И?

= = =

В следующий раз Нарсису пришлось отстаивать самодеятельность Стоуна и Рид. Выходило плохо. Приор не вызывал — тоже плохо. Или другие планы? От этого всего болела голова. Шею ломило. Хотелось домой. — Уэйн, — пробормотал Гюлер, уткнувшись в пухлую папку, — опять вы... Он поднял глаза, на лице играла чуть кривовато пресная ухмылка. Вид привычно-серый. Без, хоть и набивших оскомину, проблесков тоски и боли. «Проблесков? Может, я их придумал! Любовь зла...» — Любовь?! — инквизитор взбешённо заорал, взвинчиваясь. — Уэйн! Вы в своём уме? Опять будете отдуваться... И замолк, выдыхая медленно. Стрельнул глазами на монитор с голографическими рыбами. Ничто не прерывало гнетущей, наполненной страхами и обидами, тишины. Только сейчас капеллан Корпуса Содействия понял, что ошибался — кабинет буквально наэлектризован. Дышать стало нечем: ноги подкосились, эмпатия, разогнанная некстати проснувшимся сердцем (которому не прикажешь), тянула силы... — Да, — язык развязывался сильнее, чем от препаратов, колени слабели, — тот кто хочет...ха-ха-ха, показаться шовисткой свиньёй не стал бы так переживать... Ганс отвернулся, не вставая и не предпринимая попыток помочь. Листал отчёты. Хмурился. Дёргал ногой. — Попридержите язык, вы как разговариваете?! Смех Нарсису давался тяжело. Сердце сбоило. Ещё и от жгучего желания немедленно нежно обнять и прижать к себе, руки мелко тряслись и чесались. Вдыхать резко небезопасно для рёбер, повреждённых во время каких-то внеочередных тестов. Приор перестраховывается? — О, а тарелка где... Гюлер закатил глаза: терпеть не мог, когда вещи называли не своими именами, — Это не тарелка, — но потрясённо ахнул, — Нарсис!

= = =

Очнулся Нарсис там же: ничего не видел из-за дорогой куртки, заботливо накинутой сверху. Двух курток. От них шёл приятный, хоть и навязчивый, горько-солоноватый аромат. Напоминал, описанное в многочисленных рассказах, море...и никем не виденное. Ганс обнаружился там же: бродил рядом. Запах. Уют, создаваемый какими-то безвкусными безделицами и приятным дизайном, дополнял мягкий свет и остринка их чувств. — Почему они...все они, — бормотания не давали погрузиться в грёзы, разогнать фантазию, — такие! Что не так? Что я делаю не так?.. Холод. Берег. Выход — как из горячего душа в доме без должного отопления, Нарсис сейчас предпочёл быть там, хоть одному, хоть вместе. Ему противно от самого себя. — Муки совести? Голосу инквизитора придавались не капризные нотки. Старательно. Звяканье посуды. — Подвиньтесь, — грубое давление на колено и спину, — вы так решили... Нарсис подчинился, хотя откровенно не хотелось ломать хрупкий момент. В прошлом, где не знал истинную гниль обожаемого, уже б преисполнился трепетом и томлением с привкусом лёгкой дрожи всегда. В настоящем же: два на два. «Всегда и никогда, — раздумья давались проще, чем если смотреть в лицо, — и черта между ними тонкая. Я так решил? — от утверждающей реплики Гюлера, не вопросительной, можно только расстроиться. — Но...ведь, — не расплакаться бы, принципы есть принципы, — или совесть, но не ко мне?!» Чистый инквизитор (помнить надо). Чистый инквизитор, который домогался до тебя. Чистый инквизитор, который домогался и который безумно нравится. Блядь. Казалось, вообще не слушал. —...применяете свои эти пси ко мне! Папка оставалась закрытой, лежала на краю стола. Торчали из-под синей, слега глянцевой и с бирюзовым тиснением, обложки пёстрые треугольники. Блестели, отражённо и огненно-бледно, на отдалении колпачки дорогих коллекционных ручек, украшенных искусной бижутерией. Рядом изящное кольцо. Странно видеть, не наблюдая, сквозь веки. Будто бы рядом, совсем, и нет тоже. — Дело? Ганс сжал кулак в ярости, но кивнул. Вздрогнул от случайного прикосновения. Отряхнулся. — Да, — его отрывистый голос в другое время вызывал иронию от намёка на абстиненцию, но нет, сейчас нет, — ваши...глупые, никчёмные, олухи...р-р-р... Смеяться капеллану Корпуса Содействия снова больно. Хоть и в другой одежде: большего размера (но не в плечах и на бедрах), домашней. — Кто? Ритм. Чужой ритм, слышимый почему-то, как и виденные нерядомные вещи. Страх. Смола. Будто раскалённая сосновая. По таким же чужим нервам. И отстраняться не хочется. — Уэйн! — Гюлер сфальшивил в конце, подвывая. — Значит: было, — не вопрос, но ладонь мягко протянутая для пожатия, — сидите... Ворчание чистого, наверняка привыкшего или получать всё сразу, или игнорировать (думать, что игнорируешь) иное, вилось тяжёлым стальным тросом. Вряд ли тросы могут быть сколь-нибудь гибкими. — Нерядрмные? Хи-хи. Нарсис вздрогнул, резко открывая глаза. — Я сказал это вслух?! — но тут же отмёл, решительно холодея про себя. — Даже не думал про себя... Ганс презрительно кривил губы, сбрасывая чужую кисть с себя как таракана. Хотя до этого та покоилась на колене, не вызывая отвращения. — Нет. В голову пришло. Лёд и электричество. Электричество и лёд. — Да ладно?! — дразнить так дразнить. — В вашу что-то может придти? Неужели? — Ты всего лишь псионик, — вместо мимики: какие-то линии, хмурые и погибшие, — такой же как многие! Из вас...ха-ха-ха-ха. Нелюдей! Нарсис поднялся, размявшись, с упоением вдохнул аромат, идущий курток; почти одел одну из них. Опомнился, все ещё любовно поглаживая красивые швы и аккуратный мех. — Замшевый...интересно мне идёт? — в комплекте перчатки, кожаные, несколькими тонами светлее. — Ой, простите...вы часом не телепат? До свидания. И вышел. Слышал? Нет? — Чистый. Вам очень идёт, а я: и-ди-от... === В социальных сетях, уже после внезапной характеристики от Приора на Рид, у Нарсиса появился молчаливый и анонимный поклонник, единственным сообщением которого было: «Прости, я всё понял!!!» Но ответ лежал не только в плоскости собственной совести и личных обид. — Пусть тебя другие простят, — плакать незачем, но одиночество усиливалось: не помогали даже многочисленные увлечения в барах, — я не им и не тебе судья...или адвокат! Брала ещё и злость. И ненависть. И бессилие — придти, завалить, зацеловать, затискать и занежить хотелось больше и... «Что "и"? И? Нет — поступать как ты я не буду! В этом и моя свобода...» Но Нарсис расплакался от образов голове, от собственной руки, накрывающей пах. От имени, вырывающегося. — Ганс! Га-а-анс... Личный ад.

= = =