Однажды ночью Тёма Бурах

Однажды ночью Тёма Бурах Проник в курятник Евы Ян… Не то чтоб парень смыслил в курах: Он спать хотел, мертвецки пьян. Упал на сено в птичьем кале, Сморкнулся и стянул портки. А в том курином сеновале, На расстоянии руки Лежал новёхонький бинокль... Артемий репу почесал, Не стал он ахать или охать. И трогать оптику не стал. Он лишь услышал, как в курятник, Открылась дверь, едрена мать! То бакалавр был, развратник. Вуайерист, каких искать. Пошёл подглядывать наш доктор, Как Ева делает стриптиз. Уже облизывался робко, Рванул к окну - а тут сюрприз! Храпящий двухметровый парень... Соперник, яргачин и враг. Данковский, с опия в ударе, Собрал всю ненависть в кулак. Хотел засранца отметелить, Но тщетно - что баклушу бить. Вот бы приём один проверить… (Иначе – сексом проучить). И что-то жутко потайное, Зашевелилось под ребром... И не нашёл бы он покоя И шанса не нашёл б потом. Такую власть Данковский любит, То не Танатику писать! Потрогал Тёмы щёки, губы И наклонился покусать. Их не смущала атмосфера: Привыкли к вздохам петушки. Данковский лёг на Тёмы тело И зашуршали ремешки... Через минуту наг Гаруспик. А через две - Данила в нём. Подмазывает там, где узко, (На Еве выучил приём). Измял до синяков скитальца, Укусы ставил словно змей, В копну волос зарылись пальцы От любопытности своей. Не ожидал мисьё Данковский, Что может больше трёх минут. Что может и на сене жёстком (А Даня был реально крут) Жаль, как бревно, лежит Артемий, Его бы в чувство привести... Данковский был ведь врач и гений, Портки смог к носу поднести. Тут Бурах тотчас же очнулся! Влепил бы Даньке промеж глаз… Но тот держал ладонь на пульсе, А также причинял экстаз. Повисла пауза немая. Артемий, вдруг, сам подмигнул, И, бакалавр, не вынимая Его на бок перевернул. Слова теперь совсем излишни, Забылась прежняя вражда. Данковский стал румяней вишни: Он ожидал одно лишь "да!" Но "да" услышал очень много Когда ускорил мерный темп. Затем, вцепившись в Тёмы ногу, Он оросил его вертеп. Упал, раскинувшись поотдаль От жара тяжело дыша. Артемий б панацею отдал За то, чтоб Даня продолжал. Реванш случился очень быстро: Гаруспик, гаркнув на степном, Схватил столичного туриста, Перевернул его вверх дном. И повторил, что было прежде, (Но только тёмненький – внизу!) Припомнил выскочке-невежде Их мимолётную грозу. И в этой смеси грязи, пота, Соломы, сена и клопов, Они возились как еноты, Нашедшие ведро грибов. А после, как иссяк и Тёма, Обнялись, будто детвора. И погребла обоих дрёма: Храпели парни до утра. И только с первым вскукареком Вернулась память, долг и роль. Артемию - домой, за реку, Поел бы, только денег - ноль. «Нехай подремлет друг столичный…» – Гаруспик молча собрался. Забрал всё то, что было личным И умотал восвояся. Теперь как вечер - так в курятник. Ну, иль к Андрюхе в номера; Данковский, мать его, соратник, Сосёт не хуже комара! Горхонск не вылечит и Клара! К чему снедать себя виной? И наша звёздная гей-пара Теперь живёт своей игрой.