Больше

= = =

Снова Инквизиция. Снова разговоры. Но путь — другой, более короткий и правильный. — Доброе утро. Приор, вероятно уставший и разбитый, но спокойный. Собственные пси напряглись, помогая сравнивать и чувствовать. Дрогнула тень: косая от ресниц. Немного. — С вами, — Нарсис кивнул на приветствие и, не забывая о субординации, наклонился, выражая участие, — всё в порядке? Мало кто видел улыбку палача Мартена, мало кто хотел там её видеть и не представлял, что перед ними человек. Обычный. Как и сотни сотен других. — Да, месье Уэйн, — ловкий жест узкой ладонью, наверняка привыкшей к этому, — не заметно? Нарсис задумался: «Хм. Даже в речи мы придаём свойства воли вещам, у которых той нет. Руки, например, одни привыкают командовать, а другие? Щупать кого-то, — во рту появился кислый привкус, — не руки...явно не руки! Даже поговорки такие дурацкие есть!» — Не должно быть? Слишком резко. Слетело радушие. — Захлопните рот, магистрат!!! — Мартен на секунду замер, впрочем микроскопически усмехаясь. — Простите. Почему не сказали тогда о нарушениях подчинённых? «Доложил? Вот же су...» Секретарь хотела войти, но передумала, лишь заглянув в кабинет, и зацепилась брюками. — Месье Мартен, Марк прибудет через полчаса...блин, дверь! Нарсис подвис, потом улыбнулся, осознав, что конец фразы на чистом русском. Настроение приподнялось от воспоминаний о Кари и её семье, о чём-то добром, о своих любимых носках и растениях на подоконнике. — Капеллан, я так и вижу, что вы пытаетесь думать, будто месье Гюлер, — эмоции Приора ощущались острее, ярче, — вас сдал. Кофе будете? Конечно будет. Не ел ничего с утра. — Да, — фонтан сегодня не раздражал, раньше он мешал эмпатии, — только без вафелек, если...ой...без лимонных, извините, Приор. Тот, подавая чашку, поднял бровь. — Я чего-то не знаю? — Всё в порядке, — Нарсис выдохнул и только сейчас заметил дремлющую Рид, делающую вид, что дремлет, — спит? Хороша охрана... Конец он зажевал, но всё слышно. Мартен покачал головой, но никак е прокомментировал. Разговор предстоял долгий: с лавированием и условными довериями, вместе с клятвенными уговорами. Рид заворочалась, намекая, что вовсю не спит. Стрижёт ухом. «Не тебя ли, девочка! — Нарсис цокнул про себя, кляня свою глупость и тупость. — Точно же, — вспомнилось своё же же ворчание с утра, сломанный байк, странная просьба, — блядь!» Желание сейчас же пойти и набить морду: боролось с решением послать огромный букет цветов, состоящий из 1001 нарцисса. — Уэйн, простите... В руках Приора пожелтевшие страницы, стринный шрифт, ноты. Краска, некогда бывшей серебряной, выцвела до состояия бледно-сизой с какими-то грязным вкраплениями. Тиснение из алого с золотом — в бледно-розовый с полупрозрачной охристой плёнкой. И процарапанные мастихином буквы. Цифровые фотографии сохранились. — Ой, месье, — на экране застветилась социальная сеть, цифры, и папка, — в такое время живём! Глава Инквизиции слыл человеком любознательным. Глаза, несмотря на явную изнемождённость, вспыхнули интересом. Сравить было что. — В старые времена: просто бы и решили, что названия цветов соответсвуют... Невелика-велика разница-то? Да? Нарсис опять погрузился в раздумья. «Рука на колене, принудительный отсос, навязчивое внимание, странности...вещи одного ряда...» —...оттенки разные: результат один, не всегда хорош, — плевать, что подумают бывшие подчинённые, одна читала что-то, второй в дверях застыл, — да, и мы, месье, что-то можем понимать неправильно? — Да, — казалось, границы стёрты, только о чём реально думает человек с такой властью: мрак и тишина кээсовских подвалов обычно тому закон, — главное оставаться людьми. Всегда... Последний взор, брошенный чёрными глазами будто бы говорил сам за себя, должен был говорить и сравнивать. «Кого с кем...эмпатика с эмпатиком?» Стоун стоит, ожидая и, вероятно, общаясь с секретарём в пол-оборота. Крутит пластиковый стаканчик. Провожает взглядом. Кивает. — Здравствуйте, капеллан, — спохватывается, — от месье Гюлера...

= = =

аноним:

нарушаете?

Нарсис выдохнул, прислоняясь к холодной стене лифта. По щекам потекли слёзы. Так: он не хотел. — Да. Нарушаю... Эмпатией ощущал трепет, воодушевление и принятие, направленные на него. Это было приятно. Это убеждало, прикладывать собственную руку к левой стороне груди и замирать, чувствуя на расстоянии. — И ещё нарушу, — вебница давно прогружена, номер, приятный голос с восточным акцентом, — угу...доставка? Проклятье! Я ж не дома...вечно эти ведомственные дома... Но девушка-оператор успокоила, сказав, что индексы загружены. Он оставил заявку. Залог с отрывной книжки (такие ещё использовались, чему только в командировках не научишься), нужно было только ткнуть пальцем в кружок около почтового ящика дома и подтвердить личность. — Только бы к геному не прицепились! Обид острых давно не испытывал. Только ярость. Бессилие и рутина угнетала больше. «Больше. Больше, чем...» Вновь вспомнилась просьба, комок в горле, неверие и безумное возбуждение, ползущее вниз и выжигающее иное, отравленную радость с теснотой в собственных брюках. Чистое унижение. Унтерменш. Подчинённый. Что-то внутри ликовало от принятия и струи, когда кто-то выкручивает пробку. Давление в бочке с вином зашкаливает. Все пьяны: трезвых или правых нет, кто-о более, кто-то менее. И каждый справляется как умеет. Их работа: грязь и дно, каким бы чистым ты до того и был. «Вот и я потерял себя в подобных удовольствиях. Не сойти бы. Не сойти...»

= = =

За хлопотами отодвинулось всё. И девушка, однажды забежавшая в лифт. Молчавшая. И внешне абсолютно безразличная. — Мадмуазель? — Месье? — от хрупкой на вид мулатки-химеры шли волны беспокойства, она странно отодвигалась. — Вы что-то хотели?.. Нарсис не знал, что и сказать, случайно рассмотрев незнакомку и отметив, как напряглась она от этого взгляда. «Химеризм, не витилиго, редкая штука!» Обернулся. Понизил голос. — Если...обижают, простите, вот номер. Она взяла одеревенелой рукой. — С-спаси-ибо. До свидания! Больше они не разговаривали. Гюлер зашёл четырмя этажами ниже. Поинтересовался погодой. Поспрашивал актуальные новости. — Хороший макияж. Хм. Детка. Попрощался. Нарсис смотрел им обоим, случайной пупутчице и инквизитору, вслед. Приятных мыслей не было.

= = =

Однозначно. Обновлять сообщения не хотелось. Мессенджер закрыт, несмотря на мигающие уведомления. Вряд ли найдёшь себя на дне стакана: своё ничего. Лишь головную боль... —...да раны, — бесполезно жалеть себя и разбитое, тоскующее, сердце, — так ошибиться! Проклятье...твою мать! Форма смята и нестирана, со вчерашнего дня в квартите, до этого сверкающей идеальны порядком, полный бардак. Старая (конечно же раздельная) кухонная техника покрыта разводами и грязью. Кран течёт. Раковина со слоём налёта. Автомат, отделяющий ряд розеток для мелкой техники, не работает: закоротило... Части деревостружечного материала, выменного неизвестно когда и у кого. Нарсис зло усмехается, наливая себе ещё. Залпом осушает. Следующую. — Может быть...даже, — икая, рачно хохочет он, запустив грязные руки в сальные волосы, ногти цепляются заусенцами, неприятно покалывают, — может, заработал всё это, как и "закрытие" дела. Роняет голову на стол. Рыдает и обнимает себя. Его глаза видят только пелену. Соседи не шумят. Тихо, относительно для ряда таких вот ведомственых общежитий. — Только тогда всё относительно, — новая порция омерзительного пойла, — благородно, ха-ха! Как же дорбро...долбро...добровольно, бля как жрачно звучит. Хуйня! Нет выбора ни у кого, да? Зизу? Зизу — огромный паук, являющийся во время запоев. В первый раз тот явился и боднул "головой" в живот. — Ёб! — дальше опасно, паук улыбнулся, шевеля лапками. — Ну тя, Зинедин...ой... Хороший сон. Ряд какой-то рукотворной химии, добытой у знакомого хилера и контрастный душ: сделали своё дело. Только вот ощущения премерзкие, а он только недавно, в тайне от самого себя, улыбался ответным чувствам извне. Он был любим. Его любили, странно немного, но...но это робкое и неловкое — растапливало льды, спрятанные в обидах и недомолвках. Пожар пускал корни: впиваясь. Хотелось впиться в губы Ганса и...и повторить, увиднное на одном из забытых форумах. Горячее.

= = =

Оплеуха инквизитору всего лишь от магистрата: серьёзное нарушение дисциплины, да, и капеллана Корпуса Содействия, способного управлять туповатыми из деревень, нового искать не сышещь. — УЭЙН! Голос Ганса заглушался цветочной кадкой да декоративной изгородью около старого, никем давно неиспользуемого пыльного, кресла. В этот простенок он и попал. Потирал ссадины. Отряхивался. — Вы больной на голову?! Нарсис плюнул на пол, в лицо не стал, и, закинув ноги в грубых военизированных берцах на стол, нагло посмотрел в глаза. Опёрся на изгородь бедром. — Нет. Ты. Ганс подскочил, но стукнулся о часть кадки. Поморщился. Встал, пошатываясь. — Не ударился, — Нарсису до зарезу хотелось обвить руками и прижать любимого придурка к себе, даже дышал через раз, — болит? Воды? Молчание. Сопение. Наконец Гюлер, расслабившийся от заботы, позволил окинуть взглядом внешний вид непрошенного гостя. И зря: ноздри его раздувались, обично бледные участки шеи стали красными, а зрачок поглотил чёрную радужку. Язык нервно показывался, демонстрируя степень заинтересованности и возбуждения. — Может...быть, — воротничок чёрной формы расслаблен, — объяснитесь? Нарсис сел ещё более нагло, но при этом границ не нарушал, хотя собеседник фонил желанием быть здесь немедленно заваленным и затраханным до потери пульса. — Ты выглядишь так...будто, — дыхание, будто случайно, в сторону уха, — хочешь меня... Мат. Чертыхание. — Уэйн! Мы на ты с вами...не. Что нужно? А нотации читать пришли?! Ганс зашагал зацикленно, сжимая и разжимая кулаки. — Сядь. Полетела папка, но как-то слабо. Потянуло перегаром и запахом пота, дешёвого дезодоранта, простого мыла и густого табака. — Это вообще-то мой кабинет!!! Нарсису надоело только наблюдать, тоже вскочил, и эмпатия подсказывала: душевный раздрай, темнота и то самое, пожирающее на своём пути, пустое нечто. Это жгло душу и травмировало. — Послушай, Ганс, пожалуйста, послушай, — надрывный голос остановил брождение в развороте, — то, что ты делаешь...это аморально. Так нельзя! Инквизитор презрительно усмехнулся, закуривая, предложил сигару и крепкий кофе. — Думаешь мне не плевать? — поцокивание с превосходством. — Влюблённый дурак... Это было обидно и неприятно, но пси просвечивали ренгтеном всё. — Нет. Не плевать, — передавая сигару обратно и принимая кофе, Нарсис пожал чужие пальцы, отмечая с собственнической жадностью в какой муке исказилось лицо, как дрогнула рука, ощущаемая, как взорвались ответные чувства, тщательно подавляемые, — ты...любишь меня, месье Гюлер. Ты способен на любовь, и достоин ответной... — Но? — Мораль, — никто не мог их прервать, — я всё ещё псионик, как и они псионички, знаешь. Мы тебе нравимся. Не так ли? Признай это... Гюлер впал в мрачное настроение, сумбурным жестом проведя по телу, зло оскалился и холодно выдал. — Это всё, Уэйн? Признать, — напоследок он прошипел, — мы? Да... Была в том какая-то то ли тоска, то ли злость с завистью. — Тсс. Ещё ты очень красивый...для меня, улыбайся почаще, искренне. Свирепый взгляд на мгновение стал растернным и потеплевшим с толикой лёгкого безумия...и поцелованных на прощание пальцах. Обоюдно-зеркально.

= = =

Пить не хотелось. Нарсис выбил пару отгулов и приступил к созданию альбома, в который вкладывал всю нерастраченную к одному человеку. Картинки. Узоры. Стихотворения. Ручной переплёт. Каллиграфия. И поцелуй, оставленный специально напомаженными губами, в конце. На последней странице. «Никогда? Какая разница...потом передам, почему так, а? Единый?» На разносортную бумагу, местами органическую, ложились ровные строчки пожеланий и комплименты. Похвальба, раз тот так её любит. Порнокарикатуры. И слёзы. Нарсис устал удовлетворять себя, захлёбываясь рыданиями. Как мальчишка. Но по-другому не выходило. Между ними будто стеклянная стена, начавшая рушится, которая, казалось, разрушаясь, погребёт под сбой всё.

аноним:

бля, ты часы свои забыл

= = =