Иррациональность

У тебя так легко получалось просто быть… казалось, каждое твое действие было наполнено глубоким удовлетворением от происходящего с тобой. Абсолютно все – от вождения машины, до принятия пищи или курения редкой сигареты в распахнутое кухонное окно. В моих воспоминаниях ты, всегда такой далекий и близкий – гладишь кошку, как и все другие, улыбаешься, заглядывая мне в глаза, как делают многие, хохочешь над чем-то идиотским и даешь мне книги, красивые и глубокие, забавные и несерьезные, бьющие по сердцу романы и совершенно сухие учебники. Совершенно обычный и от чего-то совершенно невероятный человек. И как перестать слышать тебя в шорохе страниц? Когда наступает долгожданная тишина и одиночество, когда дом засыпает и остаюсь только я, уже изрядно утомленная дневными заботами, со мной чаще всего бывает именно твой образ. Не знаю, виной тому мое чувство вины за твое разбитое сердце, за все то, что я сделала с нами обоими, или просто стремление сбежать туда, где все еще было ясным и светлым… Я никогда уже не смогу быть для тебя просто другом – вот что ты сказал. А я, мечущаяся в попытке сбежать из травмы, огалтело бьющей меня во все уязвимые места, слабая и малодушная, решившая посягнуть на единственное чистое, что оставалось, совершенно безмозглая и потерянная, очевидно не та, кто заслуживал твоей любви на самом деле. Я рада, что ты счастлив сейчас. Просто от того, что где-то там хороший человек получил заслуженное счастье, от того, что это ты смотришь на меня с фотографий, смеющихся и серьезных, от того, что твои черты периодически ищу в прохожих, боже, да я сама, наверное, скоро стану призраком, от всего что сейчас испытываю. Я так устала справляться со всем, что творится кругом. Надеюсь, ты не против иногда бывать в моей голове. По крайней мере, это чаще всего остального вдохновляет меня на стихи… Я бы честно хотела многое изменить. Но, как уж есть, мы сами источники своих несчастий, мы сами причины того, что происходит вокруг. А то, что у меня болит, наверное, всего лишь, говорит о том, что я живая? Живая и впервые за долгое время прислушивающаяся к себе самой. Сколько же у меня ушло, чтобы вытравить чужие голоса в моей голове, особенно после того, как я сама себя сломала одним единственным решением, в страхе за тебя, за себя, за привычную жизнь? Боже, я потом ведь снова досаждала тебе, растравливая и без того болезненные места... Ничем не оправданный эгоизм. И жалкое нытье, которое мне остается. Но глубоко внутри ты всегда был и сейчас есть, сидишь и рассказываешь мне что-то в сосновом лесу неподалеку от ручья, на пикнике возле реки, в кино, в твоей машине, в твоей невыносимой квартире, шагая по улице за руку посреди летнего вечера, накрывающего город спасительной темнотой, на площади, полной людей, детей со светящимися игрушками, с одним единственным дурацким лимоном в левой руке, пешком, господи, сколько всего свалилось на меня сейчас. Слишком много хорошего ушло в прошлое, пока я пыталась уничтожить все живое, что болело во мне. Не получилось. Живая. Болит. Слишком поздно уже просить прощения. Хорошо, если ты знал, как меня накроет много после. Небольшое возмездие за твои переживания. А дело в том, что я хорошо умею прятаться и прятать. И тебя вместе с собой запихала так глубоко, что, кажется, сама поверила, что их больше нет. Вроде как и радостно, что все-таки это выбралось наружу, но при этом здесь только недопрожитой боли, что она, кажется, медленно уничтожает меня каждый одинокий вечер. Каждый-каждый одинокий-одинокий. Ты куришь в открытую форточку, Я чувствую запах дыма, Прохладу вечерней улицы, Себя - горячо любимой. В твоей квартире с высокими потолками, Где зимой постоянно холодно, А летом невыносимо душно, Я оставила часть себя, большую и нужную. А в том жарком и странном месяце, В той единственной нежной ночи, Все также шумят машины за окном с длинными вычурными занавесками, теми, что ты не очень, наверное, Любишь, ведь они не под стать твоей свободной натуре, В которой, кажется, все на свете тёплое и смеющееся, что есть, Перемешалось.