ересью во флоре Флодрена». Он решил найти эту книгу. Но дома не оказалось ни дворецкого, ни гувернанток, ни прочей прислуги, — будто все разом испарились, оставив мальчика одного. Делать было нечего — отправился искать сам. Перерыл библиотеку вдоль и поперек, заглядывал в самые нелепые места. Но нужного фолианта так и не нашел.       Тогда он решился на шаг, на который прежде не осмеливался: вошел в отцовский кабинет. Без спросу. Герцога не оказалось на месте. Лисандр воспользовался его отсутствием, начав поиски там. Стеллаж за стеллажом, полка за полкой, ящик за ящиком… На рабочем столе, под бумагами, под пресс-папье, даже — о, Единая! — под вазой с цветами и между перьями. Но и там ничего.       Зато он увидел кое-что другое.       Фотография. Деревянная рамка, совсем немного наклоненная, стояла у края стола. Лисандр подошел поближе.       На снимке — молодая женщина. Длинные волосы уложены набок, мягкой волной ложась на плечо. Цвет не разобрать — изображение было черно-белым, но волосы явно не были темными. Она словно улыбалась не в кадр, а ему. В глазах ее блистали маленькие белые огоньки — будто звезды. Он осторожно достал фотокарточку из рамы. Повертел ее в руках, держа за края, чтобы ненароком не испачкать наверняка ценное изображение. Перевернув, он увидел надпись: «Мáриэли. 1797 год. Сент-Эйли́тское фотоателье.»       Кто такая Мариэли? Почему ее снимок находится здесь, на рабочем столе, под его постоянным взором? Кто она? Родственница? Нет. Он ведь говорил, что у него нет ни сестер, ни кузин. Значит… супруга?       И вновь тысячи различных размышлений появились в голове у Лисандра по мановению одной-единственной мысли. Все они пришли к одному огромному вопросу:       «Может ли быть Мариэли моей… мамой?»       Долго рассматривать фотографию Лисандр не успел. Внизу раздался звук отворяющейся входной двери. Подступающий страх оказаться пойманным волной поднялся до горла. Руки мальчика судорожно залетали. Он готов был сделать все, только бы поскорее убежать с места преступления. В панике пытался вставить карточку обратно в рамку, стараясь не задеть стекло, не сдвинуть ни на миллиметр, лишь бы его родитель ничего не заподозрил. В последний момент Лисандр успел разглядеть стол с другого ракурса — лишь затем, чтобы быть уверенным: всё как было. И только тогда пустился в бега. Дворянин выскользнул из кабинета и помчался к себе, даже не осмелившись оглянуться.

***

      К удивлению Лисандра, Рэймонд ни разу не обмолвился о том случае. Мог ли он догадаться? Лисандр не знал — и страшился узнать. Он лишь надеялся, что его тайна останется нераскрытой.       Внезапно, он поймал себя на том, что уже добрую дюжину минут смотрит в одну точку — на разворот «Легеркратов», но не читает: мысли увели его прочь.       Порыв ветра хлестнул в лицо. Лисандр повернулся в сторону окна: оно было распахнуто настежь. Он поспешил закрыть его. Странно, оно было заперто… кажется. Хангерфорд подошел, захлопнул ставни и оперся на подоконник. Он прислонил щеку к стеклу, и на мгновение его обожгло холодом. Наблюдая за зрелищем снаружи, он принялся внимать каплям, стучащим о карниз.       С этого ракурса Лисандр мог разглядывать то, что находилось за высоким забором поместья. Обычная проселочная дорога, ведущая прямиком от ворот в разные стороны. Отец когда-то говорил: если понадобится в столицу, держать путь надо прямо от поместья на северо-восток. А куда вели две остальные дороги, он и позабыл. Тротуар, ведущий к воротам, уже весь промок под сильным потоком ливня, а ветви деревьев то и дело склонялись над землей, поддаваясь могучей силе ветра и воды. Лисандр вновь загляделся на завораживающее зрелище. Он пожелал ощутить тот самый чудный запах дождя, такой свежий и манящий… С детства дождь притягивал его — влажный, туманный, непонятно отчего родной.       Желание отворить окно и вдохнуть свежий, морозный воздух охватило юношу. Он уже приподнялся с подоконника, собираясь отойти от морозного окна, как вдруг…       — Что это?       Его глаза встретились с конвертом.       — Почему он здесь? Может, слуги оставили? Как я мог не заметить? — Лисандр, сам не ожидая того, начал размышлять вслух.       Но кто мог ему написать? Да еще и оставить письмо на подоконнике его комнаты? Этого просто не могло случиться.       Сургучная печать и рисунок на ней были совершенно неизвестны. Подойдя к столу и аккуратно поддев сургуч в уголке, он открыл конверт и достал иссиня-белую бумагу, которая на свету еще больше отдавала синим оттенком. Все еще стоя у стола, дворянин бережно развернул сложенное в несколько слоев письмо и… не увидел ничего.       Совершенно ничего. Пустой лист. Ни следа от чернил.       — Ничего не понимаю… — пробурчал он, вглядываясь в бумагу.       Он переворачивал письмо и вверх-вниз, и из стороны в сторону, и смотрел на него под разными углами, но ничего выявить не мог. Лисандр даже успел разозлиться и побраниться с бумагой, пусть та и не отвечала на его ругательства и обвинения.       Тогда Лисандр подошел к подоконнику, куда сквозь тучи пробивались слабые лучи света. Он положил лист, навис над ним, прищурился… Под светом проступил едва видимый блеск. Невидимые чернила? Кажется, отец говорил о чем-то таком — о различных хитростях. Чернила из лимонного сока: пока не высохнут, их не видно, а после высыхания и следа не остается. И чтобы их проявить и увидеть таинство, нужно нагреть листок над пламенем…       Юноша окинул комнату взглядом и увидел на столе зажженный канделябр. Схватив письмо, он аккуратно поднес его к огню и стал нагревать бумагу в надежде, что способ сработает. Вскоре начали проявляться буквы.       «Получается, получается!» — обрадовался Лисандр, заулыбавшись. Продолжая стоять возле свечи, он добрался до последних строк.       — Ну же… ну же! — поторопил он то ли себя, то ли пламя, которое было в нескольких дюймах от бумаги. И, видимо, оно приняло его слова на свой счет.       Огонь всколыхнулся, руки Лисандра — вслед за ним. Письмо соприкоснулось с языками пламени, которые тут же схватили свою добычу, начав пожирать. Пламя разразилось по всему письму, и юноша запаниковал.       — Ой-ой-ой! Нет, так не должно было быть! Ох-х-х, Падшая подери! — начал он ругаться, изо всех сил стараясь потушить воспламеняющуюся бумагу.       Чудом спасшееся от огненных нападок, письмо все же получило увечья. Зияющая дыра на нем возле последних строк и подписи отправителя будто кричала о неловкой ошибке Лисандра.       — Единая, что ж я натворил… — запричитал Лисандр, присев на стул.       Несмотря на разрастающееся чувство вины, он принялся читать послание, написанное размашистым, но каллиграфическим почерком.

«Дорогой Лисандр Хангерфорд, ты, верно, не знаешь, какая смута охватила Флодрен. Темные времена наступают вновь, и мы вынуждены просить тебя о помощи. Ты — последняя надежда. Было бы неразумно писать сейчас о знамениях, но знай: ты поможешь нам — и мы поможем тебе. Речь идет о…»

      И, как назло, именно на этой строчке текст оборвался — Лисандр вновь встретился с прожженным насквозь листом бумаги. Но, опустив взгляд ниже, он обнаружил другой текст. Нет, четверостишие:

«Если хочешь тайну ты узнать,

То уже пора бежать:

Иди на северо-восток –

Даст подсказки сей листок.»

      — Они что, собираются еще в загадки со мной играть? — недоуменно воскликнул Лисандр, перечитывая четверостишие снова и снова.       Какие еще подсказки? Для чего? Северо-восток?.. Это… в Сент-Эйли́тс?       Откуда отправитель знает его имя? Да и в принципе, кто может ведать о его существовании? Лисандр не был ни с кем знаком, да и в свет никогда не выходил… Кто же этот неизвестный отправитель, который знает о нем? Может, это знак чего-то важного — раз о нем кто-то знает и обратился лично?       «Что вообще меня может ждать? Тем более — в столице?» — подумал он, осматривая письмо тщательнее прежнего.       Возле письма и стихов были еще какие-то знаки, которые Лисандр, судя по всему, пропустил при первом нагревании. На этот раз он был предельно осторожен: поднял лист повыше, для верности, и снова принялся нагревать. Через пару минут проступили три символа. Первый походил на круг, в котором были заключены три линии, расходящиеся в стороны. Второй — на вертикальную линию с треугольником посередине. Третий выглядел как стрела, устремленная ввысь.       — Ничего не понятно… Странно это все, — он помолчал. — Но не зря же письмо адресовано именно мне, верно? Мне никто раньше не посылал писем. И уж точно таких… безликих. Если бы это был кто-то из окружения отца — письмо передали с рук на руки. Ох, Единая… что же мне делать?       За окном стихло. Лисандр поднял голову и взглянул на улицу: ливень кончился, тучи расходились. Будто сама природа говорила ему: «беги, беги скорее!» Или же… сама Единая? Времени для раздумий не оставалось. Лисандр еще раз перечитал четверостишие, надеясь, что строчки сложатся иначе.       Северо-восток. Сент-Эйлитс.       Он никогда не был в столице. Нигде, кроме этого сада, этих комнат, этих дорожек, истоптанных за пятнадцать лет. А теперь ему предлагали бежать туда, где люди, улицы, чужие взгляды… где его могут узнать. Или не узнать. Или узнать и не понять.       Туда, где смогут узнать его имя.       Где он сможет обрести имя и перестать быть безымянным.       Страх снова сжал горло колючим стеблем розы.       Отец. Что подумает отец? Что он скажет, когда вернется в пустой дом, где вместо сына — лишь запах не сгоревших свечей и нераскрытая книга на столе? Что Лисандр предал его? Ослушался его наказа? Сбежал, как трус?       Как… как мать?..       Эта мысль ударила больнее всего. Он не знал, что случилось с ней, и случалось ли вообще. Но отчего-то был уверен: она ушла. И не вернулась.       А он собрался сделать то же самое.       Лисандр сжал край стола так, словно пытался удержаться за последний шанс остаться дома. Он хотел, чтобы его остановили. Хотел, чтобы ему сказали: «Не надо. Это ошибка. Это все не про тебя». Но в комнате царила лишь тишина, нарушаемая редкими ударами капель о карниз — дождь почти кончился.       Времени не оставалось. Совсем.       Он решительно, но с дрожью в коленях поднялся.       Осталось только выйти из имения незаметно, чтобы никто не проследил за юнцом, не увидел того, что он вздумал убежать невесть куда.       Единственная верхняя одежда, которая могла быть для него комфортной в столь промозглую погоду — меховое пальто. Иного у дворянина не было: да и зачем, все равно дальше сада да двора не уйдешь.       «Н-да, как же… — горько усмехнулся Лисандр. — Видимо, уйду. Прости, папа. У меня вряд ли есть выбор.»       Чувство вины и страха осело у лорда тяжелым камнем в груди, потянув его вниз. Он осел на пол, тяжело вздохнув, и закрыл лицо руками. Что с ним станет, когда все раскроется? Что подумает отец? Что он предатель? Трус? Или… такой же, как та, о которой он никогда не говорит?       Он не знал ответа. И это пугало больше всего.       Но иного пути не было. Если он останется — ничего не изменится. Если предупредит Уильяма — тот побежит докладывать отцу. Доверить свой «секрет» слугам нельзя. А авантюристом из дешевых романов Лисандр не умел притворяться.       Даже сейчас, когда он всего лишь распахнул дверь своей комнаты, сердце провалилось в пятки. Ему показалось, что кто-то ходит внизу, — что кто-то наверняка увидел его. Все, надежды сбежать нет.       Перешагнув порог, Лисандр подошел к коридорным перилам, схватился обеими руками за них и поглядел вниз.       Никого. Ни души. Но так ли это на самом деле?       Голова закружилась. Дворянин поспешил отойти от ограждения и бесшумно побежал вниз. Он изо всех сил старался ступать тихо.       Ни одна душа не должна была знать о побеге.       Лисандр осторожно приоткрыл одну из массивных входных дверей. Та предательски заскрипела, когда он сделал шаг вперед, чтобы прошмыгнуть в узкий проход. Он застыл. Не мог даже обернуться — проверить, не идет ли кто на звук.       Ни одна душа не должна была знать о побеге.       Но в голове прозвучало: «Беги!» И он повиновался. Быстрыми, короткими шагами лорд юркнул за дверь и оказался на улице.       Ни одна душа не должна была знать о побеге.       Влажно. Душно. Вновь закружилась голова. Но ноги несли его вперед, не позволяя ни секунды отдыха. Добежав до калитки, он потянул ручку вниз. Та тихо взвизгнула, подчиняясь напору — и открыла заветный выход.       Лисандр застыл за воротами. Секунда — и он засуетился. В голове была смута.       «Сент-Эйлитс! — не унимался он, распутывая клубок воспоминаний. — Мне нужно в Сент-Эйлитс! Куда идти? Какая тропа ведет туда?»       Он схватил письмо из внутреннего кармана пальто, перечитал четверостишие: «Иди на северо-восток — даст подсказки сей листок.»       Северо-восток…       Взгляд переметнулся с дороги на письмо, потом снова на дорогу. Стрела на письме указывала на тропу, уходящую прямо от усадьбы.       Ноги вновь понесли Лисандра, и он едва поспевал за ними. Он бежал так впервые, даже не оглядываясь назад. Но чувство вины и подступающий страх неизведанности дали о себе знать.       Они жаждали замедлить его. Придержать. Остановить. Но их старания оказались тщетными.       Мех развевался от бега. Ветер лез под одежду, проникал в глубины существа. Но Лисандр бежал.       Сердце бешено колотилось. Глаза слезились от встречного ветра. Дыхание норовило сбиться.       Он не ведал, сколько бежать. Не знал, куда следует сворачивать. Но он чувствовал: ему поможет письмо. Неопределенность превратилась в фарфоровую уверенность, а та, прогоняемая в голове строки письма, обратилась крепкой сталью.       Это ли свобода?       Или только ее начало?       Или же… начало конца?