Море жалких иллюзий

10

-Мам, пап, я дома, - радостно зашла она домой. -Мой руки и к столу. Лукина вернулась домой без сил, сердце доставляло дискомфорт, душа не на месте. Хотелось просто лечь и больше не просыпаться, апатия накрыла с головой не давая даже шанса на спасение. Из раздумий ее выдернуло сообщение от Анатолия Борисовича. Она судорожно начала читать. «Риск разрыва с поперечной связки запястья… Воспаление… Нагрузка на запястье строго противопоказана» Брюнетка понимала, что Мария родителям не расскажет об этом, нужно идти на крайние меры. -Таня, это Лаура… Их разговор состоял только о состоянии Маши, больше ни о чем. Лаура предложила свою помощь в поиске хорошего специалиста, родителям оставалось переубедить дочь не идти на тренировку по гимнастике. Выходные прошли практически спокойно, Маша сходила на прогулку с новыми друзьями. Оказалось, что город огромный и есть что в нем посмотреть и куда сходить. Уроков было задано достаточно, поэтому все воскресенье девушка провела за учебниками. -Машуль, - постучавшись зашел отец. -Сильно занята? -Проходи, - чуть отъехав от стола, сказала Маша. -Все хорошо? -Машуль, как рука? - решил из далека зайти отец. -Болит немного, но я в порядке, правда, - чувствуя, что рука после написания ужасно болит. -Может не пойдешь завтра на тренировку, побереги руку, восстановим и тогда продолжишь. Во вторник сходим к врачу, мы волнуемся за тебя. -Пап, я в порядке, это всего лишь растяжение, которое через пару дней пройдет, нет повода для волнений, - спокойно ответила она, скрывая злость от боли. -Машулик, подумай, пожалуйста, хорошо. Мы правда с мамой переживаем, - поцеловал ее отец в макушку. -Не сиди долго, уже спать пора. -Да, хорошо. Мысли о Лукиной, о её поведении, о боли в запястье, накрыли Марию с новой силой. Это был её шанс, её единственный шанс всё исправить. Из последних сил закончив с уроками, она рухнула на кровать, боль в руке добавилась к боли в сердце. Утро принесло новые испытания. — Здравствуйте, Лаура Альбертовна на месте? — Мария вошла в приёмную, её голос был тих, немного неуверен. — К ней нельзя, — ответила Марина, секретарь, её взгляд был строгим, оценивающим. — Мне можно! — Маша, не дожидаясь ответа, вошла в кабинет директора, не постучав. В кабинете Лукина говорила по телефону, рядом стояла Елена, заместитель директора, с папкой в руках. Обе женщины сразу посмотрели на Машу неодобрительно, но ничего не сказали, пока Лукина продолжала разговор. — Приказ подписан, это не обсуждается! — голос Лукиной прозвучал резко, холодно, каждое слово было отточено, словно лезвие. Её взгляд, полный негодования и скрытой боли, прожигал Машу насквозь. Кивком она указала Елене вывести девушку. Елена молча подошла к Маше, жестом указывая на дверь. — Мне нужно поговорить, — Маша стояла на своём, её голос был полон отчаяния. — Ты что себе позволяешь?! — прошипела Елена, не выдержав. Лукина поняла, что не дадут с ней поговорить, видя разгорающуюся ссору. — Я вам перезвоню, — спокойно сказала Лукина, кладя телефон на стол. Её голос был спокоен, но в нём слышалась усталость, граничащая со злостью. — Елена Викторовна, оставьте нас, — Лукина обратилась к заместителю, записывая что-то в блокноте, словно пыталась спрятаться от собственных чувств. Елена, кивнув, вышла. — Я слушаю! — Лукина не подняла головы от записей. — Зачем вы рассказали родителям о травме? — голос Маши был тих, но в нём слышалась нескрываемая боль. — С чего вы взяли, что мне есть дело до этого? — в голосе Лукиной прозвучало безразличие, холодное и отчуждённое. — С того, что это вы позвонили и попросили меня отговорить от тренировки сегодня! — Маша уже не сдерживалась, её голос повысился. — Прекрати орать! Слишком много себе позволяешь! — Лукина резко подняла голову, её голос был наполнен гневом, каждое слово было брошено как обвинение. — Это вы много себе позволяете! — Маша хлопнула дверью, выбегая из кабинета. Слезы хлынули из её глаз, горячими, обиженными слезами, словно прорвавшаяся плотина. Откуда в Маше взялась эта смелость, эта отчаянная решимость? Никто не понимал, обида накатила волной, смывая всё на своём пути, боль в руке стала невыносимой. Спрятавшись за углом, там, где, казалось, не было камер наблюдения, она съехала по стене, опустившись на корточки, поглаживая опухшее запястье. Тяжелая неделя предстояла, а понедельник уже дал понять, что будет нелегко. Её истерику, казалось, никто не слышал. Лицеисты переодевались, спешили на уроки, мир вокруг бурлил жизнью, а внутри Маши царила пустота, разрывающая её на части. — С вами всё хорошо? — осторожно спросил чей-то голос. Высокий шатен, парень в форме, похожей на полицейскую, стоял рядом, держа огромный букет цветов. — Со мной всё в порядке! — голос Маши сорвался на крик, отчаянный, полный боли. — С парнем поругались? Или получили выговор от директора? — парень сделал предположение, присаживаясь рядом, его взгляд был внимательным, чувствительным. К счастью, он не понял, насколько всё сложнее, чем простое объяснение. Маша подняла на него глаза, впервые видя его лицо. — Георгий, — он протянул ей руку, его улыбка была тёплой, искренней. — Маша, — прошептала она, подавая ему левую руку, её пальцы дрожали. — Что ж вы, Маша, льёте слёзы? Такую красоту портите, не дело это, — Георгий поджал губы, его улыбка стала немного грустной. — Помощь нужна? Маша безнадёжно выдохнула, её плечи опустились. — Мне уже не помочь… я такая дура… — слова вырвались из неё, как признание в собственном бессилии. — Если ты это признаёшь, значит, ещё не всё потеряно, — Георгий сказал спокойно, но в его голосе слышалось сочувствие. — Отчисляют? — его вопрос прозвучал настороженно. — Теперь уже не знаю… ох, ладно, — Маша попыталась подняться, скривившись от боли в руке. — Точно помощь не нужна? — Георгий помог ей подняться, бережно взяв её портфель. — Спасибо, — Маша выдавила слабую улыбку, скрываясь в коридоре, оставляя Георгия с его букетом цветов и вопросами, которые останутся без ответа. Её путь был тернист, но встреченный взгляд, протянутая рука, дали ей силы сделать следующий шаг. Георгий поправил выправленную форму, будто выглаживая несуществующие складки. В его движениях чувствовалась лёгкая неуверенность, смешанная с привычным военным чутьём. Он шёл к цели – кабинету Лауры Альбертовны, директора лицея, женщины, которая когда-то, казалось, могла одним взглядом заставить его съёжиться от страха. Сейчас, спустя шесть лет, он чувствовал себя иначе. — Здравия желаю! — его голос, громкий и уверенный, раздался в приёмной, прерывая тихий разговор Лауры с Мариной. Директор стояла к нему спиной. — Гоша, ты ли это? — Лукина обернулась, её лицо, обычно строгое и непроницаемое, смягчилось в улыбке. Улыбка была неожиданной, словно луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. — Здравствуйте, мой любимый директор лицея! — Георгий улыбнулся, его улыбка была широкой, искренней, в его глазах светилась тёплая ностальгия. В руках он держал букет алых роз, ярких и пышных, словно символ его смелых чувств. — Марин, закончи тут, — Лукина, передав Марине бумаги, в её голосе слышалась искренняя радость. — Пройдём, — она указала на свой кабинет, её взгляд на Георгия был наполнен нескрываемым интересом. — Только после вас, Лаура Альбертовна, — Георгий галантно распахнул дверь кабинета, его жесты были отточены, элегантны, словно он готовился к парадному смотру. — Я так по вам скучал… много изменилось тут за шесть лет, — он оглядел кабинет, его взгляд скользил по знакомым предметам, вызывая в памяти воспоминания о строгих замечаниях директора, о её справедливых, но всегда немного пугающих, отчётах. — Только вы становитесь краше, — он преподнёс ей букет, в этом простом жесте звучала безграничная благодарность и восхищение. — Ой, льстец! Какими судьбами к нам? — Лукина приняла букет, её строгий облик немного растаял, уступая место лёгкой, почти застенчивой улыбке. — Ностальгия съела… Ещё отец рассказал, что вы приезжали, вот и я решил зайти в гости… заодно передать вам результаты обследования вашей ученицы, — Георгий достал из папки документы, его движения были плавными, точными, словно он выполнял сложный ритуал. — Спасибо, очень кстати, — Лукина положила документы на стол, её жест был лёгким, почти беззаботным, что было редкостью. Марина вошла с вазой для цветов, её действия были быстрыми, точными, словно хорошо отрепетированная сцена. — Как у вас тут всё схвачено… без приказов вазы с водой приносят, — Георгий усмехнулся, в его голосе звучало лёгкое удивление и восхищение. — Это вы привыкли по приказам, — Лукина ответила строго, словно вернув себе свой привычный облик. Её шутку Георгий не оценил. — Со школьных лет осталась привычка — приказы слушать, — Георгий сел за стол, его осанка была выпрямлена, его взгляд был сосредоточен, в нём не было былого юношеского задора, он стал мудрее, серьёзнее. В тишине повисло ожидание, ожидание разговора, который, казалось, мог изменить многое. — Рассказывайте, как у вас дела? До сих пор до слёз доводите лицеистов? — Георгий спросил, его голос был лёгким, но в нём слышалась скрытая тревога. Он помнил строгую, но справедливую руку Лауры Альбертовны. — С чего ты взял? Вдруг я подобрела, — Лукина поставила букет на стол, её жест был резким, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. Она села за свой стол, её осанка была выпрямлена, но напряжение в её плечах говорило само за себя. — Уже успел полюбоваться, пока до вас шёл… девочка вроде хорошая, и не скажешь, что могла от вас получить… это я балбес только и отхватывал от вас, — Георгий усмехнулся, но в его улыбке не было легкомыслия, скорее, это была попытка разрядить обстановку. — Не поняла, ты о чём? Я сегодня вроде никого ещё не успела… — Лукина нахмурилась, её брови сошлись на переносице, её удивление было искренним. — Хотите сказать, у вас уже лицеисты друг друга обижают? При нас такого не было, с вашей-то дисциплиной и контролем, — Георгий выразил лёгкое недоверие, в его голосе звучала нотка беспокойства. — Ты меня запутал… прямо уже скажи, ходишь вокруг да около… теперь-то я тебе не авторитет… ты вон сам уже… — Лукина скрестила руки на груди, её голос стал строже, но в нём не было гнева, скорее, раздражение от непонимания. — Вы для меня лучшая женщина, после мамы, конечно, Лаура Альбертовна, — Георгий сказал это тихо, но искренне. — Да, я пока шёл, увидел, как девочка плачет, недалеко от вашего кабинета… Маша зовут. Лукина прикрыла глаза, её лицо стало бледнее. Она всё забыла о Маше. Скандал по телефону, история с отчислением, выбили её из колеи, заставили забыть о вспыльчивой блондинке. — Сильно плакала? — она резко открыла вкладку со школьным порталом, её движения были стремительными, почти отчаянными. — Это её результаты обследования… — Ох, а то грешным делом на вас подумал, — Георгий покачал головой, его голос был полон вины. — Да, я тоже виновата… запрещаем ей ходить на тренировки по гимнастике… на просмотрах упала, теперь с папой твоим разбираемся с последствиями, — Лукина открыла камеры наблюдения в кабинете алгебры, её голос был тише, в нём звучало раскаяние. — Ну что, она там? Пошла на урок? — Георгий спросил с надеждой, его взгляд был прикован к монитору. Лаура по-доброму усмехнулась, её глаза, обычно строгие и холодные, сейчас светились теплом и облегчением. На экране Маша уверенно отвечала у доски. — Уже отвечает у доски… сильная девочка, — Лукина прошептала это, словно боясь спугнуть хрупкую идиллию. — Вам такие нравятся, с характером, небось? — Георгий улыбнулся, его взгляд был полон уважения. — Ещё с каким! Устроила у меня скандал сегодня в кабинете, — Лукина снова улыбнулась, в её улыбке не было строгости, только усталость и понимание. — Вам и скандал?! Лаура Альбертовна, вы ли это?! — Георгий рассмеялся, его смех был лёгким, радостным, словно он освободился от тяжёлого груза. — Прекрати, это вас с лёгкостью приструнить можно было… тут особый случай, — Лукина ответила мягче, в её голосе слышалась усталость, но и некоторая гордость за Машу. — Уверен, что разберётесь с этим… какое главное правило? «Не облажайся»! — Георгий улыбнулся, вспоминая девиз их класса. — Она о нём знает, не переживай, — Лукина улыбнулась, её взгляд был направлен на монитор, где Маша продолжала уверенно отвечать у доски. — Зная вас, раз вы такое ей сказали, значит, верите в неё… а ваша вера дорогого стоит, — Георгий посмотрел на Лукину с искренним уважением. — Давай чаю попьём, расскажешь хоть о себе… — Лукина пригласила его, её строгий облик растаял, уступая место теплоте и человечности. В кабинете повисла тишина, наполненная не только ароматом роз, но и предчувствием перемен. *** -Мария, умничка, присаживайся, — учитель философии, ставя в электронный журнал заслуженную пятёрку, улыбнулся. Его слова, обычно несущие радость, сегодня не задели Машу. Боль в руке усилилась, пульсировала, словно живое существо, заставляя её сжиматься от боли. Хотелось закричать, разрыдаться, исчезнуть. Её новые друзья, видя её состояние, предпочли не вмешиваться. Все, кроме Татьяны. — Машка, ты идёшь? — Борис, заметив, как Маша смотрит в одну точку, словно в пропасть, осторожно спросил. Его голос был тихим, заботливым. — Ты в порядке? — Таня присела рядом, её лицо выражало искреннее беспокойство. — Вот что вы все заладили?! Я в порядке! У меня всё прекрасно! — Маша взорвалась, словно пружина, сбросившая напряжение. — Рука болит так, что я хочу выть! Тренировка, на которую меня не пускают родители вместе с Лукиной! Вы это хотели услышать?! — Она резко встала, её лицо горело, глаза сверкали не слёзами, а сдерживаемым гневом. — Машка, прости… мы просто волнуемся, — Татьяна, на свой страх и риск, обняла Машу, её объятия были тёплыми, поддерживающими. — Это вы меня извините… утро не задалось, — Маша ответила, её голос был всё ещё напряжённым, но в нём прозвучала извинительная нотка. — Мы можем тебе чем-то помочь? — Борис спросил осторожно. — Да чем тут поможешь? Рука болит, а сегодня тренировка, — Маша ответила обречённо, её плечи опустились. — Может, таблетки? — Гриша предложил, его голос был неуверенным. — Ты дурак что ли?! Это опасно! — Борис резко одёрнул друга, его голос был резким, но в нём слышалась забота. — Я хотя бы предлагаю варианты, — Гриша надулся, его слова прозвучали немного обиженно. — Спасибо вам, ребята, — Маша улыбнулась, её улыбка была слабой, но искренней. — Пора уже на алгебру идти, а то опоздаем. — Маш, уверена, что помощь не нужна? — Таня остановила её, её взгляд был полн сочувствия. — Тут правда ничем не помочь… завтра иду к врачу, надеюсь на лучшее, — Маша ответила тихо, её голос был полон надежды и скрытой отчаяния. — А Кали что? — Полякова спросила осторожно, боясь затронуть болезненную тему. — Я не хочу о ней говорить… пойдём! — Маша отрезала, и в её голосе прозвучала резкость, скрывающая глубокую боль. Уроки прошли медленно. Маша отвечала только устно, писать на доске было слишком больно. Лукина, тем временем, сама себе места не находила, переживая за свою ученицу. Её беспокойство было не просто заботой директора, а чувством глубокой ответственности и скрытой вины. -Добрый день, Валерий Леонидович, — Лукина сняла очки, устало потирая переносицу. Её голос был тише обычного, в нём слышалась усталость, граничащая с отчаянием. — Лаура, добрый. Что-то случилось? — Валерий Леонидович, опытный тренер, сразу заметил её беспокойный голос. Его взгляд стал внимательным, сосредоточенным. — У меня к вам просьба… Девочка, Маша, которую вы взяли на просмотрах… У неё травмировано запястье, риск разрыва поперечной связки. Я больше чем уверена, что она сегодня придёт к вам на тренировку, несмотря на то, что ей запретил врач, — Лукина говорила быстро, словно боясь прервать свой поток сознания. В её словах слышалась тревога, граничащая с паникой. — Плохо дело, согласен… Лаура, спорт требует жертв… тебе ли не знать, — Валерий Леонидович ответил спокойно, но в его голосе слышалось сочувствие. Он знал, о чём говорит Лукина. — Знаю, знаю… сложный случай! Она сильнее меня, поверьте мне, — Лукина сжала кулаки, её голос был наполнен отчаянием. Она видела в Маше отражение себя самой, своей молодости, своей боли. — А в чём просьба? Не хочешь, чтобы я её выгнал сегодня? — Валерий Леонидович спросил прямо, его взгляд был проницательным. — Это, конечно, тоже… Можно для неё индивидуальную программу тренировок пока придумать… пусть тянется, но без напряжения связок руки, — Лукина предложила, её голос был тише, в нём слышалась мольба. — Лаур, ты понимаешь, чем это может обернуться? В лучшем случае — повторной травмой на тренировке. В худшем — загубленной жизнью и хроническими болями — Валерий Леонидович вздохнул, его голос был серьёзен, в нём звучало понимание и беспокойство. — Я знаю, — Лукина ответила тихо, в её голосе не было уверенности, только смирение перед неизбежностью. — А чего ей не поможешь? Не поверю, что ты не помнишь программы реабилитации, — Валерий Леонидович задал вопрос, в его голосе прозвучала лёгкая ирония. Он знал, что Лукина в прошлом была профессиональной гимнасткой. — Я давно завязала с гимнастикой… лет тридцать не подходила к матам, — Лукина ответила тихо, словно признаваясь в собственной слабости. Воспоминания о её спортивной карьере, о боли и жертвах, нахлынули на неё с новой силой. — Приходи на тренировку, поговорим, что с ней делать… Соревнования скоро, — Валерий Леонидович предложил, его голос был твёрд, но в нём слышалось понимание и готовность помочь. Очередное прошлое накрыло Лукину с головой. Школьные годы, профессиональная гимнастика, множество побед, а затем — одна единственная травма, которая чуть не превратила её жизнь в ад, которая чуть не приковала её к инвалидному креслу, оставив лишь воспоминания о былой славе и боли, которая никогда не утихнет. Это прошлое, полное боли, снова вернулось, напоминая о цене спортивных амбиций. -С тобой пойти на тренировку? - Татьяна поняла, что та точно пойдет туда. -Если тебе несложно, мне с тобой было бы спокойнее. Лукина случайно увидела, как те заходят в раздевалку, проходя мимо. На самом деле, ее странно видеть в спортивном классическом костюме и в черных кедах на высокой платформе. -Еще раз здравствуй, Лаура, - подошел к ней мужчина. -Придумала что? Или совсем свои навыки просидела в директорском кресле? - давил как всегда на больное он, но Лукину ничуть не зацепило это. Эту психологическую травму она оставила давно в прошлом, понимая, что все равно бы не стала олимпийской чемпионкой. -Директорское кресло мне не жмет, если вы об этом, а вот навыки, сейчас и проверим. Не смотря на то, что она была в классических брюках, без труда села на шпагат, причем ни один мускул не дрогнул. Именно в этом момент зашла Мария вместе с Таней. -Вау, - открыла рот Полякова, смотря на Лукину в поперечном шпагате. -Полякова, не прилично с открытым ртом стоять! - хмурившись она поднялась на ноги, не думая, что Маша так быстро переоденется. -Мария, сегодня с тобой позанимается Лаура, — Валерий Леонидович назвал Лукину по имени, его голос звучал привычно, буднично, но для Маши и её подруг это прозвучало как гром среди ясного неба. Неловкость повисла в воздухе, густая и липкая. — Она профессионал в художественной гимнастике, ведь так? -Но я… — Маша хотела возразить, её взгляд, полный протеста и боли, устремился на Лукину. Но суровый, властный взгляд Валерия Леонидовича остановил её. Его молчаливое давление было непереносимым. — Хорошо, — прошептала она, её голос был едва слышен. Маша молча села на мат, её движения были медленными, осторожными, словно она боялась, что любое резкое движение вызовет нестерпимую боль. Она начала разминку, её лицо было напряжено, сжато, а в глазах читалось отчаяние. Лукина стояла рядом, её взгляд был пристальным, проницательным, словно рентген, пронизывающий Машу насквозь. -Ничего не хочешь мне сказать? — Лукина остановилась почти над Машей, её фигура, высокая и стройная, казалась огромной, внушающей одновременно страх и уважение. Две другие девочки, уже парили в воздухе, их движения были лёгкими, грациозными, в то время как Маша, скованная болью, еле-еле тянулась, её тело напряжено, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. -Не знала, что вы занимались гимнастикой… Это вы хотели услышать? Хотя откуда мне знать? Вам же нельзя вопросы задавать, — Маша ответила резко, её голос был наполнен горечью, обидой и скрытым вызовом. Её слова были острыми, словно осколки стекла. - Для начала хотелось бы, чтобы ты извинилась за своё поведение утром, — Лукина ответила холодно, её голос был ровным, спокойным, но в нём слышалась сталь. — А во-вторых — элементарное спасибо. Валерий Леонидович не церемонится с такими, как… — Ну, продолжайте… травмированными дурами? — Маша ответила, её голос дрогнул, и в нём звучала боль, и обида, и бессилие. В этот момент её руку свело судорогой, Маша скривила лицо от боли, но упорно продолжала тянуться. — Тяни корпус, а не руки, — Лукина присела сзади, её руки легли на Машины плечи, направляя, корректируя. Её прикосновение было сильным, уверенным, но не грубым. Лукина опустила руки на Машину талию, слегка надавливая, её движения были точными, профессиональными. В воздухе повисла напряжённая тишина, прерываемая только шорохом спортивной одежды и тяжелым дыханием Маши. В воздухе пахло старыми воспоминаниями и неизбежным противостоянием. — А это уже приставание, Лаура Альбертовна, — голос раздался неожиданно, резко прерывая напряжённую тишину. — Я так понимаю, извиняться не планируешь? — Лукина не повернулась, её голос был ледяным, спокойным, но в нём слышалась скрытая угроза. — А вы? — Маша парировала, её голос был тих, но полон вызова. Она не прогибалась, не ломалась. — Хорошо, — Лукина поднялась, показательно стряхивая пыль с колен, её движение было плавным, грациозным, но в нём читалась скрытая угроза. Она собиралась уйти, оставляя Машу одну со своей болью и обидой. — Стойте! Хорошо! Извините, — Маша, поднявшись со шпагата, подошла к Лукиной слишком близко, её движения были неуверенными, а в глазах читалась смесь боли и смирения. — Не умеешь ты просить прощения… Жаль, что сейчас здесь много людей… — Лукина прошептала ей на ухо, её голос был низким, близким, словно обещание расплаты. — Значит, не умею, — Маша пробормотала, потирая ушибленную руку, в её голосе прозвучала горечь. — Упор лежа, — Лукина приказала резко, грубо, словно чужой человек. Её голос лишен всякой мягкости. — Мостик на одной руке, — добавила она, наблюдая за Машей с холодным интересом. Маша, стиснув зубы, выполнила команду. Её гибкость была поразительна, она легко убрала левую руку, балансируя на ногах, демонстрируя завидную силу воли. — Я разве разрешила тебе это делать? — Внезапно, Лукина появилась перед Машей с резинками для растяжки, и резким, неожиданным движением зацепила одной из них Машино левое бедро. Маша вскрикнула от боли, резкий удар был жгучим, пронизывающим, заставляя её упасть на мат. — Лаур, я, конечно, понимаю, что характер у девочки ещё тот… свой вспомни… не распускай руки, — Валерий Леонидович подошёл к ним, его голос был обеспокоенным. — Маша, выполняй только то, что говорит Лаура! — он бросил это Маше, проходя мимо. Его голос был строг, властен, подчёркивая авторитет Лукиной. — Я поняла, — прошипела Маша, сдерживая слёзы. Таня, её подруга, смотрела на всё это с ужасом. Лукина не собиралась извиняться. Её злость на Машу, накопившаяся с утра, кипела внутри. — Продолжим? Или домой? — Лукина спросила, её голос был ровным, спокойным, но в нём слышалась скрытая угроза. — Продолжаем! — Маша ответила тихо, стиснув зубы. — Боковой шпагат без помощи рук в горизонтальном положении, — Лукина приказала, её взгляд упал на красное пятно на Машином бедре. — Угол у тебя какой? Маша решила молчать, понимая, что сейчас может сорваться. Боль в руке смешалась с жгучей болью на бедре и жгучей злостью на Лукину. Тренировка превратилась в пытку, в безжалостное противостояние двух сильных особ, каждая из которых носила в себе шрамы прошлого. — Валерий Леонидович, думаю Вам есть с чем работать. Завтра Мария сходит врачу, получит все рекомендации, ведь так? - суровый голос со сталью. — Можешь идти переодеваться, тренировка окончена, — Валерий Леонидович произнес это так буднично, словно просто констатировал факт, но Маша почувствовала в его тоне скрытую тревогу. Его взгляд скользнул по её напряженному лицу, и он увидел всё: боль, слезы, которые она так отчаянно сдерживала. — Я бы хотела переговорить с Валерием Леонидовичем, — голос Маши был тихим, почти шёпотом, но в нем звучала сталь. Она не собиралась просто так сдаваться. Это был вызов, брошенный судьбе, боли, и, конечно же, Лауре Альбертовне. — Иди переодевайся, я подожду тебя в холле, — Валерий Леонидович кивнул, его взгляд оставался беспокойным. Он понимал, что произошедшее на тренировке вышло за рамки допустимого. — Спасибо, — прошептала Маша, её голос был просто истощен. Она повернулась и медленно пошла к раздевалке, оставляя за собой след из боли и обиды. Каждый шаг давался ей с трудом. — Лаур, ты перегнула! На ней лица нет, — Валерий Леонидович начал разговор, его голос был строг, но в нем сквозило не только осуждение, но и глубокое беспокойство. — Я с тобой тоже жестким был, но ты... ты превзошла своего учителя. — Не отказывайтесь от неё. Она способная, вы же наблюдали, её пластика, — Лукина отвечала спокойно, но в её голосе звучала уверенность, граничащая с упрямством. — Она справится. А травма эта пройдёт в скором времени. — Перекладываешь ответственность с себя? — Валерий Леонидович спросил резко, его тон стал жестче. — Хочу, чтобы она индивидуально занималась с вами, пока не восстановится, — Лукина сказала это твёрдо, её голос был наполнен решимостью, но в нем проскальзывала скрытая вина. — Я вам заплачу столько, сколько нужно. — Хорошо. Тренировка во вторник и четверг в 17:00. Сама не приходи, — Валерий Леонидович сказал это с едва заметной угрозой. — Уж не знаю, что у вас происходит… Ты меня услышала? Сам ей скажу. — Спасибо, — пробормотала Лукина, её плечи слегка опустились, и она направилась к выходу, оставляя за собой тяжелое молчание. В раздевалке Маша рухнула на скамейку, слёзы хлынули, прорывая плотину её самообладания. Боль в руке, унижение, ощущение бессилия… всё это обрушилось на неё. — Эй, ты чего? Ты справилась! — Таня обняла Машу, её голос был полон сочувствия и гнева. — Кали — та ещё сука!!! — Я не справляюсь, рука ужасно болит! Там вода и таблетки, — Маша едва вымолвила это, указав на свой спортивный портфель. Её голос был надломлен. — Да, потерпи! — Таня быстро достала воду и таблетки, её движения были быстрыми, целенаправленными. Она знала, что нужно сделать, чтобы хоть немного облегчить страдания подруги. — Давай помогу тебе переодеться, — Полякова начала снимать с Маши купальник, и её взгляд упал на яркое, алое пятно на бедре Маши. Пятно от резинки, оставленное Лукиной. — Больно? Всё-таки она — сука!!! — Не ори только! Тебе проблемы не нужны, — Маша посмотрела на подругу покрасневшими, наполненными слезами глазами. В её голосе звучала мольба о тишине, о спокойствии. — Обязательно мазью на ночь намазать надо, — Таня констатировала, помогая Маше натянуть колготки. Её прикосновения были нежными, поддерживающими. — Спасибо тебе! — Маша прошептала, уже сама переодеваясь. — Ты ж моя подруга, а друзьям надо помогать в горе и в радости, — Таня улыбнулась, её улыбка была наполнена теплом и поддержкой. Маша улыбнулась в ответ, уже сама поправляя галстук. — Так, у меня самой занятия по ораторству, увидимся завтра, — она обняла подругу, её улыбка была призрачной, но в ней сквозила надежда. Выйдя из раздевалки, Маша увидела Валерия Леонидовича, ждущего её у выхода. Он был напряжен, задумчив. И Маша знала, что теперь всё будет по-другому. — Маш, следующая тренировка во вторник и четверг в 17:00. Буду пока заниматься тобой индивидуально, — Валерий Леонидович произнес это медленно, словно каждое слово взвешивал на весах справедливости. Его взгляд был серьезным, в нем читалось и сочувствие, и скрытая строгость. Он видел следы нанесенной Маше боли, и хотел, чтобы девочка знала: он на её стороне. — Лаура Альбертовна вас попросила? — Маша спросила тихо, её голос был едва слышен, но в нем звучало скрытое недоверие. Она не могла отделаться от ощущения, что всё это — результат чьей-то интриги. — Я твой тренер, я так решил! — Валерий Леонидович ответил твёрдо, его голос не терпел возражений. Но в его глазах мелькнула тень сомнения — он сам не был уверен, правильно ли поступил, позволив Лукиной так себя вести. — Поэтому выполняй рекомендации врачей и береги руку. Это важнее всех тренировок. — Можно ещё вопрос? — Маша сделала паузу, собираясь с духом. Ей было необходимо узнать правду. Его кивок был коротким, но разрешающим. — Лаура Альбертовна занималась гимнастикой? Валерий Леонидович вздохнул, его взгляд стал печальным, словно он заглянул в глубь собственного прошлого. Он помнил ту олимпийскую мечту, разрушенную одной единственной травмой. Этот призрак висел в воздухе, напоминая о хрупкости надежд и жестокости спорта. — Да, — он ответил тихо, словно произнося приговор. — Но травма прямо перед Олимпиадой поставила точку в её карьере. Это сломало её. Но я думаю, тебе лучше у неё самой спросить. Она, возможно, сможет объяснить тебе кое-что. — Спасибо вам, — Маша улыбнулась, её улыбка была слабой, почти неуловимой, но в ней просвечивала искра надежды. — Береги руку, — Валерий Леонидович повернулся и медленно пошёл прочь, его хромота была едва заметна, но палка в его руке говорила сама за себя. Его фигура, согнутая под тяжестью лет и пережитых разочарований, напоминала Маше, что даже самые сильные люди не застрахованы от боли и поражений. Но она также напоминала ей о том, что даже после самых жестоких ударов жизнь продолжается.