bruciante

Он был в бешенстве. Не потому что его брат сейчас бесстыдно и совершенно неуклюже размахивал тяжелым мечом, собираясь либо кого то покалечить, либо покалечиться сам, нет. Его власть встала под сомнение, это было опасно, то, что они оба испытали сидя в ложе, когда стрела пролетела мимо них. Они оба испытали ужас и желание сбежать. Но самое удивительное и странное событие произошло тогда, когда они узнали, что их генерал, солнце имперской армии, посмел пойти против них. Топя Рим в вине и крови, они не задумывались, что недовольство может пробраться настолько близко, сейчас было не время думать о том, что именно делать дальше. Он разберется, но сейчас нужно было донести это до старшего брата, никто бы и не сказал, что он был старше. - Успокойся, - Гета крепко сжал брата в объятиях, пытаясь добраться до рукояти дорогого меча. - Сейчас не время, никто не хотел нас убивать, замолчи и отдай мне меч, Каракалла. Его слова звучали жестко, а сильные руки почти до синяков сжимали бледную кожу парня. - Подлец! Гореть ему! Я убью его! - выплевывая все подходящие слова для описания предателя, Каракалла опасно махал мечом в воздухе, заставляя отступить Макрина, покорно сложившиму руки за спиной. Здесь он не мог помочь. Когда Гета отобрал у него меч, он тут же бросил его на пол, беря Каракаллу за щеки. Обхватив его лицо руками, он спокойно посмотрел на него, тогда как Каракалла тяжело дышал, его рыжие волосы были растрепаны, а перевязанное одеяло на его худом теле чуть ли не падало вниз. На мгновение воцарилась тишина, торговец рабами опустил взгляд к мраморному блестящему полу. Интимность момента стала настолько сильной, что можно было почувствовать то, на что никак нельзя смотреть. На что нельзя смотреть никому. Макрин знал о слухах, прошедшие свой путь далеко за пределы дворца, о запретности и порочности отношений двух императоров, но видеть это своими глазами было даже забавно. Спустя мгновение взгляд Каракаллы стал более ясным и осознанным, он слегка испуганно посмотрел на меч, все еще не отходя от тёплых рук Геты. Было ясно как день, что Каракалла не умел, либо не хотел анализировать происходящее. Никто никогда и не ставил на него из сената. Часто кривляющийся, дерганый, но в то же время совершенно чарующий, он всегда был таким, а Гета не смел его винить. Выбравшийся из тёплых одеял и бесконечных подушек, его красивое лицо было еще заспанное, не смотря на спектакль минуту назад. Именно что спектакль, он не мог обходиться без них, и все уже давно привыкли, что молодой правитель видит политику как игру и не более, это не мешало ему порой выдавать действительно умные вещи. - мы обсудим это завтра утром, Макрин, сейчас мне и моему брату нужно отдохнуть, благодарю тебя за информацию, меры будут приняты. - немного устало пробормотав какие то совершенно общие фразы, Гета наконец отпустил брата, поправляя одеяло, готовое упасть на пол. Обезьянка, выскачившая из темноты, села четко на голое плечо Каракаллы, от чего ему явно стало спокойнее. Макрин молча кивнул, поклонившись. Кажется, он что то добавил про армию и защиту императоров, но Гета уже пропускал информацию мимо ушей, словно куча надоедливых насекомых мешали ему думать. Развернув за плечо Каракаллу, они прошли по темному коридору к покоям Геты. - я останусь сегодня с тобой, Гета, можно? - голос его неуверенно дрогнул, он был явно напуган. - налью тебе вина, брат, ты совсем не свой. - открывая двери в просторную комнату, убранство которой было оснащено несколькими хорошенькими служанками, Гета кивнул им на бутыль с красным напитком, от чего девушки стали живо наливать молодым императорам. - уходите, я хочу побыть наедине, - сказал Каракалла, беря небольшой бокал, и залпом выпивая вино. Мягкий матрас слегка проседает, когда Гета садится на кровать, шелковый красный халат падает с его веснушчатых плеч, и он всё также устало смотрит на брата. Когда Каракалла подходит к нему, вставая между его ног и ласково кладя руки на его волосы, усталость отступает, а тревожность сходит волнами. - Гета, что мы будем делать? - он опускается ему на колени, его голос звучит мелодично и тихо, будто всё это было похоже на сновидение. - Я хочу позорно повесить его, либо пытать, но будет лучше, если народ, те кто боготворил его, увидят своего героя на арене. Его слова сопровождались медленными действиями. Распуская одеяло, он оставил Каракаллу полностью без одежды, и сделав паузу, он оглядел его. В ночном свете яркой луны его брат выглядел почти прозрачно. Это было так правильно, касаться его так, в эти тревожные и страшные моменты для них обоих. - Без его золотой брони и армии, это будет наша победа, мы им докажем..- продолжал будто один монолог Каракалла, слегка поднимая подбородок, когда губы Геты начали касаться его шеи. Такое часто бывает, один договаривает фразу другого, иногда даже лучше зная, что сказать. Колени старшего начинали дрожать, он прикрыл глаза, начиная улыбаться. Мягкий эффект вина, который обволакивал и погружал в пламя разврата, дало о себе знать. Он запустил тонкие пальцы в огненные волосы Геты, наконец целуя его. Вязко, медленно, опьяняюще. Гета жадно хватал его губы, будто это было нужно как воздух, как успокоение. Ему надо было удержаться хоть за что то в этом раздоре, которые сотворили они оба. Ему нужно подтверждение его действий, он нуждался в восхищении, которое дарил ему его родной брат. - Что мы докажем им? Тихо, почти сбивчиво спрашивал Гета, сжимая нежную кожу брата, почти кусая, а не целуя. - Что мы власть, и только боги смеют решать судьбу. - Дрожащие руки Каракаллы судорожно нащупывали плечи брата. Когда они оба упали на кровать, Гета опустился на локтях, его лицо находилось на уровне бедер Каракаллы. Даже боги отвернулись бы сейчас, но им было плевать. Плевать на горящий до тла Рим, на лицемерие в сенате, на ненависть к ним. Сейчас есть только они.