Море жалких иллюзий

-Нам ещё долго ехать до домика? - протянула Маша с капризным нетерпением, с щелчком застёгивая ремень безопасности. Она откинулась на сиденье, но тут же снова подалась вперёд, вглядываясь в мелькающие за стеклом снежные вихри. В её голосе, звонком, как хрустальный бокал, смешалось всё: и детская жажда приключений, и колючее волнение перед неизвестностью, и лёгкая усталость после учебных дней. -Выспаться ты точно не успеешь, - усмехнулся Владимир мягкой, убаюкивающей улыбкой, плавно, как настоящий ас, выруливая из заснеженного двора. -Минут через сорок будем на месте. Потерпи, сказка близко. Время пролетело незаметно. Но стоило их машине, тихо шурша шинами по насту, въехать на территорию заповедника - и привычный мир вдруг рассыпался на тысячи искр, уступив место настоящей зимней легенде. Лес стоял вокруг нетронутый, первозданно-чистый, окутанный белоснежным покрывалом, которое ещё не успели растоптать городские реагенты и суета. Снег переливался под луной алмазной крошкой, а воздух - кристально-ледяной, морозный до звона в ушах - вдруг оказался сладким, густым, пропитанным насквозь горьковато-смолистым ароматом хвои. Вокруг, словно игрушечные пряничные домики из детской книжки, притулились другие избушки. Огоньки в их окнах уже горели: многие приехали раньше, чтобы встретить Новый год в этой уединённой, почти колдовской тишине. -Боже мой! Как нам невероятно, до мурашек повезло, что мы всё-таки урвали этот домик! - восторженно, на одном дыхании выдохнула Татьяна, прилипая к окну, как заворожённая. Она щипала себя за запястье, не веря своему счастью. -Ты только представь: ёлка, звёзды над головой, хрустящий снег под ногами… Домов и правда было много, но хозяева всё предусмотрели: они стояли на почтительном отдалении друг от друга, словно стражи, оберегающие покой гостей. Каждая улочка здесь дышала уединением, каждая тропинка манила в лесную глушь. Однако Маша, которая снаружи улыбалась пейзажу, внутри уже закручивала тугую пружину своих мыслей. Она лихорадочно прикидывала, как бы им с Таней ускользнуть отсюда сразу после двенадцати ударов. Сразу, как только бокалы опустеют. Но план, как назло, ускользал, таял в голове, оставляя после себя только липкое беспокойство. Мысль остаться здесь, в этой хрустальной тишине, вдали от вчерашних обид и проблем, казалась ей сейчас одновременно и спасительным плотом посреди океана, и чем-то пугающе-окончательным. -Ни… чего… себе… - выдохнула Маша, распахивая дверцу машины и выскакивая прямо в сугроб, не в силах оторвать взгляд от открывшегося чуда. Ноги тонули в снеге, но она даже не заметила холода. Домик оказался сказочным: огромные панорамные окна от пола до потолка смотрели на летнюю террасу, а прямо у крыльца, словно на страже Нового года, замерли маленькие, аккуратно наряженные ели. Их игрушки тихонько позвякивали на ветру. «Господи, как же здесь будет красиво, когда стемнеет… - пронеслось у неё в голове, и по спине побежали мурашки предвкушения. - Огоньки поплывут по сугробам, зажгутся свечи в окнах…» Внутри всё оказалось ещё лучше: огромная гостиная, слитая со столовой в единое тёплое пространство, плазменный телевизор, гирлянды, уже развешанные по карнизам. Оставалось только одно, самое главное волшебство - нарядить большую пушистую елку, которую добрые арендодатели бережно поставили в центр зала, да разобрать вещи перед бессонной ночью. Родители уже тихонько шептались в уголке: в их планах было уехать второго января вместе с Поляковыми. Чтобы можно было не дёргаться, не бояться лишней рюмки и не переживать за трезвый взгляд за окном. Маша же, словно в лихорадке, принялась обследовать комнату за комнатой. Она прекрасно понимала, что сегодня здесь не останется ни на минуту, но любопытство разрывало её изнутри. Всего их оказалось шесть, уютных, пропитанных запахом сухих досок и хвои. Свою она выбрала сразу: ту самую, что смотрит окнами в дремучий, непроглядный с виду лес. Там был крошечный балкончик, весь заваленный снежными шапками, но выходить на неё она не рискнула - дикий, кусачий мороз мгновенно схватил её за щёки, стоило только приоткрыть дверь. Таню она мысленно поселила в соседней комнате, чтобы даже ночью была возможность перестучаться через тонкую стену. Наконец, распаковав сумки и бросив всё на кресла, Маша с глухим стоном упала плашмя на просторную кровать, уткнувшись носом в прохладное покрывало. Она выхватила телефон из кармана джинсов. С десяток сообщений от Поликовой («МЫ ЕДЕМ!», «Там такой снег!!», «Скоро будем!») и пара робких, смайликовых сообщений от ребят. Она зависла на секунду, глядя в потолок, и глубоко вздохнула - тем самым особым, предновогодним вздохом, когда внутри всё замирает в ожидании чуда.

***

-Мамуль, ну скажи мне, чем я могу тебе помочь? - спросила Маша мягко, даже немного виновато, спускаясь босиком по деревянной лестнице вниз. Она присела на краешек стула у стола, обхватив ладонями горячую кружку с чаем. На самом деле ей хотелось не столько помогать, сколько заткнуть внутренний диалог - выключить бесконечную пластинку тревожных мыслей. И, как ни странно, привычная домашняя возня с ножами и кастрюлями вдруг показалась ей самым понятным, почти медитативным занятием на свете. Ритмичное «тук-тук» по разделочной доске, шуршание овощных шкурок… Это было проще, чем думать. -Помочь? - мама обернулась с лукавой улыбкой и молодецким блеском в глазах. -Давай принимай фронт работ. Чисть вот это, - и она с победным видом поставила перед Машей целый огромный, почти бабушкин таз, доверху наполненный варёными овощами. Картошка, морковка, свёкла - все красные, золотистые, ещё хранящие тепло под своей кожицей. Маша вытаращила глаза и даже присвистнула: -С ума сойти! Что, всё это, до единой штуки? - она нервно хохотнула, оглядывая гору урожая. -Слушай, мам… Мы случайно не на целую роту солдат готовим? Мне кажется, тут даже до третьего января не доесть! -Практически, дочка, практически, - усмехнулась мама, поправляя фартук. -Раз уж вызвалась добровольцем в поварята - помогай до победного. Не ныть. Война войной, а ужин по расписанию. Маша вздохнула с комичным трагизмом, взяла в руки нож, и спустя минуту по кухне разнеслось ровное, успокаивающее шуршание - *шорх-шорх-шорх*. Ровно через двадцать три минуты Маша успела начистить первый таз и взяться за второй, за распахнутым окном послышался родной, до боли знакомый звук - приглушённый рык мотора. Машина Поляковых, вся в серебряных разводах морозного инея, аккуратно припарковалась у крыльца, взвизгнув шинами по насту. -О-о-о! - простонала Маша с преувеличенным страданием, но с искренней, открытой радостью на лице. -Скорая помощь! Моя личная бригада спасателей поспела как раз к третьему тазу! Сейчас буду просить политического убежища от картошки! -Маш, только без паники! - крикнула ей мама, ловко орудуя половником. -Покажи Танечке её комнату - и быстренько обратно, у нас тут план минимум накрыть стол, - она кивнула в сторону гостиной, где уже высились горы салфеток, бокалов и тарелок. Пока взрослые женщины - две мамы - увлечённо защебетали о чём-то своём: годовом отчёте, здоровье и новом рецепте селёдки под шубой; мужчины скромно удалились в прохладную прихожую. Там, тихо переругиваясь о толщине кусков, они решили начать главную мужскую работу: нарезать мраморное, с ледяными прожилками, мясо для новогоднего шашлыка. Запах чеснока и перца уже поплыл по дому. Когда Маша и Таня остались вдвоём в маленькой уютной комнатке с видом на замёрзший лес, улыбки мгновенно сползли с их лиц. -Ну и что мы будем делать? - Таня нахмурила светлые брови так сильно, что между ними пролегла тонкая горькая складка. Она нервно комкала в руках свитер, но не решалась начать его разбирать. -Они нас просто так не отпустят, Маш. Ты же видела этот взгляд их... Как они смотрят на нас. Как на сбежавших заключённых, которым дали увольнительную до полуночи. -Не знаю, - выдохнула Маша, прислоняясь лбом к холодному стеклу. Её дыхание тут же затуманило маленькое окошко в заснеженный мир. -Сбежать - не вариант, - она обречённо повела рукой в темноту за окном. -Тут лес на километры вокруг. Глухой, чёрный, с волками, шучу, но вдруг. Мы с тобой заблудимся через пять минут, как две блондинки из анекдота. А такси… Она горько усмехнулась, доставая телефон и показывая полное отсутствие сети: -Мы не сможем вызвать даже чёрта в ступе, не то что такси. -Ох... - Таня прикусила губу, но в её глазах упрямо теплился озорной огонёк. -Послушай. У нас в запасе ещё целых восемь часов до того, как начнут бить куранты, - она подняла вверх указательный палец, как заправский стратег. -Восемь часов - это четыреста восемьдесят минут. За это время можно придумать, как сбежать из тюрьмы строгого режима, не то что из домика в лесу. Маша улыбнулась, хотя на душе скребли кошки. Таня, конечно, храбрилась. И сама не верила в их план. Но эта попытка шутить в пропасть была их последним щитом. Спустя пять минут, натянув на лица дежурные спокойные маски, девочки спустились вниз. В гостиной витал густой, дурманящий аромат укропа, варёных яиц и свежей зелени. Мамы уже вовсю хлопотали, как две белки в одном колесе, заполняя пиалы с закусками и нарезая батоны. -Давайте-ка, красавицы, - звонко скомандовала Маргарита, мама Тани, ловко накрывая большой салатник прозрачной плёнкой. -Закроем пока всё это богатство плёнкой, чтобы не заветрилось. А то будет не новогодний ужин, а сухари с воспоминаниями. -Поддерживаю! Лучшая идея сегодня, - кивнула Татьяна-старшая, с уважением похлопав подругу по плечу. И тут мама Маши, вытирая руки о расшитое петушками полотенце, обвела девочек долгим, многозначительным взглядом. -Так, боевая единица номер один и номер два, - она улыбнулась, но в этой улыбке было железобетонное спокойствие капитана дальнего плавания. -Слушайте задачу. На вас - полная маскировка праздника. Наряжаете ёлку - она вон, красавица, заждалась, стоит грустная. И сервируете стол. Чтоб скатерть летела, свечи горели, и каждый винтик на своём месте. Всё, что нужно, найдёте в пакетах. -И мы тоже не с пустыми руками приехали, - добавила Маргарита, кивая на гору пузатых, туго набитых пакетов в углу. Оттуда уже выглядывали бокалы с золотым ободком, коробки с хлопушками и гроздья мишуры. -Там целый склад новогоднего безумия. Так что разбирайтесь, колдуйте. Чтоб к девяти вечера здесь был если не дворец, то сказочный лес точно. Маша с Таней переглянулись - долгим, понимающим, почти безмолвным взглядом. В этом коротком мгновении уместилось всё: и их секретный заговор, и страх быть пойманными, и щемящая нежность друг к другу. Впереди была уйма дел - ёлка, стол, гирлянды, салфетки, - и, как это ни странно, именно в этой привычной, почти ритуальной суете Маша вдруг с удивлением почувствовала, как по дому начинает разливаться то самое, неуловимое, почти осязаемое предновогоднее волшебство. Оно поднималось откуда-то из-под половиц, струилось сквозь панорамные окна вместе с лунным светом, оседало инеем на стеклах и мягко, нежно окутывало их всех - уставших, взбудораженных, счастливых и несчастных одновременно - в этой заснеженной лесной сказке. -Ладно, - выдохнула Маша, решительно встряхивая головой и отбрасывая назад непослушную прядь. -Тань, слушай боевой приказ: сначала ёлка. Потом стол. Всё по порядку, без паники. -Ага, - кивнула Таня, и в её голосе вдруг прорезалась та самая детская серьёзность, с которой берутся за самое важное дело в жизни. Они нырнули в гору пакетов, как кладоискатели в пещеру с сокровищами. Из шуршащих недр они извлекли настоящие богатства: множество матовых и глянцевых шариков - белых, как только что выпавший снег, и серебряных, как иней в лунную ночь, - разного размера, от крошечных, с лесной орех, до огромных, похожих на маленькие планеты. Там же, свернувшись капризной змеей, лежала гирлянда - вечно запутанный, вечно непослушный, но такой родной серпантин проводов. А на самом дне, торжественно поблескивая гранями, покоилась большая блестящая звезда - та самая, что должна была вот-вот взойти на макушке лесной красавицы. Час пролетел - нет, не пролетел, а промчался, как сани с ветерком, оставляя за собой только смех, возню и горстку оброненных блёсток на полу. Полтора часа - и они не заметили, как время растаяло в пальцах, как снежинка на тёплой ладони. Честно говоря, большую часть этих драгоценных минут они потратили вовсе не на творчество, а на изнурительную, почти медитативную битву с коварной гирляндой. Они распутывали её с боевым терпением, ругались шёпотом, распутывали снова, пару раз хотели отрезать ножницами, но в итоге победили - выпростали на свет божий все сто двадцать сантиметров сверкающих жил. -Маш, смотри! - Таня отступила на три шага назад, прищурилась, склонила голову то вправо, то влево. Мне кажется... мне кажется, что супер вышло. Честное слово, мы с тобой могли бы ёлки наряжать за деньги. -Да ладно тебе скромничать, - засмеялась Маша, поправляя один особенно капризный шарик. -Давай уже, подключай это чудо техники, - она торжественно передала подруге заветный провод с вилкой. Таня, как сапёр на минном поле, аккуратно вставила вилку в розетку. И комната взорвалась. В самом хорошем смысле этого слова. Тёплый, чуть мерцающий белый свет хлынул из сотен крошечных лампочек, заиграл на серебряных боках шаров, раскололся на тысячу зайчиков, запрыгавших по стенам и потолку. Елка, только что бывшая просто зелёным деревом в кадке, вдруг ожила, задышала, заискрилась - превратилась в самую настоящую новогоднюю волшебницу. Даже воздух вокруг, казалось, стал плотнее, слаще, пропитаннее ожиданием чуда. -Тань, - шепнула Маша, дёргая подругу за рукав. -Давай... давай все подарки ещё под ёлку сложим. Ну не все, конечно... - она бросила быстрый, чуть виноватый взгляд в сторону кухни, откуда доносился приглушённый смех мам и звон посуды, и последнее слово добавила почти беззвучно, одними губами. Ёлка, наряженная, сверкающая, пахнущая хвоей и чудесами, была готова. Оставалась самая малость - добавить последние штрихи: развесить по комнате искусственные свечи на батарейках, расставить повсюду маленькие огоньки-фонарики, чтобы даже в углах поселился праздник. На огромном плазменном телевизоре, встроенном в стену, тихо шёл советский фильм - тот самый, чёрно-белый, с правильными интонациями и предсказуемым сюжетом. «Ирония судьбы», кажется, или что-то в этом роде. Мамы, забыв про нарезку и готовку, залипли на экран, как заворожённые. Машина мама замерла с половником в руке, Маргарита так и не донесла салат до стола - они стояли плечом к плечу и умильно, по-девчоночьи, улыбались знакомым с детства репликам. -Господи, - простонала Таня закатывая глаза, но в её голосе не было злости, только бесконечное, усталое, любящее недоумение. -Ну кажды-ы-й год одни и те же фильмы крутят. Я уже все фразы наизусть знаю! «Какая гадость эта ваша заливная рыба!» - передразнила она, смешно выпятив губу. -Как им не надоело? Ну сколько можно-то? -Таня, - Маша посмотрела на подругу с притворной строгостью, но глаза уже смеялись. -Не поверю. Ни за что не поверю, если ты сейчас скажешь, что… - она выдержала театральную паузу, - …что ты не смотришь «Гарри Поттера» каждый Новый год. Или, скажешь, не плачешь над Хогвартсом? А? Таня фыркнула, попыталась сохранить лицо, но не удержалась - рассмеялась вместе с Машей, звонко, заливисто, так, что на кухне на секунду замолкли мамы, а потом заулыбались ещё шире. -И то верно, - призналась Таня, вытирая выступившие от смеха слёзы. -Ладно, взяли себя в руки. Работаем, - она решительно схватила край белоснежной, пахнущей крахмалом и свежестью скатерти. -Давай. Натягивай с моей стороны. Вдвоём они накрыли огромный стол - он сразу преобразился, перестал быть просто деревянной поверхностью и стал чем-то торжественным, почти дворцовым. -Тащи посуду с кухни! - скомандовала Маша голосом строгой, но справедливой генеральши. -Живо-живо, у нас график! Но Таня её уже опередила. Она вернулась с коробкой, которую несла с такой осторожностью, будто внутри был хрупкий мир. -А вот это, - торжественно произнесла она, ставя коробку на стол, - мы с мамой выбирали лично. Две недели ездили по магазинам. Чтоб всё было идеально. Она открыла картонную дверцу, внутри, переложенные бумажными салфетками, покоились шесть тарелок - тончайшего фарфора, с ручной росписью и серебряным ободком. Рядом - разного вида приборы: массивные вилки для горячего, изящные - для закусок, ложечки с витиеватыми ручками. Таня принялась расставлять их с умопомрачительной, почти хирургической точностью. А потом вдруг достала стопку льняных салфеток и повернулась к Маше с видом профессора этикета. -А теперь, дорогая моя, - сказала она вдохновенно, -я научу тебя великому искусству. Смотри. И повторяй. Сначала у Маши выходило не очень. Салфетки то разворачивались в самый неподходящий момент, то складывались в кривые, понурые «веера», которые больше напоминали мокрых куриц, чем праздничное украшение. Маша вздыхала, расправляла, перекладывала, пару раз хотела всё бросить к чёртовой бабушке - но потом… потом она вдруг поймала ритм, поймала ту самую волну, и дело пошло. Ей даже понравилось. Это оказалось похоже на оригами - спокойное, щепетильное, почти медитативное занятие. К десятому разу у неё получался вполне приличный «лисьихвост», и Маша почувствовала гордость, сравнимую разве что со сдачей сложного экзамена. Этикет вообще был одним из любимых дел Татьяны. Она могла часами рассказывать о том, какой вилкой едят устриц и почему бокал для бургундского должен быть шире, чем для бордо. И её страсть была заразительной. Сервировка, которую они завершили к половине девятого, получилась не просто хорошей - она была потрясающей. Ах, какой это был стол! Белая скатерть, на ней - в тон - салфетки, сложенные конусами, между ними - еловые веточки, присыпанные искусственным снегом, в центре - свечи в серебряных подсвечниках. Даже не верилось, что это они сделали. И тут Таня вдруг остановилась, прижала ладони к щекам и побледнела. -Ма-а-аша, - протянула она с таким ужасом, будто забыла выключить утюг, который уже прожёг весь ковёр. -Мы… мы самое главное забыли! -Что?! - Маша подскочила на месте. -Тань, не пугай меня так! -Бокалы! - выдохнула Таня трагическим шепотом. -Бокалы для шампанского! С ума сойти, как можно было забыть про шампанское?! Она лихорадочно распаковала очередную коробку - самую маленькую, самую хрупкую, самую бережно перевязанную ленточкой. Внутри, на бархатном ложе, переливчато и ослепительно сиял хрусталь. Двенадцать высоких, тонкостенных, идеально прозрачных бокалов. Свет от гирлянды заскользил по их граням, рассыпался радугой по скатерти, зажёг маленькие разноцветные звёздочки на лицах девушек. -Ва-а-у, - выдохнула Маша, беря один бокал в руки - осторожно, как живую птицу. Она поднесла его к глазам, повертела, поймала зайчик и улыбнулась. -Тань... они не просто бокалы. Они какие-то... невероятные. Смотри, как играют, - она поднесла хрусталь к гирлянде, и тот засветился изнутри таинственным, мерцающим светом. -Настоящее новогоднее волшебство. Такое чувство, что если сейчас сюда шампанское налить… оно само станет счастьем. Таня мягко, бережно забрала у неё бокал и поставила на стол. -Счастьем, говоришь? - переспросила она тихо, с какой-то новой, незнакомой грустью в глазах. -Посмотрим. До курантов ещё три часа. Они снова переглянулись. И в этом взгляде, поверх сверкающего хрусталя и нарядной елки, снова мелькнуло что-то неуловимое - их общая тайна, их невысказанный план. Только теперь, в окружении этого света и красоты, он казался уже не таким правильным. Или, наоборот - единственно правильным. Но об этом они обе молчали.

***

Сервировка была окончена. Стол сиял и переливался, как ювелирная шкатулка: белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, поймавшие зайчики от гирлянды, идеально сложенные салфетки-конусы и еловые веточки с искусственным инеем. Маша с Таней отступили на пару шагов, скрестили руки на груди и синхронно, как два заправских дизайнера на финальной примерке, обменялись гордыми взглядами. -Ну всё, - выдохнула Маша, поправляя один единственный чуть съехавший прибор. -Пора звать ценителей прекрасного. Они почти бегом рванули на кухню, откуда доносился умопомрачительный коктейль запахов: жареного мяса, свежей зелени, мандаринов и чего-то сладкого, явно выпечного. -Мамы! Идите смотреть! - звонко крикнула Таня, хлопая в ладоши. - Принимайте работу! Женщины вытерли руки, переглянулись с заговорщицкими улыбками и торжественной процессией вышли в гостиную. Маргарита замерла на пороге. Её глаза округлились, брови поползли вверх, а потом на лице расцвела такая широкая, искренняя, почти детская улыбка, что Таня даже засмущалась. -Девочки, - выдохнула Марго с таким придыханием, будто увидела не стол, а выставку в Эрмитаже. -Вы… вы просто супер. Нет, не супер. Вы волшебницы. Откуда у вас такой вкус? Машина мама - Татьяна - подошла поближе, наклонилась, разглядывая салфетки, провела пальцем по идеально гладкой скатерти и кивнула с профессиональным уважением: -Да, очень здорово. Честно говоря, я не ожидала, честно говоря. - Она подмигнула девочкам, показывая, что это комплимент высшей пробы. -Только… - Она вдруг нахмурилась и начала шевелить губами, что-то подсчитывая. -Что только? - напряглась Маша. -У нас маленькая корректировка, - мягко сказала мама. -Будет ещё двое гостей. На две персоны, пожалуйста, поставьте ещё приборы. И тарелки. Маша и Таня переглянулись. В глазах у обеих вспыхнуло одинаковое недоумение. -Мам, - медленно, с нарастающим удивлением переспросила Маша. -А кто… кто приедет? Мне никто ничего не говорил. Татьяна отвела взгляд и сделала вид, что поправляет салфетку. Марго зачем-то начала переставлять перечницу с места на место. Воздух на секунду стал каким-то… странным. Плотным, что ли. -Наши друзья приедут, - ответила Марго чуть слишком бодрым, чуть слишком беззаботным голосом. -Хорошие друзья. Давние. -Хм, - протянула Маша, пытаясь поймать взгляд мамы, но та упорно смотрела в окно. -Ну ладно. Таня пожала плечами с таким видом, который говорил: «Ну окей, бывает». Но в голове у обеих уже зашевелились тревожные муравьи. Какие такие друзья? Посреди леса? В новогоднюю ночь? И почему об этом ни слова раньше? Но развить тему не дали. Женщины, словно почувствовав неловкость, разом вернулись к своим кастрюлям и сковородкам, загремели крышками и зашептались о чём-то своём. Последние четыре часа до Нового года пролетали в горячей, пахучей, уютной суете. Мамы хлопотали, как две феи на кухне: одно перемешивалось, другое запекалось, третье нарезалось тончайшими ломтиками. Половники звенели, как новогодние колокольчики. -Девочки, - сказала наконец Татьяна, вытирая вспотевший лоб. -Вы можете пока пойти отдохнуть. Четыре часа осталось. Всего четыре часа. Мы тут сами закончим. Идите, гуляйте, дышите. Весь Новый год за столом сидеть будете. Маша с Таней не заставили себя уговаривать. -Пойдём-ка, - Таня схватила Машу за рукав и потащила в прихожую. -Пойдём посмотрим, что там наши папы делают. А то я их подозреваю в саботаже. Они быстро, почти вприпрыжку, обули пушистые сапоги, натянули куртки, с молниями повозились, ругаясь сквозь смех, и вылетели на улицу, хлопнув дверью так, что звякнула гирлянда. И… выдохнули. Снег падал. Не как утром - хмурыми, колючими крупинками, а по-настоящему, новогоднему: крупными, пушистыми, ленивыми хлопьями, которые кружились в воздухе, словно танцевали последний танец уходящего года. Вокруг уже горели огоньки - на ёлках у соседних домиков, на крыльце, на ветках, - и они превращали снегопад в фейерверк из света и теней. Ветер, который днём злился и завывал, наконец стих, сдался, оставив после себя только одно - морозную, хрустальную, звенящую свежесть. Снег под ногами скрипел так звонко и сочно, что хотелось зажмуриться от удовольствия. Мужчины были во дворе - у мангала, который стоял чуть поодаль, под навесом из лапника. От него тянуло жаром и дымком - тем самым, правильным, шашлычным, от которого сразу же начинало урчать в желудке. Алексей возился с углями, ворошил их длинной кочергой, а Владимир, засучив рукава, нанизывал мясо на шампуры - большие, тяжёлые, настоящие. -Ну привет, работяги! - крикнула Таня, подбегая прямо по сугробам. -Как вы тут, не замёрзли ещё? Она подскочила к отцу, обхватила его за плечи, насколько хватило рук - куртка была толстая, а папа - широкий, и прижалась щекой к колючему воротнику. -Угли, дочь, почти готовы, - сказал Алексей басом, но Таня почувствовала, как он улыбнулся. -Ещё минут пятнадцать - и можно жарить. Золотые угли. Видишь, как горят? Он перевернул свою дочь прямо в снег. -Ах, так?! - Таня взвизгнула не то от возмущения, не то от восторга, ухватила горсть снега - рыхлого, липкого, идеального для снежков - и запустила в отца. Снежок попал точно в грудь, рассыпался серебряной пылью, и… случайно, совершенно случайно, зацепил Машу, которая стояла в двух шагах, разинув рот от такой семейной шалости. На её щеке расцвело холодное пятно. Маша медленно повернула голову к Тане. -Таня, - сказала она голосом, в котором ледяным ветром повеяло обещание мести. -Ну а что?! - заорала Таня, делая шаг назад, уже понимая, что натворила. -Я не специально! Это он виноват! Случайность! -Случайность, говоришь? - переспросил Владимир, и в его глазах загорелся тот самый азартный, мальчишеский огонёк, который, наверное, светился у него ещё в школьные годы, когда он дрался снежками в сибирском дворе. Он не спеша нагнулся, набрал в ладони огромную, с хороший арбуз, снежную шмату, и, прищурившись, как снайпер, запустил в Татьяну. Снег попал в капюшон, и девушка, взвизгнув, упала в сугроб. -Дети! - закричала Маша сквозь смех, прикрываясь руками. -Дети малые! Хватит! Мы же замёрзнем! -Поздно! - заорал Алексей, и уже сам схватил снег в руки. -Объявляю всеобщую мобилизацию! Началось такое, что даже деревья, наверное, удивились. Они бегали друг от друга, кружили, падали в сугробы, вставали, облепленные с ног до головы, и снова бросались. Снег летел везде: в спину, в лицо, за шиворот, в капюшоны, в шапки. Маша пыталась спрятаться за мангалом, но Владимир достал её рикошетом через дым. Таня, вся в белых хлопьях, похожая на ожившую снежную бабу, набросилась на отца сзади, и они вместе рухнули в сугроб, хохоча так, что было слышно, наверное, в соседнем лесу. За всем этим из окна гостиной наблюдали Марго с Татьяной. Они стояли плечом к плечу, прижавшись лбами к прохладному стеклу, и смотрели на этот снежный хаос с такими лицами, с которыми смотрят на что-то очень дорогое и бесконечно родное. В их глазах светилась та самая, особая, материнская нежность - усталая, мудрая, всё понимающая. -И правду говорят, - тихо, почти шёпотом, произнесла Марго, показывая пальцем на Алексея. Тот в этот момент, свалив с ног какую-то ёлку, пытался увернуться от снежка дочери. -Что мужчины в любом возрасте - дети. И ничего с этим не поделаешь. А ещё - руководитель компании, между прочим! Она засмеялась - звонко, счастливо, с той особенной гордостью, с какой женщины смотрят на своих проказливых мальчишек, которые давно уже стали большими и серьёзными. Но только не в новогоднюю ночь. В новогоднюю ночь им снова можно всё. -Мой тоже, - кивнула Татьяна в сторону мужа. - Вон хорош. - Владимир, кажется, утомился бегать и теперь лежал в сугробе, раскинув руки и ноги, и водил ими вверх-вниз, оставляя на снегу фигуру ангела. - Сорок пять лет мужику, а туда же. Она хотела добавить что-то ещё, но договорить не успела. Потому что в эту самую секунду Алексей, развернувшись для победного броска, вдруг перепутал траекторию - и огромный, мокрый, липкий снежок прилетел прямо в стекло, прямо перед лицом у Марго. То есть - в стекло. Но Марго от неожиданности дёрнулась, и всем показалось, что он попал в неё. А вслед за снежком в окно влетел голос Тани: -А ну держись, папуль! Я тебе сейчас покажу «ангелочка»! И с этими словами она разбежалась - и всем своим весом рухнула в сугроб прямо на отца, который не успел даже вдохнуть. Оба скрылись под шапкой снега, послышалось приглушённое: «Ну, дочка, ты попала!» - и из сугроба показались две руки, тщетно пытающиеся отряхнуть лицо. В доме, на кухне, стояла абсолютная тишина. А потом Марго и Татьяна взорвались таким гомерическим, заливистым, долгим хохотом, что даже пёс у соседей залаял от удивления. -Это… это… - давилась слезами Марго, показывая на сугроб, который ходил ходуном. -Это лучший Новый год в моей жизни! А он… а он даже не начался! А на улице, в снегу, в хлопьях, в счастье, в этой абсолютной, идиотской, прекрасной радости валялись двое взрослых мужчин и две девчонки, которые уже почти забыли, зачем они хотели сбежать. Они ввалились в дом - мокрые, продрогшие до самых костей, но при этом до невозможности, по-детски счастливые. С курток текло, волосы слиплись сосульками, щёки горели малиновым румянцем, а глаза - глаза светились таким живым, настоящим, искрящимся светом, которого у них, наверное, не было целый год. За спиной остались снежные баталии, хохотанье в сугробах и мокрые варежки, которые теперь висели на батарее жалкими тряпочками. В прихожей сразу стало тесно, влажно и пахло морозом, хвоей и чуточку детством. Марго стояла у входа, подперев рукой дверной косяк, и смотрела на них с выражением, которое нельзя было назвать ни строгим, ни сердитым - скорее, это была усталая, бесконечно любящая материнская усмешка, приправленная лёгким ужасом от количества мокрой одежды на квадратный метр. - Вы, - медленно начала она, переводя взгляд с мужа на дочь и обратно, - девочек-то там оставили? Или вы их в снегу закопали? Она нахмурилась, но брови у неё дрогнули, и в уголках губ уже пряталась предательская улыбка. Она смотрела на них - на этих больших, серьёзных, обременённых взрослыми проблемами людей, которые только что носились по сугробам с визгом, - и видела в них нашкодивших десятилетних детей. И, кажется, ей это безумно нравилось. -Они за огнём смотрят, - отдуваясь, выдохнул Владимир, стряхивая с шапки остатки снега. -За углями. Чтоб не погасли. -За огнём, значит, - Марго скрестила руки на груди и покачала головой. -Ну что, Тань, - повернулась она к своей подруге, -пойдём переодевать этих малых детей? А то они у нас ещё растают посреди гостиной, и что мы скажем арендодателям? Татьяна, которая тоже не удержалась от смеха, глядя на свою машину жену, кивнула и потянула Владимира за рукав в сторону спальни. -Пошли-пошли, герой снежного фронта. Раздевай мокрое, надевай сухое. И без фокусов! За теми самыми Поляковы, их скандалы, про измены, про бессонные ночи Таниной мамы и хлопанье дверью. И сейчас, глядя на то, как Марго с тихой, почти нежной улыбкой отряхивает снег с куртки мужа, как они на секунду замирают, глядя друг на друга без привычной колкости в глазах… Этот совместный отдых шёл им на пользу. Невероятно, но факт. Они не ругались. Не выясняли отношения. Никто не вспоминал измены, обиды, старые счёты. Снег, казалось, замел всё это под белую пушистую перину, оставив только здесь и сейчас - запах мандаринов, треск углей и детский смех в сугробе. -Маш, - тихо, чтобы не услышали взрослые, сказала Таня, протягивая палочку к огню. Зефирка начала надуваться, покрываться золотистой, чуть подгоревшей корочкой. -А давай… давай попросим Бориса, чтобы он прислал за нами водителя? Ну, когда наступит время. Ну, ты понимаешь. Она подняла глаза на подругу: в них горел не только свет камина, но и упрямый, почти отчаянный огонёк. План, который они так и не придумали, всё ещё висел в воздухе нерешенным вопросом. Маша подошла ближе, села рядом на корточки и тихо, но твёрдо сказала: -Таня. Ты хочешь человеку Новый год испортить? Серьёзно? Борис, может, и согласится, но… водитель? Ты его просишь в новогоднюю ночь тащиться через лес? У него, может, дети дома, ёлка, подарки… Таня подняла одну бровь - так высоко и выразительно, что это можно было прочитать как «ну и что?», но Маша не отвела взгляда. -У водителя, - продолжила она мягче, -тоже есть семья, Тань. Семья. С которой он хочет встретить Новый год. С которой он, может быть, в этом году впервые помирился. Мы не имеем права. Таня вздохнула и отодвинула зефирку от огня - та уже начала капать сладкими слезами на угли. -Ладно, - буркнула она. -Ладно, ты права. Давай тогда просто… просто заранее закажем такси. Из города. Через приложение. Наймём какого-нибудь смельчака с полным приводом и без чувства самосохранения. -Это уже лучше, - кивнула Маша. -Сейчас посмотрю. Она сунула руку в карман джинсов, нашарила телефон, провела пальцем по экрану. Сначала ей показалось, что всё нормально - значки, часы, заставка. Но когда она открыла карту и нажала «построить маршрут»… -Чёрт, - выдохнула она, поднимая телефон повыше, будто так ловила сигнал. -Тут интернета нет. Вообще. Ну ни единой полосочки! - Она потрясла телефон для убедительности, но экран остался беспощадно пустым. -Надо в дом идти, там хоть вайфай работает. Здесь, на улице, мы как в каменном веке. Таня протянула ей палочки с зефирками, и та машинально взяла их, продолжая вглядываться в безнадёжно мёртвый экран. -Сейчас они вернутся, - улыбнулась Маша, видя, как досада и злость на погодные условия искажают красивое лицо подруги. Танина губа предательски дрогнула - вот-вот разревётся или запустит телефон в сугроб. -Ешь пока зефирку, - ласково добавила Маша. -А то сейчас сгорит. И тогда будет два повода для расстройства. -Ну где вы ходите?! - не выдержала Таня, она сердито дунула на зефирку, которая и правда начала подгорать с одного бока. В этот момент со стороны мангала, отряхивая снег с коленей, вернулись отцы. Алексей услышал последние слова дочери, остановился, нахмурился и спросил с неподдельным отеческим недоумением: -Дочь, какая муха тебя укусила? Ты чего взъелась? Маша не удержалась и рассмеялась так звонко, что снег с крыши, наверное, осыпался. -Ещё какая, - выдавила она сквозь смех, выделив одно слово особенно игриво, -прекрасная муха её укусила. Очень, очень прекрасная. Она многозначительно посмотрела на подругу, и Таня, которая только что готова была рвать и метать, вдруг сникла. Сникла, поняв намёк. Потому что муха эта имела имя и, если честно, была одной из главных причин, почему они вообще хотели сбежать. И смех Маши, и выделенное слово «прекрасная» - всё это было как укол, но не злой, а скорее горько-ироничный. -Холодно просто, - помотала головой Таня, отводя взгляд. -Замёрзла. И вообще, я обиделась, - она резко бросила не дожаренную зефирку в тарелку и зашагала к дому, высоко поднимая колени, как обиженная королева. -На кого? - крикнул ей вслед Алексей, но Таня только рукой махнула. -Тань! - протянула Маша, вскакивая и догоняя её уже у самого крыльца. -Тань, ну ты чего? Я же пошутила. Ну, не злись. Пожалуйста. Но Таня уже взялась за дверную ручку, и глаза у неё были влажными - то ли от ветра, то ли от чего-то другого. Они шагнули в тепло, и сразу же на них наплыла мама - Татьяна, с сухими полотенцами в одной руке и пушистыми халатами в другой. Голос у неё был не терпящим возражений: как у командира роты перед боем. -Так, бойцы! Обе - марш в душ! Немедленно! - скомандовала она, всовывая каждой в руки по полотенцу. -Я на вас смотреть не могу. Вы синие. Вы мокрые. Вы капаете на паркет. Быстро согрелись и переоделись. Живо! Девочки переглянулись - и в этом взгляде вдруг снова проскочило что-то тёплое, прежнее, несмотря на только что возникшую колкость. -Слушаемся, товарищ майор! - козырнули они хором, и Маша даже попыталась изобразить что-то вроде армейского приветствия мокрой варежкой. -Чур я первая! - Таня вдруг сорвалась с места и, скидывая на ходу куртку, побежала вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Её смех - уже настоящий, не наигранный - разнёсся по всему дому. -А вот и нет! - крикнула Маша и ринулась следом, но на второй ступеньке поскользнулась мокрой подошвой и чуть не улетела кубарем, успев ухватиться за перила. -Там три ванных комнаты, между прочим! - крикнула им вслед Татьяна, складывая мокрые куртки в таз. -Три! На всех хватит! Но девочки уже не слышали. Взрослая логика не работала там, где начиналась детская гонка по лестнице с призом в виде горячей воды. Наверху хлопнула дверь, потом ещё одна, и на несколько секунд в доме наступила тишина - только камин потрескивал да мамы тихонько переговаривались, раскладывая мокрые вещи сушиться. А в душевых уже шумела вода - горячая, спасительная, смывающая снег, усталость и, может быть, чуть-чуть - тревогу.

***

В доме, наконец, воцарилась та самая драгоценная, почти хрустальная тишина, которая бывает только в новогоднюю ночь, когда все дела переделаны, все ссоры забыты, и осталось только одно - ждать. Мокрые куртки развешаны на спинках стульев у камина и тихонько парят, отдавая влагу горячему воздуху. Сапоги расставлены ровным рядком у порога - в них ещё хлюпает, но к утру высохнут. На кухне мамы закончили с последними салатами и теперь, устало, но довольно присев на табуретки, пьют зелёный чай с мятой, перебрасываясь короткими фразами: «Оливье готов?», «Готов», «А холодца хватит?», «Да куда ж больше-то, мы же не слонов кормим». Наверху, за закрытыми дверями ванных комнат, одновременно шумела вода - горячая, спасительная, пахнущая хвоей и мёдом из гелей для душа. Струи барабанили по кафелю, по плечам, по спинам, смывая снежную ледяную корку, возвращая телу тепло, а душе - спокойствие. Девочки мылись молча, каждая в своей комнате, но между ними, сквозь стены, бежал невидимый ток - общее напряжение, общий план, который никак не удавалось довести до ума. Маша стояла под душем дольше обычного. Она закрыла глаза, подставила лицо горячим каплям и попыталась собрать мысли в кучу. *Три часа до Нового года… нет, уже меньше. Подарки под ёлкой, гости какие-то, которых никто не ждал… и этот взгляд мамы, когда она сказала про «друзей». Слишком бодрый голос Марго. Слишком быстрый ответ. Что-то здесь не так.* Она намылила мочалку, провела по плечам, стараясь смыть не только снег, но и липкое, тревожное предчувствие, которое поселилось где-то под ложечкой с того самого момента, как Марго упомянула «ещё две персоны». Спустя пятнадцать минут - волосы уже высушены феном, на щеках - здоровый розовый румянец, от мокрой одежды не осталось и следа - девочки столкнулись в коридоре. Обе в мягких пушистых халатах - Маша в голубом, Таня в сиреневом, - обе пахнущие ванилью и мандаринами, обе с влажными, ещё не уложенными волосами. Таня смотрела в пол и мяла край халата. Потом подняла глаза - в них всё ещё горело то самое: упрямство, страх и какая-то отчаянная, почти сумасшедшая надежда. -Маш, - тихо, почти шёпотом, чтобы не услышали внизу, сказала она. -А давай… ну, не знаю… может, уговорим кого-нибудь из пап нас отвезти? Ну, после боя курантов? Скажем, что хотим к друзьям, что нас ждут… Маша вздохнула, привалилась спиной к стене и закрыла глаза. -Тань, ты сама в это веришь? - спросила она устало. -Папы? Они же выпьют. И вообще - какой папа повезёт двух девчонок в час ночи? Они скажут: «Сидите дома, утром поедете». Таня тяжело вздохнула, присела на корточки прямо посреди коридора и обхватила колени руками. Стало тихо - только где-то внизу, из гостиной, доносились приглушённые звуки телевизора и мамин смех. -А может… - начала было Таня, но Маша перебила её, мягко, но твёрдо: -Может, сначала переоденемся, спустимся вниз, поужинаем, а потом подумаем? У нас ещё… - она взглянула на часы, висящие в конце коридора, - …время есть. Не паникуй раньше времени. -Я не паникую, - буркнула Таня, но встала и поплелась в свою комнату, волоча за собой пушистый сиреневый шлейф. Они оделись быстро и без лишних слов - обе достали из чемоданов то, что планировали надеть заранее: Маша - мягкий костюм цвета тёмной вишни, с длинным рукавом, Таня - серебристое, переливающееся, как иней на снегу, с открытыми плечами. Поправили волосы, нанесли лёгкий макияж - совсем чуть-чуть, чтобы подчеркнуть глаза и губы, - и переглянулись в зеркале. -Красивые, - сказала Маша просто, без кокетства. -Очень, - кивнула Таня. -Жалко, что сбегать придётся в таком наряде. Они тихо засмеялись - грустно, но всё же искренне - и взявшись за руки, на секунду замерли у лестницы. -Девочки, ну что вы так долго? - покачала головой Марго, стоя в дверях гостиной с притворным, но ласковым укором. -Гости уже приехали, а вы тут прохлаждаетесь! Быстрее! И только спустя пару шагов - два, не больше - Таня замерла. Как вкопанная. Как будто невидимая стена выросла перед ней прямо посреди гостиной, и ни туда, ни сюда. -Тань, ты чего?.. - не успела договорить Маша, как врезалась в подругу сзади, едва не сбив её с ног. Но Таня не ответила. Не шелохнулась. Даже не моргнула. Она просто смотрела. Вперёд. На гостиную. На стол. На женщину, которая расставляла тарелки с закусками - аккуратно, с каким-то невероятно домашним, почти интимным изяществом. Теплый, мягкий, цвета горького шоколада свитер облегал её фигуру, волосы слегка растрепались после дороги, и одна прядь упала на лицо, когда она наклонялась над столом. Она улыбалась - той самой улыбкой, от которой у Тани когда-то подкашивались колени. Искусно, мастерски, с талантом настоящей актрисы. Делала вид, что не заметила вошедших. Делала вид, что не приехала за тридевять земель, через снегопад и лесную бездорожью, только ради одного маленького человечка здесь. Ради неё. Таня сглотнула. Горло свело судорогой, слюна накопилась где-то под языком, но проглотить этот ком - липкий, колючий, почти непроходимый - было невозможно. Она стояла, как статуя, как соляной столп, как человек, увидевший призрака из самого страшного и сладкого сна. Маша подняла глаза. Быстро, натренированным за годы вежливости взглядом, скользнула по фигуре, по лицу - и сглотнула уже сама. -Здравствуйте, Елена Викторовна, - сказала она первой, потому что молчать было уже неприлично, потому что пауза затянулась до звона в ушах, потому что кто-то должен был разбить этот лёд. -Здравствуйте, девочки, - ответила Елена Викторовна, выпрямляясь и поправляя рукав. Её голос был спокойным, даже томным, но в глазах мелькнуло что-то - быстрая тень, молния за горизонтом. Она смотрела на Таню. Только на Таню. А Таня стояла - и не могла ни вздохнуть, ни шагнуть, ни даже моргнуть. Тогда Маша, не глядя, мягко, но настойчиво подтолкнула подругу локтем в бок. Та не шелохнулась. Маша толкнула сильнее - и Таня, споткнувшись о собственную ногу, сделала один неуверенный, пьяный шаг вперёд. Потом второй. И только тогда смогла выдавить из пересохшего горла: - Здр… здравствуйте. Тихо. Сдавленно. Так, будто эти два слога весили по тонне каждый. Елена Викторовна улыбнулась чуть шире - и в этой улыбке было столько всего, что Тане захотелось или провалиться сквозь землю, или, наоборот, взлететь до самой люстры. Но она продолжала стоять, не в силах распоряжаться собственным телом. В этот момент в гостиную, гремя пакетами и цокая каблуками, зашла мама Маши. Она была в своём репертуаре: деловая, собранная, улыбчивая, но с лёгкой ноткой усталости от бесконечной праздничной суеты. -Лаура, - позвала она, не глядя на вошедших, потому что сосредоточенно рылась в шуршащем пакете в поисках какой-то особенной салфетки. -Лаура, скажи мне, какой из них? - показывая пакеты. Лаура Альбертовна стояла, уперевшись бедром о столешницу кухонного островка, и смотрела на блондинку. На Машу сбоку. Смотрела в упор, с каким-то странным, совершенно нечитаемым выражением - ни злости, ни удивления, ни радости. Просто… долгий, тяжёлый, изучающий взгляд, от которого по коже ползли мурашки. Она не шевелилась. Только пальцы правой руки чуть постукивали по граниту - беззвучно, нервно, как пулемётная очередь в замедленной съёмке. Маша перевела взгляд с одной женщины на другую - и что-то внутри неё ёкнуло. Взрослые игры. Тайны. Недоговорённости. И этот странный вопрос мамы: «Лаура, какой из них?». -Да, - наконец ответила Лаура Альбертовна, не меняя позы, не отводя взгляда от блондинки. Её голос был спокойным - до жути спокойным, как замерзшее озеро. -Вот этот, она чуть качнула головой в сторону, но глаз не отвела. -Да, он. Маша медленно перевела взгляд на Елену Викторовну. Та, кажется, не слышала разговора - или делала вид, что не слышит. Она продолжала раскладывать салфетки с видом человека, который родился за этим столом и собирался умереть здесь же, в окружении хрусталя и свечей. Но тут взгляд Маши упал на другую женщину. Ту, что стояла чуть поодаль - в чёрных классических брюках, в белоснежной блузке с рукавами, закатанными до локтя, открывавшими тонкие запястья и дорогие часы с тёмным циферблатом. Она была… другой. Не такой, как все. Собранная, строгая - и при этом какая-то мягкая, почти домашняя. Тёмные волосы забраны в низкий пучок на затылке, ни единой выбившейся пряди. Никакого макияжа - только бледная кожа и внимательные, цепкие глаза, которые, казалось, видели всё: каждое движение, каждый вздох, каждую дрожащую ресницу девочек, стоящих посреди гостиной. Маша сглотнула. Ей почему-то стало одновременно страшно и… спокойно. Как будто эта женщина могла одним своим присутствием навести порядок в любом хаосе. Но чьим она была союзником - вот в чём вопрос. -Здравствуйте... - выдавила из себя Маша, чувствуя, как пересохло во рту, а язык прилипает к нёбу. -Лаура Альбертовна. Голос прозвучал хрипло и неуверенно, как у первоклассницы на первой в жизни линейке. Лаура Альбертовна наконец оторвала взгляд от блондинки и медленно, как танк, разворачивающий башню, перевела его на Таню. И чуть-чуть - на долю секунды - улыбнулась. Уголками губ. Едва заметно. Но Маша увидела. И от этой улыбки по спине пробежали мурашки - большие, колючие, как ёжики. -Маша, - раздался голос мамы откуда-то сбоку. В нём не было вопроса - только приказ, мягкий, но железный. -Помоги нашим гостям отнести вещи в комнаты. Покажи, где они будут ночевать. Мурашки, которые только что бегали по спине, вдруг превратились в ледяной водопад. «Гости». «Вещи». «Они остаются с ночёвкой?!» Маша почувствовала, как кровь отливает от лица. Она повернулась к Тане - та стояла всё так же, как вкопанная, только губы у неё побелели, а руки, висящие вдоль тела, мелко-мелко дрожали. *Они остаются*, - пронеслось в голове у Маши. *Не просто приехали на час. Не просто поздравили и уехали. Они остаются здесь. На ночь. На праздник. С нами. С ней.* -Я… - голос Тани сорвался, но она кашлянула и продолжила, громче, твёрже, с вызовом, которого никто не ожидал: -Я тоже помогу. Это прозвучало молниеносно. Как выстрел. Как «я здесь, и я не боюсь». Хотя, глядя на её трясущиеся пальцы, Маша прекрасно понимала - боится. Боится до ужаса. В гостиной повисла тишина. Мамы переглянулись. Марго открыла было рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Татьяна опустила пакет на пол и сложила руки на груди - ждала. А потом заговорила Елена Викторовна. Легко, непринуждённо, будто ничего не случилось, будто её сердце не колотилось где-то в горле с той же бешеной скоростью, что и у Тани. -Показывайте, - сказала она просто, поднимая с пола собранную, туго набитую сумку. На сумке болтался маленький брелок - серебряный мишка. Детский. Нелепый. Такой не вязался со строгой, сдержанной женщиной, что у Маши на секунду защипало в глазах. - Показывайте, куда идти. Она смотрела поверх головы Тани - куда-то вдаль, на лестницу, на коридор второго этажа. Но Маша заметила, как у неё дрогнули пальцы, сжимающие ручку сумки. -Пойдёмте, - выдохнула Маша, разворачиваясь к лестнице. -Я покажу. Она сделала первый шаг - и услышала сзади два дыхания: частое, сбивчивое Танино и ровное, глубокое Лауры Альбертовны, которая всё ещё стояла у столешницы, не двигаясь с места. *Что здесь происходит?* - билось в висках у Маши. На втором этаже, едва ли они успели скрыться на лестнице, Таня не выдержала. Всё напряжение последних часов - и месяцев, если честно - схлопнулось в одну точку, и она просто бросилась вперёд, обхватила Елену за шею и поцеловала. Жадно, отчаянно, так, будто за спиной у них горел мост, а поезд вот-вот уйдёт. В этом поцелуе было всё: и скупая женская тоска по теплу, и страх, что это сон, и бесконечное, выстраданное «наконец-то». А Елена... Елена была и не против. Совсем не против. Её рука легла на Танину талию, пальцы впились в мягкую ткань свитера, и она ответила - так же жадно, так же отчаянно, чуть запрокинув голову, потому что они слишком долго этого ждали. Каждый день, каждый час, каждую бессонную ночь, когда одна смотрела в потолок, а другая - в экран телефона с неотправленным сообщением. Сейчас Татьяне было всё равно. Абсолютно всё. На то, что они не одни. На то, что позади, в двух шагах, стоят Лаура и Маша, которые только что поднялись и теперь замерли как вкопанные. На то, что в любой момент может кто-то выйти из комнаты. Плевать. -Ой, - выдохнула Маша, и это «ой» прозвучало так громко в тишине коридора, что эхо, казалось, ушло гулять по всему дому. Она хотела отвернуться, отвести взгляд, сделать вид, что ничего не происходит, но ноги не слушались. Она просто стояла и смотрела, как Таня - её Таня, которая ещё полчаса назад жаловалась на холод и жгла зефирку над мангалом - сейчас, вся красная, счастливая и растерянная, тонет в объятиях Прекрасной. И тут совсем рядом с ухом, почти вплотную, раздался голос Лауры - тихий, вкрадчивый, как шепот перед бурей: -И не говори... что не хочешь также. Маша резко повернула голову - и оказалась в опасной близости от лица Лауры. Голубые глаза смотрели в упор, без насмешки, без жалости, а с каким-то древним, почти звериным пониманием. Брюнетка стояла так близко, что Маша чувствовала её дыхание на своей щеке - тёплое, с лёгкой горчинкой кофе и чего-то сладкого, мятного. Где-то внизу живота предательски потянуло. -Мы вам не мешаем? - голос Лауры прозвучал ровно, как лезвие ножа, и Таня с Еленой, услышав его, нехотя, почти с сожалением отстранились друг от друга. Таня была красной. Не просто румяной - багровой, как помидор, как спелая вишня, как новогодняя звезда на верхушке ёлки. Она опустила глаза в пол, прикусила губу так сильно, что та побелела, и крепко, до хруста в пальцах, сжимала ладонь Елены - не то ища опору, не то боясь, что та исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман над лесом. -Простите, - выдавила она из себя, и голос прозвучал глухо, с хрипотцой - как у человека, который только что бежал марафон или плакал час подряд. Елена улыбнулась. Легко, почти облегчённо. В её улыбке не было смущения - только мягкая, чуть усталая нежность. Она погладила Таню по спине, как успокаивают испуганного котёнка, и перевела взгляд на Лауру. И в этом коротком взгляде - длиной в секунду - между двумя женщинами пробежало что-то. Какое-то понимание. Какая-то общая тайна: то, что когда-то было между Еленой и Лаурой... это всего лишь снятие напряжения. Пройденный этап. Закрытая глава, которую обе предпочли не перечитывать. -Пойдёмте, - сказала Лаура, не оборачиваясь, и толкнула дверь в соседнюю комнату. -Показывай. У Маши немного дрожали руки, когда она открыла дверь и шагнула внутрь, пропуская Лауру вперёд. Свет она включила не сразу - секунду они стояли в полумраке, и только заснеженное окно тускло отсвечивало лунным светом. *Знала бы, что она приедет...* - билось в висках. *Знала бы - не пустила бы Таню в соседнюю комнату. Теперь они будут через стенку. Слышать каждый шорох. Каждый вздох.* Маша включила настольную лампу - бра над кроватью зажглось мягким, приглушённым светом, который падал на покрывало, на деревянные панели стен, на фигуру Лауры, склонившуюся над сумкой. -Я не знала, что вы приедете, - тихо сказала Маша, смотря на то, как длинные пальцы расстегивают молнию, достают аккуратно сложенные вещи. Она стояла у двери, переминая пальцы - сводила их, разводила, снова сводила, пытаясь хоть так снять напряжение, которое накатило волной, как только они остались вдвоём. Где-то за стеной слышались приглушённые голоса Тани и Елены - они, кажется, тоже зашли в свою комнату и теперь о чём-то перешёптывались, не включая свет. Лаура не оборачивалась. Она аккуратно, почти ритуально, перекладывала вещи из сумки на кровать: тёмный кардиган, шерстяные носки, маленькая бархатная коробочка, которую она отложила отдельно, к самому краю. -До последнего не знала, - призналась Лаура, и в её голосе, обычно таком ровном и колючем, вдруг проскользнуло что-то человеческое. Уязвимое. - Стоит ли приезжать сюда, - она разбирала вещи дальше, не глядя на Машу, но каждое слово падало в тишину комнаты тяжёлой каплей. Маша села на краешек кровати - осторожно, как на раскалённую сковороду. Провела ладонью по покрывалу. Ткань была мягкой, чуть шершавой, с длинным ворсом, который приятно щекотал пальцы. Но делала она это скорее от волнения, чем от необходимости - руки надо было чем-то занять. -Я рада, - выдохнула она, и голос прозвучал слишком громко в этой маленькой, пропитанной запахом сушёной лаванды комнате. -Что вы приехали. Она помолчала секунду. Потом, не удержавшись, добавила: -Мы придумывали план. Чтобы... чтобы сбежать сразу после курантов. И тут же почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ошибка. Глупая, непростительная ошибка. Она не должна была этого говорить. Не сейчас. Не ей. Лаура замерла. Рука, которая тянулась к очередной вещи, зависла в воздухе. Она медленно выпрямилась - так медленно, что каждый миллиметр этого движения можно было измерить секундомером. И повернулась к Маше. Взгляд был тяжёлым. Пронзительным. Таким, от которого хочется спрятаться под одеяло или, наоборот, провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этих серых глаз. -Какой план? - спросила Лаура тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. Маша замерла. Осознание пришло только сейчас, холодной волной, окатившей с головы до пят. Это не сон. Не игра. Не её фантазии, которые она прокручивала в голове перед сном, лёжа в своей кровати. Это реальность. Самая настоящая. И перед ней, в двух шагах, стоит никто иная, как человек, который ей дорог. По-настоящему. До дрожи в коленях. До пустоты в груди. Она медленно встала с кровати. Покрывало осталось помятым там, где она сидела - глубокая вмятина, как след от падения метеорита. В комнате было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как за стеной Таня с Леной целуются - долго, влажно, не стесняясь. А Маша делала всего пару шагов. Всего несколько метров отделяли её от Лауры, но эти метры казались бесконечными, как Сибирь зимой. Ещё не так давно Маша смело перечила, вступала в споры, спорила до хрипоты, доказывала свою правоту. А сейчас она шла робко. Медленно. Неуверенно, как котёнок по тонкому льду. Она просто обняла её. Без слов. Без подготовки. Просто шагнула вперёд, уткнулась носом в плечо, в мягкую ткань белой блузки, и вдохнула. Вдохнула всем лёгкими, всей грудью, каждой клеткой. Парфюм - горьковатый, с нотами кожи и табака, с чем-то древесным и неуловимо сладким - вскружил голову мгновенно, как глоток крепкого вина на голодный желудок. Мир сузился до этого запаха, до тепла, исходящего от чужого тела, до биения сердца, которое отчаянно колотилось где-то под ухом. -Хорошо, что вы приехали, - прошептала Маша в ткань, чувствуя, как губы касаются ключицы. Она боялась говорить громче - вдруг весь мир услышит. Вдруг стены услышат. Вдруг это счастье, такое хрупкое, такое несправедливое, рассыплется от одного неосторожного звука. Лаура не отстранилась. Наоборот - её руки медленно, осторожно сомкнулись на спине Маши. Сначала неуверенно, как будто проверяя, не сломается ли это чудо от прикосновения. А потом крепко, почти до боли, вжимая в себя, так, что захрустели позвонки. И, не переставая обнимать, Лаура мягко, но настойчиво приподняла пальцами подбородок Маши, заставляя поднять голову. Их разделяли считанные сантиметры. Тёплое дыхание щекотало губы. Серые глаза смотрели прямо в зелёные, не мигая, без намёка на улыбку. И когда Лаура коснулась её губ - сначала легонько, пробуя, как дегустатор пробует редкое вино, - Маша почувствовала, что земля окончательно ушла из-под ног. Поцелуй был мягким, почти невесомым, но в нём жила такая сила, что у Маши подкосились колени. Она боялась углублять. Боялась сделать лишнее движение. Боялась спугнуть. Поэтому всё сделала Лаура. Она углубила поцелуй медленно, со знанием дела, как опытный музыкант, берущий сложный аккорд. И первый громкий стон сорвался с Машиных губ - непроизвольный, почти жалобный, такой откровенный, что самой стало стыдно. Но стыд прошёл быстро, потому что внутри разливалось другое чувство - горячее, тягучее, как растопленный мёд. У старшей женщины низ живота потянуло так, что перехватило дыхание. Она прикусила нижнюю губу Маши - нежно, но ощутимо, оставляя за собой право на собственность, на границу, которую переходить нельзя без спроса. -Ау, - отстранилась Маша, нахмурив брови. Её губа горела - сладко и чуть больно. -Больно, - прошептала она, но в голосе не было обиды. Только удивление и... предвкушение. Лаура смотрела ей прямо в глаза. Взгляд был властительным, спокойным, как гладь океана перед штормом. -Это, - сказала она негромко, -чтобы ты не подумала, что ты главная. Она провела большим пальцем по Машиной щеке - от скулы к подбородку, мягко, почти ласково, стирая несуществующую слезинку. -И я рада, что на тебе сегодня нет тонны косметики, - добавила она уже тише, почти мурлыча. -Ты красивее... без всего этого. Маша забыла, как дышать. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она потянулась за новым поцелуем - инстинктивно, как цветок тянется к солнцу, не думая, не анализируя, просто подчиняясь тому, что происходит внутри. Но Лаура остановила её. Легко, почти небрежно - просто положила ладонь на грудь, чуть выше сердца, и замерла. -Мне надо разобрать сумку, - сказала она спокойно, как ни в чём не бывало. -Можешь пока посидеть тут, - и кивнула на кровать. Маша не хотела выпускать её из объятий. Ни за что на свете. Её руки всё ещё лежали на талии Лауры, пальцы вцепились в ткань блузки так, что вот-вот должны были остаться следы. Но выбора не было. Взгляд старшей женщины стал таким - грозным, властным, не терпящим возражений, - что спорить было не просто бесполезно, а страшно. Маша отпустила. Медленно, сантиметр за сантиметром, и села обратно на кровать, поджав под себя ноги. Покрывало помялось ещё больше. -Так что за план? - спросила Лаура, возвращаясь к сумке и вынимая оттуда дорожный плечик с пиджаком. -Мы хотели... - Маша запнулась, всё ещё не придя в себя. -Мы хотели к вам сбежать с Таней. Сразу после боя курантов. Она сказала это почти шёпотом, как признание на исповеди. Лаура повесила пиджак на плечики, аккуратно расправила лацканы, повесила в шкаф. Её движения были неторопливыми, почти медитативными. -Значит, - сказала она, не оборачиваясь, -вам обеим повезло. План, можно считать, отменился сам собой. Маша молчала. Она смотрела на спину Лауры, на то, как играют мышцы под белой тканью, как она дышит. И вдруг, не удержавшись, спросила тихо, почти неслышно: -А Ева... не будет ревновать, что вы тут? Лаура замерла на секунду. Потом закрыла дверцу шкафа и медленно повернулась. На её лице не было злости - только холодная, спокойная усмешка. -Мы с тобой давно не общались, - сказала она, подходя ближе. -Ты, видимо, забыла, что вопросы... задавать не принято. Маша закатила глаза. Глупо, по-детски, с вызовом, который был скорее защитной реакцией, чем реальной дерзостью. -Ещё раз так сделаешь - накажу, - голос Лауры стал ниже, в нём появились металлические нотки. -Очередные угрозы, - покачала головой Маша, но внутри у неё всё оборвалось. -Хоть бы раз... Она не договорила. Лаура в два шага оказалась рядом. В комнате стало тесно - не от мебели, а от её присутствия. Она повесила пиджак - уже неважно куда, сделала это резко, не глядя - и встала прямо перед сидящей на кровати Машей, нависая над ней, как грозовая туча. Выглядело это угрожающе. По-настоящему. Маша сглотнула. В горле пересохло, как в пустыне Сахара в полдень. Она вжалась в кровать, и в глазах у неё плескался самый настоящий, непритворный страх. Потому что в этот момент она поняла: Лаура не шутит. Никогда не шутила. И угрозы свои - те, что звучали как пустые слова, - она вполне способна выполнить. И от этого страха - липкого, сладкого, невыносимого - у Маши закружилась голова, а сердце ушло в пятки. -Ну что, - тихо, почти ласково спросила Лаура, наклоняясь так близко, что их носы почти касались. -Продолжим разговор? Или ты передумала задавать вопросы? Маша не могла вымолвить ни слова. Только смотрела в эти темные глаза - бездонные, как зимнее небо над лесом, - и понимала, что пропала. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. В комнате вдруг стало душно - от того, как Лаура нависала над Машей, от её дыхания, от запаха, который заполнил каждый уголок. Маша сидела на кровати, и чувствовала, как покрывало под её ладонями нагревается от волнения. -Ты сидишь на моём свитере, - сказала Лаура, наклоняясь так низко, что её губы оказались почти у самого Машиного уха. Голос был тихим, вкрадчивым, как шёпот перед бурей. И от этого звука - бархатного, чуть хрипловатого - по всему телу Маши пробежали мурашки. Не обычные, не от холода. Другие. Те, от которых волосы на затылке встают дыбом, а в груди разливается что-то тяжёлое и сладкое одновременно. Они побежали от шеи, вниз по позвоночнику, разветвились по рукам, ногам, кончикам пальцев - как будто кто-то включил электричество прямо в её венах. Искры заплясали под кожей, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто-часто, как колибри в клетке. Лаура видела это. Чувствовала. По тому, как напряглись плечи Маши, как побелели костяшки пальцев, которыми та вцепилась в покрывало, как расширились зрачки - огромные, чёрные, на весь глаз. Лукина понимала: Маша её боится. По-настоящему. Не наигранно, не для красного словца. Боится до дрожи в коленях, до холодного пота на ладонях. Хотя и пытается скрыть этот страх за язвительностью, за колкостями, за привычной маской «мне всё равно». Но маска трещала по швам. Лаура видела каждую трещину. Маша молчала. Сказать было нечего - язык прилип к нёбу, слова рассыпались в голове, как старая мозаика, которую не собрать обратно. Она чуть приподнялась на кровати, позволяя Лауре забрать злосчастный свитер из-под себя. Ткань скользнула по её бёдрам - мягкая, тёплая, пахнущая тем же парфюмом, что сейчас кружил голову. Кажется, пора прекращать читать фанфики, - пронеслось в голове у Маши, и это была не шутка. Она чувствовала, как внутри что-то разрывается от переизбытка эмоций - страх, желание, стыд, восторг, отчаяние. Всё смешалось в один тугой, горячий ком, который душил, не давал дышать. И в этот момент Лаура, разглаживая свитер и не глядя на неё, сказала спокойно, будто речь шла о погоде: -Теперь будешь думать обо мне весь вечер. Она не спрашивала. Она утверждала. И от этой уверенности - холодной, властной, не терпящей возражений - у Маши перехватило дыхание. Она поняла, что маленький укус за губу был не просто так. Он был границей. Меткой. Напоминанием, кто здесь главный. И Маша, сама не ожидая от себя такой смелости, выдохнула чуть слышно, почти беззвучно: -Будто я до этого не думала... Голос дрожал. Тонкие ниточки слов едва доползли до ушей Лауры, но она услышала. Обострившийся слух уловил каждую букву, каждую нотку стыда и откровения. И улыбнулась. Маша не видела этой улыбки - Лаура стояла к ней спиной, разбирая вещи на кровати, аккуратно раскладывая их по стопкам. Но улыбка была. Не та, дежурная, для подчинённых. Другая. Тёплая, почти нежная, с лёгкой ноткой торжества и... облегчения. Потому что и сама Лаура не была уверена до конца. До этого самого момента. До этих дрожащих, едва слышных слов. Она разложила вещи достаточно быстро - привычка, выработанная годами командировок и переездов. Каждая вещь знала своё место: брюки - на плечики, обувь - в нижний отсек шкафа, косметичка - на туалетный столик у окна. Всё чётко. От официального стиля, от постоянных пиджаков и блузок с жёсткими воротниками она устала давно. Устала так, что ломило плечи. И сейчас, в этой уютной, пропахшей лавандой и хвоей комнате, хотелось просто мягкости. Просто нежности. Обычного человеческого тепла. Она взяла с кровати серый свитер - тот самый, на котором только что сидела Маша. Мягкий, кашемировый, невесомый, как облако. Повернулась к девушке. Маша сидела всё в той же позе - поджав ноги, - и рассматривала волны на покрывале. Её палец вырисовывал невидимые узоры на ткани, круги, спирали, какие-то замысловатые фигуры. Лаура смотрела на эту руку - тонкие пальцы, бледная кожа, голубоватые прожилки вен, - и чувствовала, как внутри что-то сжимается. -О чём задумалась? - спросила она, не предупреждая, не спрашивая разрешения. И спокойно, будто они были одни во всём мире, сняла с себя белую блузку. Пуговица за пуговицей. Первая, вторая, третья. Ткань скользнула с плеч, обнажая сначала ключицы - острые, красивые, - потом плечи, округлые, с лёгким загаром, потом руки, сильные, с тонкими запястьями. Блузка упала на кровать белой тряпичной лужицей, и Лаура осталась в одном белом кружевном бюстгальтере, который едва держался на тонких бретельках. Маша подняла глаза. Рефлекторно. Не думая. Просто услышала шорох ткани и посмотрела. И тут же опустила. Так быстро, что шея хрустнула. Но было поздно. Картинка уже отпечаталась в памяти - навсегда, как ожог. Белое кружево на смуглой коже. Подчёркнутая талия - узкая, сильная, с лёгкими тенями мышц. И этот запах - тот самый, который вскружил голову минуту назад, - теперь стал в десять раз сильнее. Дыхание сбилось. Участилось. Стало поверхностным, таким, какое бывает после долгого бега или... в другие моменты, о которых Маша старалась не думать. Сердце колотилось где-то в ушах - тук-тук-тук, как маятник, как секундомер, как обратный отсчёт перед взрывом. В комнате вдруг стало душно - невыносимо душно, будто кто-то выключил отопление, а включил вместо этого костёр. Я впервые вижу её такой, - пронеслось в голове у Маши. Я не должна была это увидеть. Не сейчас. Не так. Она вцепилась пальцами в покрывало, чтобы руки не дрожали. Но руки всё равно дрожали. Лаура усмехнулась. Тихо, уголками губ. Она и сама забыла, что Маша ни разу ещё не видела её в таком виде. И только сейчас, в этой лесной глуши, в новогоднюю ночь, маски слетели. Она повернулась к Маше спиной - не специально, просто так получилось, когда натягивала свитер, - и сказала спокойно, будто ничего не случилось: -Не переживай. Всё хорошо. Серый кашемир скользнул по телу, облепил плечи, грудь, живот, скрыв от чужих глаз то, что видеть посторонним не полагалось. Стало легче. Но ненамного. -Я и не переживаю, - буркнула Маша себе под нос, не поднимая глаз. Она смотрела теперь на свои колени, на складку на халате, на пушистый ворс, который топорщился в разные стороны. -Думаю... о том, какой салат больше всего хочу попробовать. Голос звучал глухо, неестественно. Слишком высоко для её обычного тона. Слишком быстро. Лаура поправила свитер, заправила край в брюки, оглядела себя в зеркале на дверце шкафа. Серый цвет шёл ей - делал мягче, домашнее, смывал с лица ту вечную строгость, которая поселилась там за последние годы. -Таня очень вкусно готовит, - сказала она небрежно, как о чём-то само собой разумеющемся. -Не удивительно. Она усмехнулась и поправила воротник. В зеркале было видно, как Маша сидит на кровати - вся сжавшаяся, напряжённая, как пружина перед выстрелом. «Почему она говорит об этом так легко? - билось в голове у Маши. - Почему её голос ровный? Почему она не краснеет? Почему не отводит взгляд? Будто каждый день с нами ужинала. Будто знает мамину кухню не понаслышке. Будто... была там. С нами. В той жизни, о которой я ничего не знаю». Лаура подошла к зеркалу - старому, в тяжёлой деревянной раме, с чуть мутноватым, но всё ещё верным стеклом. Оно висело на стене рядом со шкафом, и в его глубине отражалась комната, заснеженное окно и она сама - уставшая, взбудораженная, с раскрасневшимися после поцелуя щеками и растрепавшимся пучком, который размотался, пока она торопливо переодевалась. Тёмные пряди выбились из заколок, падали на лицо, на шею, щекотали плечи - и это придавало ей неожиданный, почти домашний вид, которого Маша никогда раньше не замечала. Лукина ловко, привычным движением, собрала волосы в высокий пучок на затылке, закрепила шпильками - раз, два, три - и взяла со столика пудреницу. В зеркале её глаза встретились с Машиными. Та сидела на кровати, всё ещё сжавшись в комок, и смотрела на неё с каким-то напряжённым, голодным вниманием. -Что тебе Ева подарила? - спросила Лаура небрежно, как о чём-то малозначительном, и провела пуховкой по скулам, стирая несуществующие несовершенства. Маша вздрогнула. Имя Евы прозвучало в этой комнате, как удар хлыста - резко, болезненно, некстати. Конечно, она видела. Конечно, заметила. *Опять эта Ева*, - подумала Маша с глухой, тягучей злостью. *Почему она везде? Почему даже здесь, в лесу, в новогоднюю ночь, она стоит между нами?* Но голос она сохранила ровный - насколько это было возможно при сведённых скулах. -Вы же видели, - ответила она спокойно, почти холодно. -Статуэтку и письмо. -Допустим, статуэтку я видела, - протянула Лаура, чуть поворачивая голову к зеркалу, чтобы поправить тонкую стрелку подводки на правом глазу. Её голос стал тягучим, ленивым, как расплавленный мёд. -А вот письмо... даже интересно. Она замолчала, давая словам осесть в тишине. И в этом молчании было что-то тяжёлое, давящее - как будто Лаура не просто спрашивала из праздного любопытства, а проверяла, ощупывала границы, искала слабое место. Маша стиснула зубы. В голове пронесся вихрь: «Съязвить? Сказать правду? Промолчать?» Каждый вариант был опасен. Каждый мог привести к взрыву. -Хм... Даже так, - сказала она медленно, пробуя слова на вкус, как яд. -Разве она вам не рассказала? Она выдержала паузу. Посмотрела в спину Лауры - прямую, напряжённую, закрытую в сером кашемире. И вдруг что-то щёлкнуло внутри. Предохранитель. Или наоборот - спусковой крючок. -И я не скажу! - выпалила Маша, и голос её дрогнул, сорвался на крик, который она тут же приглушила до злого, шипящего шёпота, потому что внизу были гости, потому что стены тонкие, потому что нельзя. -Почему это я отвечаю на ваши вопросы, а вы на мои - нет?! Она вскочила с кровати и сделала шаг вперёд - наступательный, воинственный, хотя внутри всё тряслось, как студень на тарелке. -Тем более мы не в лицее, чтобы вы мной руководили! - продолжала она, уже не в силах остановиться, уже не думая о последствиях. -Я не ваша ученица, не подчинённая и не... - она запнулась, подбирая слово, -не подопытная! Она стояла посреди комнаты, раскрасневшаяся, с горящими глазами, и была в этот момент красивее, чем когда бы то ни было. Лаура не обернулась. Она медленно, с хирургической точностью, закрыла пудреницу - металлическая крышечка щёлкнула, как курок взведённого пистолета. Поставила её на столик. Поправила выбившуюся прядь, хотя та и так лежала идеально. -Смело, - сказала она тихо, и в этом слове не было похвалы. -Но глупо. Она повернулась наконец - и Маша увидела её лицо. Спокойное. Непроницаемое. Челюсть чуть сжата, губы - тонкая линия, глаза - два куска льда, серых, прозрачных, нечитаемых. Она смотрела на Машу сверху вниз - хотя рост был почти одинаковый, но Лаура умела смотреть так, что собеседник чувствовал себя маленьким, жалким, нашкодившим, даже если не сделал ничего плохого. -Может быть... - выдохнула Маша, сдуваясь, как шарик, из которого выпустили воздух. Злость схлынула так же быстро, как и нахлынула, оставив после себя только пустоту и липкое чувство вины за несдержанность. Она опустила глаза, поправила край пиджака, одёрнула несуществующую складку. -Нам пора идти, - сказала она уже тихо, почти мирно. -Скоро Новый год. Президент будет говорить... Она сделала шаг к двери - и в этот самый момент Лаура шагнула навстречу. Они оказались нос к носу, в опасной близости. Расстояние - ладонь. Маша почувствовала тепло, исходящее от Лауры, запах - всё тот же, горьковато-сладкий, вскруживший голову, - и услышала её дыхание. -Хорошо, - сказала Лаура, и в этом «хорошо» было столько обещания, что у Маши подкосились колени. -Мы ещё продолжим. Это прозвучало не как обещание. Это прозвучало как угроза. Тёплая, сладкая, выворачивающая наизнанку угроза, от которой хочется бежать - и хочется остаться, чтобы услышать продолжение. Маша сглотнула, обошла Лауру по дуге - максимально далеко, хотя от этого и без того тесная комната стала похожа на спичечный коробок - и выскользнула в коридор. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, ладони вспотели. Внизу, в гостиной, уже всё было готово. Стол сиял белой скатертью и хрусталём, гирлянды на ёлке переливались сотнями огней, и «Ирония судьбы» тихо договаривала свои последние фразы перед тем, как уступить место голубому огоньку. Елена Викторовна уже сидела в компании родителей - уютно, по-домашнему, с бокалом шампанского в руке. Она о чём-то тихо переговаривалась с Марго, кивала, улыбалась - той самой улыбкой, которая предназначалась для чужих глаз: вежливой, безмятежной, ничего не значащей. С Татьяной они договорились держаться подальше друг от друга - хотя бы на людях. Пока. В полумраке кухни или за закрытой дверью спальни - там можно будет всё обсудить, объяснить, накричаться или, наоборот, заплакать в плечо. Но не здесь. Не за столом, где резали салаты и сидели её родители. Татьяна сидела рядом - через одно место, не привлекая внимания, поправляя салфетки, подливая воду в бокалы, делая вид, что она просто гостья, а не женщина, у которой внутри всё горит и плавится от близости Елены. Никто не смотрел. Никто не догадывался. -Лаура, всё хорошо? - спросила мама Маши, когда брюнетка наконец спустилась в гостиную, бесшумная, как тень, и грациозная, как кошка. - Да, всё хорошо, - ответила Лаура, усаживаясь на свободный стул - аккуратно, выпрямив спину, положив руки на колени. Её голос звучал ровно, спокойно, как будто последние полчаса она раскладывала вещи, а не целовалась с Машей и не угрожала ей продолжением разговора. -Решила сразу вещи разложить, чтобы потом не отвлекаться. Маша, уже сидевшая на своём месте, чуть не взорвалась от возмущения. Она стиснула край скатерти так, что побелели костяшки пальцев. *Почему?! Почему она отвечает на вопросы от всех - от мамы, от Марго, от случайных гостей, - но только не от меня?! Почему я для неё пустое место, когда мы остаёмся вдвоём? Почему я должна выпрашивать ответы, как подачку?* Она улыбнулась. Ей поверили. Все поверили. Потому что Лаура умела говорить - не лицом, нет, лицо оставалось открытым, честным; она врала голосом, интонацией, лёгким пожатием плеч, которое говорило: «Что за глупые вопросы? Всё нормально, расслабьтесь». Маша смотрела на неё и чувствовала, как закипает. Где-то внутри, в самом низу живота, закипала не только обида, но и что-то ещё - восхищение этой железной выдержкой, этой способностью владеть собой, этим умением быть разной для разных людей. И от этого восхищения становилось только хуже, потому что враг, которого уважаешь, опаснее врага, которого ненавидишь. В гостиную вошёл Владимир - высокий, с бокалом в руке, с улыбкой, которую он приберёг для особенных случаев. Он окинул взглядом всех присутствующих, прикинул количество гостей и количество закусок, и удовлетворённо кивнул. -Так, - сказал он громко, по-командирски, но без жёсткости, скорее по-отечески. -Через пять минут - речь Президента. Давайте уже рассаживайтесь, пожалуйста. Занимайте свои места. Началась лёгкая суета - заскрипели стулья, зазвенели бокалы, кто-то попросил передать салфетки, кто-то поправил свечи. Маша воспользовалась моментом, чтобы незаметно скользнуть взглядом по столу: Таня сидела рядом с Еленой, которая поймала её взгляд и чуть заметно, на долю секунды, улыбнулась. Татьяна опустила глаза в тарелку и покраснела - в который раз за этот вечер. Лаура сидела слева от Маши - так посадили родители, не подозревая, что творят. И Маша чувствовала тепло её бедра через ткань штанов, потому что стулья стояли слишком близко. Чувствовала запах - всё тот же, сводящий с ума. Чувствовала, как бьётся её собственное сердце - слишком громко, слишком часто. *Пять минут*, - подумала она. - *Пять минут до боя курантов. А потом наступит Новый год. И кто знает, что принесёт этот год?* Она украдкой посмотрела на Лауру - та поправляла салфетку, и её профиль в полумраке свечей казался высеченным из мрамора. Красивым. Недосягаемым. И таким желанным, что у Маши перехватило дыхание. *Хорошо, - вспомнились ей слова Лауры из спальни. - Мы ещё продолжим.* И она улыбнулась - тонко, загадочно, как женщина, у которой есть план. План, рождённый в хаосе этой безумной новогодней ночи. Бой курантов был уже близко. Стол ломился от еды - это не было преувеличением, это было чистой правдой, которую можно было увидеть, понюхать и попробовать на вкус. Татьяна с Марго, словно две феи-крестные, решившие во что бы то ни стало накормить всех окрестных жителей, выставили на белоснежную скатерть всё, что только можно было приготовить за эти долгие предпраздничные часы: оливье, похожий на драгоценную мозаику из золотистого картофеля, изумрудного горошка и янтарных кусочков мяса; селёдку под шубой, переливающуюся фиолетово-оранжевыми слоями; холодец, дрожащий нежной, зеркальной гладью в хрустальных вазах; тарелки с нарезками, свёрнутыми в искусные розы из ветчины, салями и буженины; мисочки с маринованными грибами, пахнущими укропом и чесноком; корзиночки с икрой - красной, янтарной, рассыпчатой, которая таяла на языке солёным счастьем. А отцы, не сговариваясь, превзошли самих себя: мясо на костре, приготовленное с душой и терпением, - сочное, румяное, с аппетитной корочкой, пропитанное дымком и ароматами пряных трав, - лежало на большом деревянном блюде, украшенное веточками розмарина и дольками лимона. Казалось, даже воздух вокруг стола стал гуще, маслянистее, пропитанный запахами укропа, копчёностей, жареного мяса и мандаринов - тех самых, советских, с толстой кожурой и кисло-сладкими дольками, пахнущих детством и ёлкой. Это была настоящая семейная идиллия - та самая, которую показывают в рекламе шоколада или туристических агентств, где все счастливы, все улыбаются, и никто не думает о завтрашнем дне. Чувство праздника разливалось в воздухе, как шампанское на белой скатерти, - тёплое, шипучее, щекочущее ноздри. Чувство тепла шло не только от горячих блюд и пылающего камина, но и от того, как люди смотрели друг на друга - не напряжённо, не вымученно, а по-настоящему, с благодарностью за то, что они здесь и сейчас вместе. Забота таилась в каждом жесте: Марго пододвинула мужу салфетку, Алексей налил жене сок, даже не спрашивая, Владимир погладил Татьяну по руке, когда та рассеянно теребила край скатерти. Спокойствие - то самое, глубокое, как зимний сон, - опустилось на этот дом, на этот лес, на этих людей, уставших от года, полного тревог, ссор, потерь и маленьких побед. Им всем это было нужно. Как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Как объятие, которого ждал целый год. За окном горели огни - не только в их доме, но и в соседних, разбросанных по заснеженному лесу, как драгоценные камни по бархатной ткани. Гигантские ели, стоящие у крыльца, переливались разноцветными лампочками - синими, красными, зелёными, жёлтыми, - и их отражения плясали на сугробах, превращая снег в волшебное зеркало. Внутри тоже царило царство огней: гирлянды оплетали ёлку, окна, дверные проёмы; свечи в серебряных подсвечниках мерцали живым, трепетным пламенем, отбрасывая на лица собравшихся мягкие золотистые тени; и даже маленькие электрические огоньки на еловых веточках на столе казались звёздами, упавшими с неба. За длинным столом расположились так, словно сама судьба рассаживала их по местам. По одну сторону - родители, те, кто нёс на своих плечах груз ответственности, семейных тайн и многолетних обид: Владимир с Татьяной, Марго с Алексеем. Они сели плотно, по-родственному, плечом к плечу, их бокалы стояли рядом, тарелки почти касались друг друга, и на их лицах читалось то самое умиротворение, которое приходит, когда дети выросли, тревоги улеглись, и можно просто сидеть в тишине и ждать чуда. По другую сторону стола - молодость, напряжение и едва скрываемые страсти. Там разместились Маша с Лаурой, и расстояние между ними было меньше, чем позволяли приличия, - случайно или нет, но их стулья оказались подозрительно близко. Рядом - Елена с Татьяной, и это соседство было испытанием для обеих: они сидели, выпрямив спины, не касаясь друг друга, но каждый их взгляд, брошенный украдкой, говорил больше, чем любые прикосновения. Сервировка стола была идеальной, но аппетит всё равно брал своё. -Давайте уже начнём пир, - выдохнула Таня, и в её голосе слышалось не столько желание поесть, сколько отчаянная попытка занять рот, чтобы не сказать чего-то лишнего. Стресс от того, что её Прекрасная сидит в опасной близости - на расстоянии вытянутой руки, от которого кружилась голова и сохло во рту, - гнал её к тарелкам, как утопающего к спасательному кругу. Она была готова съесть всё - от оливье до десерта, и даже корки от мандаринов, лишь бы не смотреть на Елену. Лишь бы не чувствовать её запах. Лишь бы не думать о том, что происходит у неё внутри. -Да, - поддержал её отец, Алексей, который тоже не чурался застолья, -передай мне, пожалуйста, оливье. Вон ту тарелку, с краю. И пошло-поехало. Засуетились, зазвенели ложками и вилками, зашелестели салфетками. Тарелки наполнялись горками салатов, кто-то уже отрезал себе кусок мяса, кто-то - хрустящий огурчик, кто-то макал хлеб в селёдку под шубой и довольно кряхтел. Стол наполнился живыми, человеческими звуками - не чинными, не вымученными, а настоящими, домашними. Но как только на экране телевизора, встроенного в стену, зазвучали первые торжественные аккорды, извещающие о начале речи президента, всё замерло. Резко, как по команде. Ложка, которую Владимир уже поднёс ко рту, застыла в воздухе; Татьяна замерла с салфеткой в руке; даже жевательные движения прекратились. Все уставились на экран - кто с уважением, кто с лёгкой иронией, но все с тем самым особенным новогодним вниманием, когда даже самые заядлые циники на минуту становятся детьми, верящими в государственную важность происходящего. -Все приготовили бумажки и ручки? - спросил Алексей, когда президент закончил говорить и на экране замелькали кадры с курантами на Спасской башне. Гости зашевелились, зашуршали сумочками, полезли в карманы. Маша достала маленькую записную книжку, вырвала два листочка - себе и Лауре, которую, кажется, застали врасплох. Таня, уже подготовленная, держала в руке красивую перламутровую ручку, которую ей когда-то подарила Елена - и сейчас эта ручка казалась проклятием, потому что пальцы дрожали, а сердце колотилось где-то в горле. -Огонь готов, - сказал Владимир, поджигая от камина высокие свечи в подсвечнике, стоящем в центре стола. Пламя взметнулось, жёлтое, живое, с синими язычками у основания, и тени по стенам затанцевали ещё веселее. -Подходите по очереди, будем жечь бумажки. Главное - успеть до двенадцатого удара. Не забывайте! Стало шумно, суетливо, по-настоящему празднично. Бокалы зазвенели в предвкушении. Лаура наклонилась к Маше - так близко, что её волосы коснулись Машиного плеча, - и тихо спросила: -Ты уже придумала желание? В её голосе не было обычной колючей насмешки. Наоборот - он звучал почти мягко, почти заинтересованно. Как будто Лауре действительно было важно, о чём загадает эта девушка в новогоднюю ночь. Как будто она просила не просто формальный ответ, а долю её мечты, маленький кусочек её внутреннего мира. Но Маша всё ещё дулась. Обида на недавние угрозы, на укушенную губу, на властные нотки, которые Лаура не убирала даже сейчас, - всё это вскипело в ней, как молоко на плите. -Да, - буркнула она, отворачиваясь и делая вид, что сосредоточенно пишет на клочке бумаги. -Не мешайте. А то вдруг не сбудется из-за вас. Она сказала это резче, чем хотела, и почувствовала, как Лаура чуть отстранилась, выпрямилась, и тень пробежала по её лицу. Но переигрывать было поздно. И в следующий момент первые удары курантов - сочные, басовитые, от которых вибрировало стекло в окнах - разорвали тишину, и все мысли, все обиды, все страхи утонули в этой величественной, древней музыке времени. Бой часов на Спасской башне не заставил себя ждать - он ворвался в гостиную, как вестник перемен, и комнату охватила блаженная, предпраздничная паника. Все тут же начали писать, склоняясь над клочками бумаги, торопясь, волнуясь, потому что на двенадцать ударов - всего двенадцать секунд, а потом желание уже не примут небеса. Владимир писал, высунув язык от усердия, Марго что-то шептала губами, когда выводила буквы, Алексей уже зажигал свой клочок, не дожидаясь остальных. -Лаура Альбертовна, - вдруг громко, на весь стол, объявила Таня, не отрываясь от писанины и даже не поднимая глаз, -хочу пятёрку по праву! На секунду все замерли. А потом грянул хохот - такой искренний, такой оглушительный, что, наверное, птицы проснулись в лесу. Владимир закашлялся от смеха, поперхнувшись шампанским, Татьяна схватилась за сердце, но тоже смеялась - сквозь слёзы, сквозь приступы удушья. Марго уткнулась в плечо мужа и тряслась мелкой дрожью, а Алексей, тот самый строгий полковник, который умел держать лицо при любых обстоятельствах, утирал слезы тыльной стороной ладони. Даже Елена, которая до этого была скована и напряжена, улыбнулась - сначала уголками губ, а потом и всей душой. -Ну, а что? - уже звонче, смелее ответила Таня, продолжая смеяться вместе со всеми, но уже чуть смущённо, чуть задиристо. -Такой момент! Вдруг сбудется! Я ж не просто так старалась весь семестр! Она поднесла свой клочок бумаги к свече, и он вспыхнул, свернулся в трубочку, почернел и превратился в пепел, который упал в её бокал с шампанским - красиво, почти магически. Владимир, оправившись от приступа смеха, взял бутылку шампанского - тяжёлую, с золотой этикеткой и толстым дном - и, сбив пробку в потолок, та ударилась в деревянную балку и упала на пол, начал разливать пенистую, обжигающе-холодную жидкость по бокалам. Шампанское бурлило, выплёскивалось через край, пахло яблоками и дрожжами, и все сразу же - не сговариваясь, синхронно, как в балете - закинули в бокалы обугленные клочки бумаги со своими желаниями. Пепел закружился в золотистой жидкости, и в этом танце было что-то древнее, почти языческое - Новый год, переход, обновление. -С Новым годом! - голос Владимира, сильный, уверенный, перекрыл последний удар курантов. Бокалы столкнулись - звонкий, хрустальный, многоголосый звон, который, казалось, разлетелся на миллион осколков и застыл в воздухе. Новый год вступил в свои права, как новый этап в жизни каждого из сидящих за этим столом. И все - даже самые отчаянные циники, даже те, кто перестал верить в чудеса ещё в девяностые, - в этот миг загадали желание. Кто-то - о здоровье близких. Кто-то - о мире во всём мире. Кто-то - о большой любви, которая придёт и перевернёт всё с ног на голову. А кто-то - о прощении, о новом шансе, о праве на ошибку и на новые начала. Каждый год все верят в чудо. Каждый год все надеются на хорошие времена. И этот год не был исключением. -Ура! - выдохнула Маша, и в этом «ура» было и облегчение, и радость, и страх перед неизвестностью, и тонкая, трепетная надежда. -Ура-а-а! - подхватил Алексей, уже приложившийся к бокалу. -Ура!!! - заорали все хором, и этот крик, наверное, слышали даже волки в самой чаще леса, даже звёзды на небе, даже прошлый год, который уходил, не оглядываясь. Шампанское ударило в голову мгновенно - не потому что было крепким, а потому что выпили его на голодный желудок, под звон курантов и облако счастья, окутавшее комнату. Все сразу же начали обниматься - без разбора, без стеснения, хлопая друг друга по спинам, целуя в щёки, смеясь и поздравляя. Марго обняла Татьяну, и они обе шёпотом пожелали друг другу женского счастья. Алексей и Владимир обменялись крепким мужским рукопожатием, от которого хрустнули костяшки. Кто-то уже начал вторую волну закусок, а кто-то - наполнять бокалы снова. Таня, которую эмоции, шампанское и вся эта безумная новогодняя ночь вскружили до головокружения, не удержалась. Она увидела Елену - её лицо, её глаза, её улыбку - и шагнула навстречу, как на свет. Обняла. Крепко, по-настоящему, вжимаясь всем телом, чувствуя под пальцами ткань тёплого свитера и тепло, которое шло от каждой клеточки этой женщины. Её Прекрасной. Её тайны. Её боли. Но тут же - через секунду, через удар сердца, - она отстранилась. Резко, как от горячего. Потому что поняла: они находятся в контакте больше, чем дозволено. На людях. Перед всеми. Мама смотрит, папа смотрит, Лаура смотрит своими колючими глазами, и даже Маша, и даже чужие люди, которые приехали неизвестно откуда. Она отступила на шаг. Уткнулась взглядом в пол, в скатерть, в свою тарелку, так и не тронутую, кроме первого куска оливье. Губы дрожали. Глаза защипало - то ли от дыма свечей, то ли от шампанского, то ли от чего-то совсем другого. Елена не двинулась с места. Но в её глазах - если бы кто-то посмотрел достаточно внимательно - стояла такая же боль, такая же тоска, такая же надежда. Она стояла, сжимая в руке бокал с недопитым шампанским, и смотрела на Таню так, будто хотела сказать: «Я здесь. Я не уйду. Жди». Но вслух она не сказала ничего. А Маша, сидящая рядом с Лаурой, чувствовала, что земля уходит из-под ног. Потому что в её собственном бокале плавал пепел её собственного желания, написанного на клочке бумаги за секунду до боя курантов. И желание это было написано так неразборчиво, что сама она едва смогла бы прочитать его потом. Но знала - наизусть, до последней буквы, до последней точки. И это желание не касалось здоровья, денег или пятёрок по праву. Оно касалось женщины, которая сидела сейчас рядом и смотрела в огонь свечи, не подозревая, что стала чьей-то вселенной. Новый год начался. И что он принесёт - не знал никто. Ни мамы, закусывающие шпротами, ни папы, чокающиеся коньяком, ни Елена с Таней, застывшие в двух шагах друг от друга, ни даже сама Лаура, которая думала, что держит всё под контролем. А Маша подняла бокал, сделала глоток, проглотила пепел вместе с шампанским и улыбнулась. Тонко. Таинственно. И, может быть, на этот раз - план, который сработает. -А теперь, дорогие мои, - громко и торжественно объявил Владимир, поднимаясь из-за стола с таким видом, будто собирался вручать государственные награды, -самая долгожданная часть нашего вечера! Подарки! Он направился к ёлке - той самой, пушистой лесной красавице, которую Маша с Таней наряжали несколько часов назад, распутывая гирлянды и споря о том, куда повесить звезду. Теперь ёлка сияла во всей красе: серебряные и белые шары переливались в свете гирлянд, мишура струилась с ветвей, как водопады из фольги, а на макушке гордо восседала большая блестящая звезда, в которой отражались лица сидящих за столом. Под ёлкой, на пушистом белом покрывале, имитирующем сугроб, выстроилась целая коллекция подарков - коробочки, кульки, свёртки, пакеты, перевязанные лентами и бантами. На каждом, словно музейный экспонат, красовалась маленькая карточка с именем - аккуратно, каллиграфическим почерком Татьяны, которая относилась к подписям как к священнодействию. -Ах, какая красота! - всплеснула руками Марго, разглядывая пёструю кучу под ёлкой. -Как в детстве! Владимир уже деловито копался в подарках, сверяясь с записями в телефоне - на всякий случай, чтобы никого не забыть и не перепутать, потому что отвечать за новогодний конфуз никто не хотел. -Машулик, - мягко сказала Татьяна, подходя к дочери с двумя небольшими коробочками в золотистой упаковке. Бумага блестела, переливаясь, как рыбья чешуя, а ленточки были завязаны идеальными бантиками - с любовью, с трепетом, с материнским старанием. -Это тебе от нас с папой. Маша подняла глаза на мать и вдруг почувствовала, как к горлу подступил тёплый, солоноватый ком. Таким простым жестом - двумя коробочками, перевязанными ленточками, - мама говорила ей: «Я тебя люблю. Я тебя помню. Ты - моя дочь, и это никогда не изменится, сколько бы лет ни прошло». Она взяла подарки, провела пальцами по гладкой, чуть шершавой упаковке, чувствуя, как сердце наполняется чем-то светлым, детским, почти забытым. -Спасибо, - выдохнула она, и голос её дрогнул. Она обняла маму - крепко, по-настоящему, прижимаясь щекой к её плечу, вдыхая знакомый запах духов, который помнила с детства. Потом повернулась к отцу, который уже стоял рядом, чуть смущённый, чуть растроганный, и тоже обняла его - широко, как в детстве, когда после долгой разлуки бросалась на шею, едва не сбивая с ног. Владимир погладил её по голове, и этот жест - тяжёлая отцовская ладонь на макушке - вернул Машу в прошлое, когда она была маленькой, когда всё было просто и понятно. Но открывать подарки она не стала. Не сейчас. Она положила коробочки на колени и терпеливо ждала, пока остальные получат свои сокровища. Во-первых, это было вежливо. Во-вторых, ей хотелось продлить это состояние - когда всё ещё впереди, когда под цветной бумагой прячется неизвестность, а неизвестность, как известно, лучше любого сюрприза. -Танечка, - Владимир переключил внимание на девушку, которая сидела, нервно теребя салфетку, и протянул продолговатую коробочку, обтянутую тёмно-синей бумагой с золотыми звёздами. -Это тебе от нас с Машей. Таня подняла глаза. В них стояло удивление - чистое, детское, непритворное. Но коробочка в руках мужа была тёплой, настоящей, и это тепло растеклось по пальцам, по рукам, по груди. -Пап... - начала она, но Владимир только отмахнулся. -Потом, потом спасибо скажешь. Сначала все получат. Татьяна прижала коробочку к груди, как ребёнок прижимает плюшевого мишку, и замерла, боясь дышать. - Лаура, - Татьяна взяла в руки аккуратный пакет из крафтовой бумаги, перевязанный бечёвкой и украшенный маленькой еловой веточкой. В её голосе появилась особая, тёплая нотка - та, которая звучит, когда говоришь о ком-то по-настоящему дорогом. -Это вам от семейства Третьяковых. Лукина, которая всё это время - каждую секунду, каждый миг - сидела и смотрела на Машу, вдруг вздрогнула, как от неожиданного прикосновения. Её взгляд, прикованный к блондинке, к её профилю, к её рукам, к её губам, - с трудом, через сопротивление, оторвался от любимого лица и переключился на Татьяну. Та стояла рядом, мило улыбаясь, и в этой улыбке не было ни подвоха, ни лукавства - только искренняя, простая человеческая благодарность. Лаура взяла пакет, почувствовала под пальцами шершавую фактуру крафта, запах хвои от еловой веточки. Она кивнула - сдержанно, по-своему, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти растерянное. Её редко дарили подарки. Ещё реже - просто так, от души, без намёка на ответную услугу. -Спасибо, - сказала она тихо, и это «спасибо» прозвучало искреннее, чем всё, что она говорила за последний час. -Марго и Алексей, - Владимир, который уже освоился в роли Деда Мороза, вручил два одинаковых пакета семье Поляковых. -Наши новые друзья. Мы вас оставить не можем без подарков. -Мы, конечно, все пару дней знакомы, - добавила Татьяна, поправляя невидимую складку на скатерти и чуть смущаясь. -Но надеемся, что не прогадали с подарками. Мы... мы старались. Марго, которая не ожидала такого внимания, захлопала глазами, а потом вдруг порывисто обняла Татьяну - прямо через стол, чуть не смахнув бокалы. Алексей, более сдержанный, пожал руку Владимиру, и в этом рукопожатии было что-то мужское, серьёзное, почти клятвенное: «Мы теперь друзья. Это надолго». -Таня! - Владимир не унимался, выуживая из-под ёлки очередной свёрток. -Это тебе от нас! - Он протянул покет побольше, нарядный, с блестящими лентами, а потом добавил, чуть тише, чуть таинственнее: -А вот этот пакетик - от Маши. Таня взглянула на подругу с немым вопросом: «Что ты натворила? Мы же договаривались не дарить друг другу ничего серьёзного!» Но Маша только пожала плечами и улыбнулась - невинно, ангельски, как будто не она подсовывала этот пакетик под ёлку, когда никто не видел. -Елена, - Владимир обошёл стол и аккуратно, почти церемонно, протянул пакет женщине в бордовом платье. -Это вам. С наступающим... то есть уже с наступившим. С Новым годом. -Благодарю, - Елена взяла подарок с достоинством королевы, но в глазах у неё заплясали чёртики - ей было приятно, неожиданно, странно. Она не привыкла к такому тёплому, почти семейному приёму. И это согревало, даже несмотря на то, что Таня сидела всего в двух шагах и боялась поднять глаза. Владимир, раздав все подарки, которые были в его ведении, удовлетворённо выдохнул и присел на своё место, собираясь наконец-то заняться остывшим, но всё ещё аппетитным мясом. -Кто следующий? - спросил он, уже берясь за вилку. -Ты! - засмеялась Татьяна, хлопая его по лбу. -Ты свой подарок от нас с Машей забыл взять! Я его ещё раз не подниму, между прочим. Мой позвоночник не резиновый. Она указала на коробку, которая лежала почти у самого ствола ёлки, замаскированная ветвями. Большую, тяжёлую, явно содержащую что-то мужское и нужное - может, инструменты, может, книгу, может, тот самый набор для шашлыков, о котором он мечтал всё лето. Владимир вскочил, чуть не опрокинув стул, и бросился к ёлке, как мальчишка. Он подхватил коробку, поставил на стол, повертел в руках, заглянул в щёлочку между краем упаковки и крышкой - и расплылся в улыбке такой счастливой, что у Татьяны- защипало в глазах. -Ой, спасибо, мои любимые девочки! - пробасил он, обнимая сначала жену, потом дочь, так крепко, что те пискнули. -Вы лучшие. Честное слово, лучшие! -Давайте теперь я, - вступил в игру Алексей, поднимаясь из-за стола и поправляя свитер, который сбился на сторону. -А то Владимир всех подарков не оставил. Он прошёл к ёлке, деловито, по-хозяйски, осмотрел оставшиеся свёртки и начал раздавать их - каждому по заслугам, с комментариями и шутками. Татьяне - коробку с косметикой, от которой она ахнула и тут же принялась вертеть в руках, читая названия на французском. Марго - шкатулку ручной работы, которую та прижала к сердцу, как самую дорогую драгоценность. Владимиру - бутылку коллекционного виски, и мужчины обменялись понимающими взглядами: «Это мы сегодня распечатаем». Маше - маленький бархатный мешочек, внутри которого что-то приятно позвякивало. Но самым интригующим оказался момент, когда Лаура Альбертовна - та самая строгая, непроницаемая Лаура - подошла к ёлке и, выбрав несколько пакетов, начала раздавать подарки сама. -Тане, - сказала она, протягивая девушке книгу в твёрдом переплёте. Таня взяла, прочитала название, и у неё отвисла челюсть. -Ты же хотела пятёрку по праву, - подмигнула брюнетка, и в этом подмигивании было столько едва скрываемой иронии, что Маша невольно заулыбалась. -В ней... - Таня пролистала страницы, заглянула в содержание, подняла глаза на Лауру с надеждой и трепетом, -В ней вопросы и ответы на ваши контрольные? Лукина одарила её холодным, как зимнее небо, взглядом, в котором, впрочем, пряталась искра весёлого огня. Она ничего не ответила - только чуть качнула головой, мол, «ерунду не неси», - и продолжила раздавать подарки. Марго и Алексею - наборы для дома, красивые и практичные. Елене - шарф из тонкой шерсти, который та тут же накинула на плечи, несмотря на тепло в комнате. И только когда все остальные были одарены, Лаура подошла к Маше. Она держала в руках книгу - не слишком толстую, но увесистую, в тёмно-синей обложке, без намёка на праздничную упаковку. И вручила её молча, глядя прямо в глаза. -Это тебе, - сказала она просто. Маша взяла книгу, провела пальцами по обложке, почувствовала подушечками тонкую ткань, золотое тиснение, чуть шершавые края страниц. Книга как книга. Но что-то внутри подсказывало: не всё так просто. Лаура не дарит обычные книги. В каждой из них - секрет. Послание. Загадка. -Спасибо, - выдохнула Маша, чувствуя, как сердце забилось быстрее. -Я... я открою её позже. - Откроешь, - кивнула Лаура, и в её голосе прозвучало обещание. -И, может быть, найдёшь там то, что давно ищешь. Она развернулась и пошла на своё место, оставив Машу одну с книгой на коленях и тысячей вопросов в голове. Наконец, когда последний подарок был вручён, когда все свёртки под ёлкой исчезли, перекочевав на стулья, на колени, на свободные места за столом, в комнате повисла тишина. Тишина предвкушения. Все смотрели друг на друга, на свои подарки, на ленточки и бантики, на шуршащую бумагу, которую так и хотелось разорвать, но было жалко. -Ну что? - нарушил молчание Алексей, потирая руки. - Распаковываем? Или сначала выпьем? -Распаковываем! - хором закричали Таня и Маша, и все рассмеялись. Татьяна уже тянулась к ленточке, Алексей с нетерпением потряхивал коробку, Владимир откручивал колпачок от виски - пригубить для храбрости, - Марго шепталась с Еленой о чём-то своём, а Таня, которая сидела с книгой по праву на коленях и маленьким пакетиком от Маши в руке, боялась открыть то, что внутри, потому что знала: её подруга умеет удивлять. Маша же держала в руках тёмно-синюю книгу и чувствовала, как между страницами что-то лежит - тонкое, почти невесомое, но явно не бумажное. Секрет. Послание. Намёк на что-то, что изменит эту ночь. Она не стала открывать при всех. Только сжала книгу крепче и подняла глаза на Лауру. Та смотрела на неё - пристально, не мигая, и в этом взгляде читалось: «Откроешь - поймёшь. Не сейчас. Позже. Когда будешь одна». Новый год только начинался, и подарки - не только те, что лежали в коробках, но и те, что прятались во взглядах, в прикосновениях, в не высказанных словах, - только начинали раскрывать свои тайны. Маша наконец решилась открыть подарки. Золотистая упаковка - та, что от родителей, - хрустнула под её пальцами, и на свет появились две бархатные коробочки, а рядом с ними - плоский, изящный футляр, в котором угадывался телефон. Сначала она взяла телефон. Откинула крышку - и ахнула. Новенький айфон последней версии, ещё пахнущий заводской свежестью, лежал на белом атласе, переливаясь матовым белым металликом, который отсвечивал серебром в свете гирлянд. Экран был безупречно чёрным, гладким, как зеркальная гладь лесного озера. Она провела пальцем по корпусу - прохладному, скользкому, идеально ровному, - и внутри всё ёкнуло от восторга. Такой дорогой подарок. Такой неожиданный. Она даже не просила, даже не намекала, а родители - они знали. Потом она открыла бархатные коробочки. В первой, на тёмно-синем ложе, покоились золотые серёжки с бриллиантиками - маленькими, но чистыми, как слёзы, и каждый камешек ловил свет и разбрасывал его радужными зайчиками по стенам. Во второй - изящный золотой браслет, тонкий, как ниточка, с крошечным кулоном в виде звезды, усыпанный теми же бриллиантами. Маша приложила его к запястью - он засверкал, ожил, заиграл в свете свечей, и сердце её наполнилось не просто радостью, а какой-то щемящей, почти детской благодарностью. Родители постарались. Родители любили её. И этот вечер, среди всех тайн и недомолвок, среди странных гостей и тревожных взглядов Лауры, этот вечер был ещё и про любовь - самую безусловную, самую простую, самую настоящую. Таня тоже распаковала свои подарки. Она получила такой же айфон - только в розовом металлике, потому что мама знала, что розовый Танин цвет, - и маленький изящный конверт, внутри которого лежал сертификат. Спецкурс по этикету в Англии. Две недели в Лондоне, в старинной школе, среди чопорных преподавателей и студентов со всего мира. Таня прочитала название школы, адрес, даты - и глаза её наполнились слезами. Она мечтала об этом год. Мечтала, но никогда не просила. И вот - сбылось. -Мама... - прошептала она, глядя на Татьяну, которая только улыбнулась в ответ и пожала плечами, мол, «пустяки, доченька, ты заслужила». Маша, сидевшая рядом с Лаурой, почувствовала на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Она повернула голову - и встретилась глазами с брюнеткой. Та сидела, слегка откинувшись на спинку стула, и смотрела на неё с каким-то странным, полуголодным выражением, в котором смешивались и нежность, и насмешка, и что-то ещё, более глубокое, более опасное. Потом Лаура медленно, почти незаметно, перевела взгляд на книгу - ту самую, в тёмно-синей обложке, что лежала перед Машей на столе, - и улыбнулась. Это была не широкая улыбка, нет. Только уголки губ дрогнули, только глаза чуть прищурились, только на щеке обозначилась лёгкая, едва заметная ямочка. И тут же, под скатертью, туда, где никто не мог увидеть, Лаура опустила свою руку. Пальцы - длинные, холодные, уверенные - легли на Машино колено, чуть сжали его через тонкую ткань, и по телу девушки пробежала горячая, колючая волна. От колена - вверх, к животу, к груди, к горлу, к вискам. Она замерла, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь, что кто-то заметит эту опасную, запретную игру под новогодним столом. Маша медленно, очень медленно, чтобы не привлекать внимания, взяла книгу в руки. Тёмно-синяя обложка была приятной на ощупь - шершавой, как наждачная бумага, но при этом мягкой, как бархат. Подписи не было. Но Маша узнала этот почерк - прямой, острый, с резкими наклонами, как у человека, который привык командовать, но внутри - нежный и ранимый. -Я пойду, - выдохнула Маша, вставая и прижимая книгу к груди, -отнесу подарки в комнату. А то здесь... беспорядок. Она выбралась из-за стола, нарочно не глядя на Лауру, на её руку, которая так и осталась лежать на том месте, где секунду назад было Машино колено. Девушка чувствовала на себе этот взгляд - тяжёлый, испытующий, - но не обернулась. Она почти дошла до лестницы, когда услышала голос Лауры: -Таня, можно вас на минутку? Маша не обернулась, но шаги на секунду замедлила, прислушиваясь. Татьяна, мама Маши, подошла к Лауре, и они отошли к окну, где горели свечи и никого не было. -Таня, - начала Лаура тихо, почти шёпотом, но в этой тишине, пропитанной новогодним чудом, каждое слово было слышно, как удар колокола. -Мне, наверное, лучше уехать. Татьяна изумлённо подняла брови, потом нахмурилась, а потом сложила руки на груди. -Лаура, ты чего? - голос мамы звучал твёрдо, но мягко, как у врача, который говорит пациенту горькую правду. -Во-первых, мы уже выпили. И за руль тебе никто не даст. А во-вторых... - она сделала паузу, подбирая слова, -нет. Во-вторых - нет! Ты останешься. Она шагнула ближе, положила руку на плечо Лауры - жест утешения, уверенности, почти материнской заботы. -Если захочешь, можешь завтра уехать, - продолжила Татьяна-старшая, глядя ей прямо в глаза. -Хоть утром, хоть днём, хоть вечером. Но сегодня, в новогоднюю ночь, я тебя не отпущу... - она запнулась, чуть улыбнулась. И не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла обратно к гостям, где Марго уже разливала чай, а Елена помогала убирать тарелки. Лаура осталась у окна одна. Она стояла, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела в темноту, где кружились снежинки, падая в бесконечность. В отражении она видела своё лицо - уставшее, растерянное, не похожее на ту железную леди, которой её знали все вокруг. *Зачем она так поступает с этой девочкой? - думала Лаура, и мысли были горькими, как неразбавленный кофе. - Зачем дарит книги с письмами, зачем касается под столом, зачем смотрит так, что у той подкашиваются колени? Может быть, стоит совсем отдалиться от неё? Прекратить всё, пока не поздно? Пока никто не пострадал?* Она провела пальцем по стеклу, рисуя затейливую спираль, и вздохнула так глубоко, что конденсат на окне стал ещё гуще. Но в этот момент в комнату ворвался Алексей - бодрый, громкий, с горящими глазами и бутылкой шампанского в руке. -Так, - скомандовал он по-военному, хотя улыбка его была шире плеч. -Все одеваемся! Идём запускать салют! У меня в машине целый арсенал - и петарды, и ракеты, и фонтанчики! В общем, всё, как я люблю: громко, ярко и незабываемо! Гости зашевелились, зашуршали куртками, зацокали каблуками. Кто-то уже тянулся к шкафу, кто-то искал перчатки. Таня, раскрасневшаяся после шампанского, помогала Елене застегнуть пальто, и руки у неё слегка дрожали - то ли от холода, то ли от близости этой женщины. На улице было волшебно. Снегопад, который днём казался колючим и злым, теперь превратился в медленный, торжественный танец. Огромные снежинки кружились в воздухе, падая на плечи, на шапки, на ресницы, и каждая была уникальной - резной, хрупкой, идеальной, как улыбка любимого человека. Вдалеке, где-то за лесом, запускали салюты другие гости заповедника - разноцветные вспышки озаряли небо, и через несколько секунд доносился глухой, раскатистый эхо, похожее на далёкие раскаты грома в зимнюю ночь. Все вокруг были радостные, счастливые, раскрасневшиеся от мороза и шампанского, и воздух звенел от их смеха. Маша уже стояла на крыльце, натягивая пуховик и поправляя воротник. Иней осел на её ресницах, щёки горели, изо рта вырывались облачка пара. Она оглянулась на дом - и увидела Лауру, которая всё ещё стояла у окна, не двигаясь, как статуя. Тени свечей падали на её лицо, делая его ещё более загадочным, отстранённым, почти нереальным. -Лаура Альбертовна, - позвала Маша, и голос её прозвучал громче, чем она планировала. Лаура вздрогнула, обернулась, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то растерянное, почти испуганное - так смотрят люди, которых вернули из глубокой задумчивости, из другого мира, где всё было сложнее и больнее. -А... - она поморгала, возвращаясь в реальность, стряхивая с лица маску задумчивости. -Да. Иду. Она провела ладонью по лицу, как будто смывая невидимую паутину, и быстрым шагом направилась к выходу, на ходу накидывая пальто. -Давайте, - сказала Маша, когда Лаура поравнялась с ней, и в её голосе уже не было обиды - только нетерпение и радость. -А то всю красоту пропустим. Алексей Валерьевич сказал, у него там такой фейерверк, что земля дрожать будет. Лаура остановилась прямо перед ней, на расстоянии вытянутой руки. Снежинки падали на её волосы, на плечи, на длинные ресницы, и она вдруг стала похожа на снежную королеву - прекрасную, холодную, недосягаемую. Но только до тех пор, пока не шагнула вперёд. Она обняла Машу. Крепко, по-настоящему, прижимая к себе всем телом, уткнувшись носом в её макушку, вдыхая запах волос - знакомый клубничный шампунь, мороз, чуть-чуть дыма от камина. В этом объятии не было игры, не было властности, не было ничего от «ты не главная». Была только нежность - такая огромная, такая неумелая, такая неожиданная, что у Маши перехватило дыхание. -С Новым годом, малышка, - прошептала Лаура, и голос её дрогнул на последнем слове, как у человека, который слишком долго молчал и теперь боится, что слова рассыплются, не долетев. Маша замерла. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она не ожидала такой нежности от своего директора - строгого, холодного, вечно занятого директора, который измеряет жизнь в отчётах и планерках. И в этот момент, в этом объятии, в этом «малышка», все обиды, вся злость, все «больно» растворились, как снежинка на тёплой ладони. Она обняла в ответ - сначала робко, неуверенно, а потом крепко, до хруста в рёбрах, прижимаясь щекой к плечу Лауры, чувствуя под тканью пальто тепло её тела и сильное, ровное биение сердца. -С Новым годом, Лаура Альбертовна, - ответила Маша, и в её голосе была благодарность, и удивление, и то самое чувство, которое она пока боялась назвать своим именем. Она подняла голову, и их взгляды встретились. Снежинки падали между ними, кружились, таяли на щеках, на губах. Лаура смотрела на неё - на этого «ангелочка», как она про себя называла Машу, - и улыбалась. Не холодно, не насмешливо, не властно. А по-настоящему - тепло, мягко, с той самой уязвимостью, которую она никому не показывала, даже самой себе. -Пойдём, - сказала Лаура, беря Машу за руку и переплетая их пальцы так естественно, будто они делали это всю жизнь. Они вышли на улицу, продолжая держаться за руки. Пальцы Лауры, такие всегда холодные и властные, сейчас непривычно мягко лежали в Машиной ладони, и это простое прикосновение говорило больше, чем любые слова. Снег скрипел под ногами, морозный воздух обжигал щёки, и где-то вдалеке уже ухали первые ракеты, разгоняя темноту разноцветными вспышками. Они подошли к остальным, туда, где уже взмывали в небо первые ракеты, расцветая огненными хризантемами, и громкое солдатское «Ура!» Алексея сливалось с восторженным визгом Тани и громким хохотом Владимира. Снег скрипел под ногами, где-то вдалеке лаяла собака, и пахло морозом, дымом и счастьем. Искры взметнулись вверх, и небо взорвалось золотом, серебром, багрянцем. -Смотри, - прошептала Лаура, показывая вдали на огромный зелёный шар, который рассыпался на сотни маленьких звездочек. -Я смотрю, - ответила Маша, но смотрела она не на небо. Она смотрела на профиль Лауры, на её ресницы, на снежинку, которая запуталась в её волосах и не таяла - как будто тоже хотела остаться здесь, в этот момент, навсегда. Татьяна, которая вышла позже остальных, поправляя воротник пуховика, заметила их переплетённые руки. Заметила - и на душе у неё вдруг стало легче. Тепло разлилось где-то в груди, такое простое, почти забытое. Лаура, строгая, колючая, вечно загруженная работой , наконец нашла общий язык с её дочкой. Не просто нашла - они стояли рядом, в обнимку, и их силуэты в свете фонарей казались единым целым. Татьяна улыбнулась про себя, никому не показывая, и перевела взгляд на мужа, который уже возился с салютом, ворча что-то о фитилях и погодных условиях. -Все готовы? - крикнул Алексей, поднося зажигалку к длинному, пропитанному селитрой шнуру. Его голос звенел от возбуждения, как у мальчишки, который впервые увидел фейерверк. Марго, стоявшая рядом, закатила глаза, но улыбнулась - она знала, что в новогоднюю ночь её серьёзному, строгому мужу можно всё. Даже поджигать петарды голыми руками, хотя она тайком положила в карман влажные салфетки на случай ожога. -Да! - закричали все хором, и этот крик потонул в первом, оглушительном залпе. Салют взмыл в небо - и мир перестал существовать. Тот самый мир, где были ссоры, обиды, невысказанные слова и долгие бессонные ночи. Оглушительные раскаты окутали весь лес и его обитателей - от зайцев, спрятавшихся под корнями старых елей, до филинов, проснувшихся на верхушках деревьев и теперь удивлённо хлопавших жёлтыми глазами. Темное, как чернила, небо озарилось тысячами разноцветных огней: золотые хризантемы, алые пионы, синие водопады, изумрудные пальмы - каждый залп был по-своему красив, и каждый вырывал из темноты новые и новые краски. Все стояли в обнимку, сбившись в тесную кучу на заснеженной поляне. Марго прижалась к Алексею, уткнувшись носом в его плечо; Татьяна обнимала Владимира, который что-то шептал ей на ухо - и она краснела, как девочка. Таня и Елена стояли чуть поодаль, не касаясь друг друга, но их плечи почти соприкасались, и стоило кому-то шагнуть влево или вправо - этот хрупкий контакт мог бы стать объятием. Но они не решались. Пока нет. Маша продолжала крепко держать Лауру за руку. Её пальцы замерзли, но выпускать - не выпускала. В этом пожатии было что-то большее, чем просто желание согреться. Она дарила Лауре тепло - не только своё, но и то, что сама получала откуда-то из глубины, из самого сердца. Тепло благодарности. Тепло принятия. Тепло, которое говорит: «Я здесь. Я рядом. И я не отпущу». Лаура чувствовала это. И не знала, что с этим делать. Её привычный мир - мир контроля, власти, холодных решений и железной логики - трещал по швам от одного только прикосновения этой девчонки. Внутри что-то ныло, тянуло, просилось наружу. Но она держалась. Пока держалась. И тут - словно кто-то щёлкнул выключателем - мирная, почти романтичная атмосфера взорвалась. В прямом смысле слова. -А ну-ка, молодежь! - рявкнул Алексей, слепив на бегу огромный, размером с арбуз, снежок, и запустил его прямо в спину Владимиру. -Не расслабляться! Ты чего?! - заорал Владимир, отряхиваясь, и тут же принялся лепить ответный снаряд. -Получай! И понеслось. Отцы, забыв о возрасте, о должностях, вновь завязали потасовку. Снежки летели во все стороны, попадая в деревья, в фонари, в Марго, которая пыталась спрятаться за мужем, и в Татьяну, которая, забыв о приличиях, уже лепила свой собственный боеприпас. -Что вы как малые дети! - воскликнула Лаура, и в её голосе вдруг прорезались те самые строгие, директорские нотки, от которых у лицеистов подкашивались колени. Она стояла, подбоченившись, с таким видом, будто перед ней выстроились провинившиеся лицеисты, а не взрослые люди в новогоднюю ночь. Но снежок, пущенный чьей-то ловкой рукой, прилетел прямо в её плечо, и весь пафосный образ рухнул, рассыпавшись на тысячу ледяных осколков. -Не будь букой! - крикнула Татьяна, и в её голосе было столько озорства, что Лаура на секунду потеряла дар речи. Снежок, запущенный подругой, попал точно в бедро, и брюнетка ахнула - скорее от неожиданности, чем от боли. Маша с Таней, стоявшие чуть поодаль и до этого просто наблюдавшие за битвой, прыснули со смеху. Но долго наблюдать они не могли - через секунду обе уже лепили снежки с такой скоростью, будто от этого зависела их жизнь. -Это вам за всё хорошее! - закричала Таня, запуская снежок в отца. Тот ловко увернулся, и снаряд угодил в… Елену, которая до этого момента стояла в стороне, с улыбкой наблюдая за происходящим. Женщина - её Прекрасная - вздрогнула, когда холодный, липкий комок расплющился о её плечо, и снег попал за шиворот. Она повела плечами, и на лице её расцвела сначала удивлённая, а потом - хищная, почти опасная улыбка. -Ну всё, - сказала Елена тихо, но так, что холодок пробежал по спинам всех, кто её слышал. -Вам всем конец. Она резко включилась в игру - и это была уже не просто потасовка, это было искусство. Елена лепила снежки с грацией балерины, уклонялась от ударов с ловкостью кошки и атаковала с точностью снайпера. -Полякова! - крикнула она, и снежок, пущенный её рукой, описал идеальную траекторию, облетел ветки ёлки, увернулся от летящего навстречу снаряда и попал прямо за шиворот Тане, которая в этот момент пыталась увернуться от отцовского снежка. -Ай! Холодно! - взвизгнула Таня, подпрыгивая на месте и пытаясь вытрясти снег из-под куртки. -Елена Викторовна, ну как же так! Это же вы! Вы сами в меня попали! Она смеялась сквозь слёзы - и от холода, и от счастья, потому что Елена в неё попала, потому что Елена здесь, потому что этот снег, этот холод, эта ночь - всё это было по-настоящему. Маша, которая уворачивалась от летящих со всех сторон снежков, нашла идеальное укрытие - за спиной отца. Владимир был широким, высоким, непробиваемым, и она пряталась за ним, как за живой крепостью, время от времени выглядывая из-за его плеча, чтобы запустить ответный снаряд и тут же спрятаться обратно. -А ну, вылезай, трусиха! - крикнула Таня, целясь в неё, но снежок пролетел мимо, ударив в дерево. -Не вылезу! - засмеялась Маша в ответ. -У меня тут надёжный укрытие! Но в какой-то момент - то ли снег под ногами оказался предательски скользким, то ли азарт затуманил глаза, - Лаура сделала резкое движение, пытаясь увернуться от очередного снежка, и её нога поехала вперёд, а руки взметнулись в воздух, пытаясь удержать равновесие. Это не помогло. Она упала - прямо в сугроб, который вообще непонятно откуда взялся. Рядом с дорожкой, которую все утрамбовали ещё час назад, возник пушистый, глубокий, как пропасть, сугроб, и Лаура рухнула в него с такой грацией падающей звезды, что, если бы не снег в волосах и испуг в глазах, можно было бы подумать, что она это сделала нарочно. -Ой! - выдохнула она, лёжа на спине и глядя в ночное небо, где догорали последние искры салюта. Снежинки падали ей на лицо, на ресницы, на губы, и она вдруг почувствовала себя… свободной. Глупо, по-детски, совершенно свободной от всех масок, которые носила годами. -Вы в порядке? - тут же подскочила к ней Маша, метнувшись через поляну быстрее, чем можно было ожидать от девушки в пуховике и тяжёлых сапогах. Она присела на корточки рядом с Лаурой, заглядывая в её лицо - бледное, растерянное, с прилипшими к щекам мокрыми волосами. Именно от её снежка Лаура убегала. Именно Маша была виновата в этом падении. И совесть, и что-то ещё, более глубокое, толкало её к брюнетке, заставляло сердце биться чаще. -Хм… - Лаура прищурилась, глядя на Машу, и в её глазах вдруг вспыхнул тот самый чёртик, который всегда появлялся перед какой-нибудь авантюрой. -Хм… И, не говоря ни слова, она запустила легким снегом прямо в лицо девушке. Снег - холодный, мокрый, липкий - расплющился по лицу блондинки, и она ахнула, зажмурившись от неожиданности. - Ну знаете! - начала было она, отплёвываясь, но договорить не успела. Потому что в этот самый момент, пока она ослабила бдительность, ей прилетело в спину. И не один снежок - целый залп, с двух сторон: Таня и Владимир решили, что лучшая защита - это нападение, и обрушили на девушку град ледяных снарядов. Маша покачнулась, взмахнула руками, потеряла равновесие - и рухнула прямо поверх Лауры. -Воу! - выдохнула брюнетка, когда на неё сверху обрушилось тёплое, пахнущее морозом и мандаринами тело. -Не слишком ли вы близко ко мне, Мария? Она не шевелилась. Не пыталась оттолкнуть. Её руки сами собой легли на Машину спину, удерживая девушку от падения - или от побега? Взгляд серых глаз в упор смотрел на зелёные, и в этом взгляде было столько всего, что Маша на секунду забыла, как дышать. -Скажите спасибо, - выдохнула она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, -что закрываю вас своей спиной. А то бы вы тут замёрзли одна, как суслик в норе. Лаура усмехнулась - и вдруг нежно, почти материнским жестом, убрала с лица Маши выпавшую прядь волос, заправив её под шапку. Её пальцы - холодные, с длинными ногтями - скользнули по щеке, по скуле, по краю уха, и это прикосновение обожгло сильнее любого снежка. -Спасибо, - сказала Лаура тихо, одними губами, так, что только Маша могла услышать. Они лежали в сугробе, облепленные снегом, с мокрыми волосами и раскрасневшимися щеками, и весь мир сузился до этого момента - до их дыхания, их взглядов, их рук, сплетённых под толщей пуховиков. -Помогите мне встать, - наконец сказала Лаура, и в её голосе вернулись привычные командные нотки, но не жёсткие, а скорее капризные, как у ребёнка, которому надоело лежать в снегу. Маша кивнула, выбралась из сугроба, поскользнувшись на ровном месте, но удержалась на ногах, и протянула руку. Лаура взялась за неё, и Маша потянула - со всей силы, со всей любовью, со всей благодарностью, которая накопилась за этот вечер. Они встали, отряхиваясь, как два снеговика после бури. Снег сыпался с курток, с шапок, с ресниц. Маша поправила на себе одежду - пуховик сбился набок, шапка съехала на глаза, перчатки промокли насквозь. Но она улыбалась - широко, по-детски, счастливо. -Кажется, всё, - раздался голос Марго, которая всё это время стояла в стороне, наблюдая за битвой с лёгкой, снисходительной улыбкой. -Наигрались, герои. Она смотрела на мужа - у Алексея глаз начал припухать, и под ним уже расцветал фиолетовый синяк, как у боксёра после неудачного раунда. Марго вздохнула, покачала головой, но в глазах её плясали весёлые чертики. -Я сам виноват, - виновато улыбнулся Алексей, прикладывая к глазу снег, который тут же начал таять и стекать по лицу ледяными ручейками. -Не рассчитал траекторию. Зато весело было! -Весело, весело, - проворчала Марго, но беззлобно. -Давайте уже домой. Не хватало нам всем заболеть. Новый год, а мы с температурой и зелёнкой - не тот антураж. Она взяла мужа под руку и повела к дому, и Алексей покорно шёл, шаркая ногами и иногда потирая ушибленное место. Татьяна, которая уже сняла мокрую куртку и теперь стояла на пороге, стряхивая снег с волос, обвела компанию долгим, внимательным взглядом: мокрые, раскрасневшиеся, счастливые, все до единого. -У всех есть десять минут на переодевание, - объявила она голосом, не терпящим возражений. -И возвращайтесь за стол. Там ещё горячее не остыло, шампанское ждёт, и я лично прослежу, чтобы никто не заснул раньше времени. Она строго посмотрела на Владимира, который уже начал зевать, тот виновато развёл руками. -Слушаемся, товарищ майор, - козырнул он, и, подхватив жену под руку, повёл её в дом. Таня с Еленой уже шли к крыльцу - не держась за руки, но их плечи почти касались, и они смотрели под ноги, чтобы не поскользнуться, или чтобы не смотреть друг на друга - кто знает. Маша с Лаурой замыкали шествие. Маша с Таней, едва переступив порог дома и скинув мокрые, облепленные снегом сапоги, сразу же направились к столу. Ноги гудели после беготни, щёки горели от мороза, но аппетит разыгрался зверский - такой, что хоть быка съешь, да с хреном и солёными огурчиками. Они плюхнулись на свои места, схватили тарелки и принялись накладывать себе салатики - оливье, селёдку под шубой, грибы маринованные, всё то, что так вкусно пахло и ждало их с самого вечера. Вокруг царила приятная, уютная суета. Взрослые - раскрасневшиеся, мокрые, но счастливые - пытались прийти в себя после беготни: Владимир отряхивал снег с воротника, Алексей прикладывал ко льду ушибленный глаз, белок уже начал краснеть, и Марго охнула, когда увидела мужа при свете, Татьяна и Марго сушили волосы полотенцами и перешёптывались о чём-то своём, бросая многозначительные взгляды в сторону мужа и дочери. Елена, всё такая же невозмутимая, сидела на своём месте и аккуратно промокала салфеткой лицо - снег попал и ей за шиворот, но она держалась с достоинством королевы, которую случайно окатили шампанским. Лаура, чуть поодаль, стягивала перчатки - длинные, кожаные, промокшие насквозь, - и смотрела куда-то в окно, где уже догорал последний салют. Её лицо было непроницаемым, но Маша, бросив быстрый взгляд, заметила, как дрожат её пальцы - то ли от холода, то ли от чего-то другого. -А ночь-то, ночь-то обещает быть весёлой! - засмеялась Таня, откусывая сразу половину бутерброда с икрой. Глаза её блестели - от шампанского, от снега, от счастья, которое переполняло её до краёв. Она почти светилась изнутри, как новогодняя гирлянда, и Маша, глядя на подругу, чувствовала, как её собственное настроение поднимается следом. -Я в таком шоке, что они приехали, - продолжала Таня, понизив голос до шёпота и наклоняясь к Маше так близко, что их волосы соприкоснулись. -Я такая счастливая, что Лена рядом... Ты даже не представляешь, как я счастлива. Я думала, что это сон. Что мне всё приснилось - и письмо, и её звонок, и вот это... вся эта ночь. Она говорила быстро, взахлёб, как будто боялась, что если остановится, то чудо развеется, как дым от свечи. В её голосе была такая искренняя, почти детская радость, что Маше захотелось одновременно и обнять её, и прикрикнуть: «Осторожнее, дура! Всё же могут услышать!» -Только не шуми, - нахмурилась Маша, бросая быстрый взгляд в сторону взрослых. Мама как раз поправляла салфетки и, кажется, не слушала девочек, но мало ли. Она не договорила. И так было понятно: скандал, слёзы, обвинения. Всё то, от чего они пытались сбежать. Таня прикусила губу, её энтузиазм поубавился, но глаза всё ещё горели. - Слушай, а с Кали... - она запнулась, подбирая слова, - с Лаурой Альбертовной у вас всё плохо? - она посмотрела на подругу с тревогой, потому что Машино лицо, ещё секунду назад весёлое и расслабленное, в один миг изменилось. Стало напряжённым, замкнутым, почти испуганным. Как будто кто-то щёлкнул переключателем, и свет погас. Маша лишь пожала плечами - этот жест был красноречивее любых слов. Она не знала, что ответить. Потому что сама не понимала, что происходит. Лукина катала её на эмоциональных качелях: то нежность, то холод, то поцелуй в спальне, то «ты не главная», то объятие под салютом, то снова этот колючий, непроницаемый взгляд, который Маша чувствовала кожей, даже когда не смотрела в его сторону. Что с ней происходит? Почему она то приближает, то отталкивает? Чего она хочет - не только от Маши, но и от самой себя? Девушка абсолютно не понимала, и это непонимание разъедало её изнутри, как кислота. -Всё сложно, - выдохнула она наконец, отворачиваясь к тарелке, чтобы Таня не видела её глаз. -Очень сложно. Давай потом. Татьяна кивнула - понимающе, без лишних вопросов. Она знала свою подругу: если Маша не хочет говорить, лучше не лезть. Но в её взгляде осталась тревога, которую было не скрыть. За столом, тем временем, разгорелось бурное, почти политическое обсуждение. Родители - успокоившиеся, согревшиеся, уже принявшие по второй рюмке - обсуждали планы после Нового года, проекты, покупки, ремонты. Алексей рассказывал о новом строительстве в городе, Владимир - о своих полковничьих буднях и о том, как выбивал премию для личного состава. Марго и Татьяна обсуждали, куда поехать летом - на море или в горы, - и не могли прийти к единому мнению, потому что одной хотелось лежать на пляже, а другой - покорять вершины. Машины родители делились впечатлениями о переезде, о том, как тяжело было собирать вещи, и как непривычно теперь в новой квартире, где всё чужое, даже запахи. Маша, казалось, вообще этого не слышала. Она сидела, уставившись в тарелку, и ковыряла вилкой оливье, которое пять минут назад казалось таким аппетитным, а теперь превратилось в безвкусную массу. Она просто чувствовала, как рядом сидит Лукина - её тепло, её запах, её присутствие, которое заполняло всё пространство, вытесняя все остальные звуки, все остальные мысли. Каждое движение брюнетки - как она поправляет волосы, как берёт бокал, как улыбается краем губ - отзывалось в Машиной груди тупой, ноющей болью, похожей на ту, что бывает, когда слишком долго смотришь на солнце. Лаура же, напротив, держалась безупречно. Она лишь поддерживала разговор - короткими, вежливыми фразами, не раскрывая свою личность, свои планы, свою жизнь. Она говорила о погоде, о дороге, о том, как красиво здесь в лесу, но ни слова - о себе. Ни слова о том, чем живёт, о чём думает, что чувствует. Её стены были высоки, как у средневековой крепости, и никто не мог их пробить - ни вопросы, ни тосты, ни новогодняя откровенность. Перед ней сидела Татьяна - мама Маши - уже не такая молодая, как раньше, но всё ещё красивая, ухоженная, с умными глазами и мягкой, чуть грустной улыбкой. Опытная женщина. Жена. Мама. Та, которая вырастила дочь, построила карьеру, пережила кризисы и потери и осталась при этом тёплым, живым человеком. И всё равно, глядя на неё, Лаура видела ту самую девушку - ту, в которую когда-то, давным-давно, в другой жизни, была влюблена до беспамятства. До дрожи в коленях. До глупых поступков. *Была ли?* - поймала себя на мысли Лаура, и сердце её на секунду сбилось с ритма. *Или всё ещё?* Она заставила себя отвести взгляд от Татьяны и посмотрела на Машу - на её белокурый затылок, на то, как она нервно крутит в руках вилку, как плечи её напряжены, как она вся сжалась в комок, будто ожидая удара. *Видела ли девушка, что написано в письме? - думала Лаура, и внутри всё переворачивалось. - Или оставила его на потом, испугавшись? Поняла ли, что это не просто книга с надписью, а послание?* Их игра началась легко - как флирт, как проверка границ, как опасное развлечение для двоих, которое никто не принимал всерьёз. Но она привела к тому, что они сейчас сидят рядом - чужие, почти незнакомые друг другу люди, хотя между ними уже столько всего произошло. Их первая встреча в кабинете, когда Маша, тогда ещё не знавшая, кто перед ней, нагрубила и получила выговор. Латте в кабинете - случайное, почти неловкое, но такое тёплое. Их бесконечные перепалки, когда Маша смело перечила, а она - осаживала, наслаждаясь этой дерзостью. То падение блондинки и травма, когда Лаура, забыв обо всём, бросилась к ней, сердце ушло в пятки, и она поняла: это уже не просто игра. Их тренировка, когда Лаура учила Машу держать удар - и не только физический. Их поездка в больницу, а после - к той самой бабуле, которая спасла Машу, когда та упала с велосипеда. И их дерзкая игра - та самая, что началась с невинного флирта и закончилась поцелуем в спальне, от которого до сих пор горели губы. Лаура держала лицо. Даже когда компания заливалась смехом после очередной истории Алексея - про то, как он однажды перепутал кабинеты и устроил разнос в чужом отделе, приняв незнакомых людей за своих подчинённых. Все смеялись - громко, искренне, от души. Владимир хлопал Алексея по плечу и утирал слёзы, Марго качала головой, но не могла сдержать улыбку, Татьяна подлила мужу шампанского и придвинула поближе тарелку с мясом. Лаура тоже улыбнулась - уголками губ, вежливо, как того требовали приличия, - но внутри у неё было пусто и холодно. Потому что её мысли были не здесь. Не за этим столом. Не с этими людьми. - Лаура, - вдруг обратился к ней Алексей, наливая себе ещё сока, от шампанского он решил воздержаться - глаз и так болел. -У вас небось тоже хватает такого на работе. Историй, я имею в виду. Расскажите что-нибудь, а то мы тут всё о себе да о себе. Он смотрел на неё с добродушной улыбкой, и в его взгляде не было подвоха - только искренний интерес. Елена уже давно поддерживала разговор, рассказывала о своих студентах, о смешных случаях на экзаменах, и всем было весело. Но Лаура… Лаура на секунду замерла, подбирая слова. Она чувствовала, как на неё смотрят все - Владимир, Марго, Татьяна, даже Елена. Особенно Маша. Блондинка подняла голову от тарелки и теперь смотрела на неё в упор, ожидая, что же та скажет. -Думаю, сейчас не уместны разговоры о работе, - произнесла Лукина, и голос её прозвучал привычно -жёстко, ровно, как будто она отдавала приказ на планерке. -Новый год, праздник, все отдыхают. Не будем портить вечер служебными темами. Она улыбнулась - той самой ледяной, ничего не значащей улыбкой, которую оттачивала годами, - и взяла бокал с шампанским, делая вид, что заинтересовалась игрой пузырьков в золотистой жидкости. Но в голосе её, хоть и привычном, всё же чуть-чуть, едва заметно, пробилось тепло - алкоголь сделал своё дело, разбавив ледяную кору, и Лаура сама это почувствовала. Расслабилась. Слишком сильно расслабилась для директора, который привык держать всё под контролем. -Лаура Альбертовна директор от бога, - вмешалась Елена, заметив неловкую паузу и решив разрядить атмосферу. Её голос звучал мягко, почти певуче, с лёгкой ноткой иронии, которую улавливали только посвящённые. -Поэтому в наших стенах дисциплина похлеще, чем в любой армии. Вы уж извините, Владимир, за сравнение, но это чистая правда. Она оглянулась на девочек - на Таню, которая сидела, сжимая в руках салфетку, на Машу, которая всё ещё смотрела на Лауру как заворожённая, - и улыбнулась. -Девочки не дадут соврать, - добавила Елена, подмигнув им. -Правда, Таня? И наступил тот самый момент, которого все боялись. Тот самый, когда девочкам стало неловко - так неловко, что захотелось провалиться сквозь землю, сквозь фундамент, сквозь снег, до самого центра земли, лишь бы не видеть этих выжидающих, внимательных, почти испытующих взглядов. Потому что сейчас они сидят за одним столом с директором лицея и его заместителем. Не с подругами мам, не с тётушками, не с чужими людьми - с теми, кто поставит им оценки, напишет характеристики, решит, идти ли им в одиннадцатый класс или лететь вон с пушкой. С теми, кто может сделать их жизнь невыносимой. Или, наоборот, подарить крылья. Маша и Таня переглянулись - быстрый, панический взгляд, полный ужаса и взаимного понимания. -Да, - выдавила из себя Маша, кивая, но голос её дрогнул, и она тут же уставилась в тарелку, делая вид, что выбирает самый красивый кусочек мяса. -Конечно, - подхватила Таня, чуть громче, чем следовало, и покраснела - залилась краской от корней волос до ключиц, как помидор, как маков цвет, как новогодний шар на ёлке. Они обе кивнули. Синхронно, как два китайских болванчика. И в этом кивке было столько обречённости, столько страха перед будущим, столько отчаянной мольбы о том, чтобы этот вечер никогда не заканчивался, чтобы завтра не наступило, чтобы эти двое - их директор и его зам - забыли всё, что видели и слышали, как только сядут в машину и уедут обратно в город. Им ещё продолжать учиться. Им ещё сдавать экзамены. Им ещё жить в этом лицее, дышать этим воздухом, ходить по этим коридорам, где каждое утро их встречает табличка с надписью «Директор - Лаура Альбертовна Лукина». А неизвестно, как Лаура отреагирует на их ответы - на эти неловкие кивки, на это замешательство, на эту дрожь в голосе, которую невозможно скрыть, даже если очень постараться. Маша сжала вилку так сильно, что костяшки побелели. Она боялась поднять глаза, потому что знала: если встретится с Лаурой взглядом, то не выдержит - улыбнётся, покраснеет, выдаст всё. А Лаура - она сидела рядом, такая спокойная, такая недосягаемая, и её пальцы лежали на скатерти в опасной близости от Машиной руки. -Вот и хорошо, - сказала Елена, разбивая неловкую тишину, и взяла бокал. -Давайте тогда выпьем за то, чтобы в следующем году наши девочки радовали нас только хорошими оценками. И хорошими поступками. И... хорошими людьми рядом. Она посмотрела на Таню - и Маша заметила, как подруга буквально расцвела под этим взглядом, как расправила плечи, как улыбнулась - робко, неуверенно, но счастливо. -За девочек! - поднял бокал Владимир. -За девочек! - поддержали все. Зазвенел хрусталь. Шампанское запенилось, ударило в голову, и Маша, сделав глоток, почувствовала, как страх отпускает. Как возвращается тепло. Как мир снова становится цветным и живым. Она подняла глаза на Лауру - и встретилась с её взглядом. Тепло синие глаза смотрели спокойно, почти ласково, и в них не было ни угрозы, ни колючей насмешки. Было только тепло - то самое, которого так не хватало весь вечер. И Маша поняла: всё будет хорошо. Как-нибудь. Когда-нибудь. Может быть, не сейчас. Но обязательно. А пока - за столом, среди смеха, шампанского и мандаринов, среди своих и чужих, среди тайн и откровений, - можно просто сидеть и чувствовать, как чужое плечо касается твоего, и это единственное, что имеет значение. В гостиной, после очередного тоста и взрыва хохота над очередной армейской байкой Алексея, наступила та редкая, тёплая пауза, когда все расслабленно сидели по своим местам, переваривая съеденное и выпитое, и лениво переглядывались, не зная, чем бы ещё себя занять. Огни на ёлке мерцали в такт чьему-то дыханию, свечи почти догорели, и их пламя отбрасывало на стены длинные, танцующие тени. Где-то на кухне тихо работал холодильник, а за окном, сквозь двойные рамы, доносились приглушённые хлопки запоздалых салютов - соседи по заповеднику тоже не спали. Владимир, который успел сходить на кухню за добавкой и теперь стоял у стола, разглядывая комнату уже слегка затуманенным после шампанского взглядом, вдруг заметил то, чего раньше не видел. -Слушайте, а чья эта гитара стоит? - спросил он, кивнув в угол, где у окна, прислонённая к стене, покоилась старая, но ухоженная акустическая гитара в тёмно-вишнёвом чехле. Дерево блестело в свете гирлянд, струны тускло отражали огоньки. Все обернулись. Действительно, гитара. Кто её принёс? Когда? Маша с Таней переглянулись - они не видели её раньше, когда наряжали ёлку и накрывали на стол. Наверное, хозяева оставили - может, для антуража, может, кто-то из предыдущих гостей забыл. -Наверное, хозяев, - пожали плечами все почти хором, и разговор уже готов был уйти в другое русло, но Алексей, который сидел ближе всех к инструменту, вдруг потянулся и провёл пальцем по струнам. Глухой, приятный звук разлился по комнате, тёплый и немного печальный, как воспоминание о чём-то очень далёком и очень хорошем. -Дочь, - Владимир обернулся к Маше, и его глаза смотрели с отцовской нежностью. Он обнимал жену, прижимая её к себе, и Татьяна улыбалась - мягко, чуть устало, но с таким теплом, что у Маши на секунду защипало в глазах. -Может, сыграешь нам? Маша сразу возмутилась. Внутри поднялась волна протеста - горячая, колючая, почти злая. Сейчас было совсем не то настроение для этого. Не тот вечер. Не та компания. Не тот момент, чтобы лезть в душу через струны, обнажать себя перед всеми этими людьми, которые смотрят на неё с надеждой и любопытством. Она покачала головой, открыла рот, чтобы отказаться, но Таня её опередила. -Машка, - выдохнула подруга, и глаза у неё стали круглые, как блюдца, -а ты что, на гитаре умеешь играть?! Я не знала! Почему ты мне никогда не говорила?! Даже у Лукиной изменилось выражение лица - всего на долю секунды, но Маша заметила, как приподнялась её бровь, как чуть дрогнули уголки губ. Голубые глаза стали внимательнее, острее, и в них зажёгся тот самый интерес, который Маша уже научилась распознавать. -Ну, не то чтобы умею, - сжалась Маша, вжимаясь в спинку стула и ощущая, как всё её тело становится маленьким, защищённым, спрятанным. -Так, балуюсь иногда. Не стоит. Она надеялась, что этого хватит. Надеялась, что её оставят в покое. Но надежда умерла, когда заговорила Лаура. -Мария, - сказала Лукина, и голос её - мягкий, но настойчивый, как у учителя, который знает, что ученик способен на большее, - прозвучал в наступившей тишине. -Мы бы очень хотели послушать. Правда. Она не просила. Она почти приказывала. Но в этом приказе было столько тепла, столько искреннего, почти детского любопытства, что Маша почувствовала, как её броня даёт трещину. Отказать или нет? Сопротивление внутри боролось с желанием - не показать себя, нет, а просто сделать приятно той, чей взгляд сейчас жжёт ей щёки. -Тебя даже Лаура Альбертовна просит! - подхватила Таня, и её голос звенел от восторга, как колокольчик. -И мы все! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Маш, ну сыграй! Хоть что-нибудь! Я умоляю! Она сложила руки в молитвенном жесте и сделала такие жалобные глаза, что Маша не выдержала - фыркнула, потом вздохнула и сдалась. -Ладно, - сказала она, вставая. -Но вы сами напросились. Она подошла к гитаре, взяла её в руки, чувствуя под пальцами тёплое, отполированное временем дерево. Инструмент оказался неожиданно тяжёлым - настоящим, не дешёвой подделкой, а добротной акустикой с глубоким, бархатистым звучанием. Маша провела по струнам, прислушиваясь к их голосу, и кивнула сама себе - гитара была настроена. Почти идеально. Словно кто-то играл на ней совсем недавно. Она отодвинула стул немного назад от стола, чтобы не мешали ноги, и села, укладывая инструмент на колено. Но оказалось, что сидеть так неудобно - гитара сползала, корпус упирался в край столешницы, и правая рука выгибалась под неестественным углом. Маша поморщилась, пытаясь найти удобную позу, и тут взгляд её упал на стулья - у них было дополнительное крепление между ножками, поперечная планка, на которую можно было поставить ногу. Она подняла глаза на Лауру. Та сидела рядом, внимательно наблюдая за ней - за каждым движением, за каждым жестом, за тем, как Маша морщит лоб и покусывает губу. -Вы не против? - спросила Маша тихо, почти шёпотом, глядя прямо в голубые глаза. Вопрос был в лоб. Вопрос, который нельзя задавать при всех. Вопрос, который означал: «Позволите ли вы мне вторгнуться в ваше личное пространство? Приблизиться настолько, что наши тела почти соприкоснутся? Разрешите ли вы эту короткую, опасную близость, которая говорит больше, чем тысяча слов?» Лаура не сразу поняла, о чём Маша просит. Её взгляд скользнул с лица девушки на гитару, на стул, на поперечную планку - и только тогда до неё дошло. Она чуть заметно кивнула, и в этом кивке было столько всего - и разрешение, и вызов, и страх, и предвкушение. Маша поставила ногу на поперечную планку Лауриного стула, чуть задевая бедро женщины. Даже через ткань брюк она почувствовала тепло Лауриного тела, и внутри всё перевернулось. Лаура вздрогнула - едва заметно, но Маша почувствовала эту дрожь, передавшуюся через дерево, через воздух, через что-то незримое, что было между ними. -Ох, - выдохнула Маша, собираясь с мыслями. Она провела по струнам - сначала тихо, пробуя, потом сильнее, привыкая к звуку. Пару раз подкрутила колки - совсем чуть-чуть, на полтона, потому что гитара, хоть и была настроена, но всё равно звучала чуть иначе, чем ей хотелось. -Предупреждаю сразу, - сказала она, глядя в пространство перед собой, не на кого-то конкретного, а сквозь всех, в какую-то свою, внутреннюю точку. -Песня только недавно вышла. Так что не обессудьте, если что-то не так. Она начала гитарный бой. Тихий, пульсирующий, как сердцебиение. Её пальцы - тонкие, нервные, с аккуратно накрашенными ногтями - заплясали по струнам, извлекая из них мягкие, обволакивающие аккорды. Бой внутри себя - тот самый, который она репетировала по ночам, когда никто не видел, когда мир за окном затихал и можно было остаться наедине с музыкой. Сейчас этот бой заполнил всю комнату, вытеснив все другие звуки - шёпот, звон бокалов, потрескивание свечей. Маша подняла глаза и начала петь. Сначала робко, неуверенно, тихо, как будто боялась, что её голос сломается, не выдержит, рассыплется на осколки. Но струны поддерживали её, вели за собой, придавали смелости. И постепенно голос окреп, стал глубже, груднее, наполнился той самой уязвимой, пронзительной силой, которая заставляет замолчать даже самых говорливых. Сейчас для неё не существовало никого вокруг. Ни родителей, которые смотрели на неё с гордостью и лёгким удивлением. Ни Тани, открывшей рот от изумления. Ни Елены, замершей с бокалом в руке. Ни Алексея, который отложил салфетку и слушал, прищурив здоровый глаз. Только музыка. Только слова. Только гитара под её пальцами и тепло чужого бедра, которое она чувствовала сквозь дерево стула. Воспользовавшись моментом, что все смотрят на Машу, а не на них, Таня - чуть наклонилась влево, положила голову на плечо Елены и осторожно, незаметно, опустила свою руку под стол, где их пальцы переплелись. Елена вздохнула - тихо, почти беззвучно, - и сжала ладонь девушки в ответ. Никто не заметил. Все смотрели на поющую девушку. *Идём пить сидр, глядеть тебя красивую,* *Глядеть тебя, жалуясь, расцвести бы...* *Пойдём пить сидр, глядеть тебя красивую,* *Глядеть тебя, жалуясь, расцвести бы...* Слова лились из неё сами, без усилий, как будто песня всегда жила внутри и только ждала своего часа. Но сосредоточиться было довольно сложно. Потому что выбор текста - это был не случайный хит из интернета. Это был послание. Опять. Только для неё. Только для той, что сидела буквально в паре сантиметров, чужое бедро под её ногой, чужое дыхание на её щеке. У Лукиной перехватило дыхание. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь издать лишний звук, чтобы не спугнуть это хрупкое, невесомое чудо. Текст песни бил прямо в цель, прямо в сердце, туда, где хранились самые тайные, самые запретные мысли. Татьяна, которая перевела взгляд с дочери на подругу, заметила это. Заметила, как расширились зрачки Лауры, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих бокал, как она перестала дышать. *Она давно её такой растерянной не видела*, - подумала Татьяна, что Лаура вспомнила прошлое. *Давно. Очень давно. С тех самых пор...* Она не договорила мысль, отогнала её, как назойливую муху, и снова уставилась на дочь. Но чувство тревоги осталось. Где-то под ложечкой. Тёплое, липкое, нехорошее. Чувствовалось напряжение. Оно висело в воздухе, как перед грозой - тяжёлое, электрическое, почти осязаемое. Даже Таня, которая ничего не знала о тайнах Машиной души, вдруг перестала улыбаться и настороженно переводила взгляд с подруги на Лауру и обратно. *Я конспектировал цвет неба синего...* Глаза Лукиной, когда Маша подняла наконец взгляд от струн, были небесно-синего цвета - яркие, глубокие, как омут, в котором хотелось утонуть. Маша смотрела в них и чувствовала, как мурашки - большие, колючие - пробегают по телу, от шеи до пяток, заставляя волосы на руках вставать дыбом. *Свободу цвета кителя Сталина...* Она не знала, зачем выбрала эту песню. Не знала, почему эти слова, этот ритм, этот надрыв. Просто когда она увидела слова, когда впервые услышала этот текст, ей показалось, что он написан про них. Про неё и Лауру. Про их невозможную, неправильную, такую желанную жизнь, которую они не могут построить. *Я конспектировал нас неприкаянных...* *И я конспектировал нас неприкаянных...* Да. Неприкаянных. Тех, кто не нашёл своего места в этом мире. Тех, кто боится быть счастливым, потому что счастье - это слишком больно. Тех, кто идёт к друг другу через страх, через «нельзя», через «что скажут люди». *Как мы идём пить сидр, глядеть тебя красивую...* *Глядеть тебя, жалуясь, расцвести бы...* На последних строчках Маша наконец подняла глаза - не на струны, не на гитару, не в пустоту - а на неё. На Лауру. Прямо в глаза. Она пропевала строчки именно для неё - медленно, чеканя каждое слово, вкладывая в них всю боль, всю надежду, всю отчаянную нежность, которую копила внутри. Вибрация голоса смешивалась с вибрацией струн, создавая что-то цельное, неразрывное, как их судьбы, переплетённые в этом странном, невозможном танце. *Идём пить сидр, глядеть тебя красивую...* *Глядеть тебя, жалуясь...* Бой замедлился, аккорды стали тише, словно песня умирала, растворялась в воздухе, унося с собой последние звуки. Маша замерла с рукой на струнах, сделала последний, судорожный вздох - и на последнем глотке воздуха, почти шёпотом, как молитву, как признание, как самое страшное и самое важное слово в своей жизни, произнесла: - ...Расцвести бы... Она закончила. Бой стих. Струны замерли, только лёгкий, едва уловимый гул продолжал вибрировать в тишине, как эхо отдалённого колокола. В комнате было тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном падает снег - беззвучно, мягко, укрывая землю белым покрывалом. Никто не аплодировал. Никто не шевелился. Все замерли, очарованные, ошеломлённые, не в силах нарушить это хрупкое, почти священное молчание. -Ничего себе… -Вау… Комната резко взорвалась аплодисментами, восторженными возгласами… Маша тут же убрала ногу с поперечной планки Лауриного стула, отодвинулась, вжалась в спинку, не в силах продолжать играть, не в силах сидеть так близко, не в силах дышать одним воздухом с этой женщиной, по щеке которой - медленно, неудержимо, как слеза ангела - скатилась прозрачная капля. Луина. Она всё поняла. Всё осознала. Это признание - через песню, через струны, через дрожащий голос - было громче любых слов. Громче писем. Громче ночных разговоров. Это было здесь и сейчас, перед всеми, на грани безумия, на грани провала. И эта смелость - отчаянная, почти сумасшедшая - разбила вдребезги её броню, её маски, её «всё под контролем». *Расцвести бы...* - эхом отозвалось в её голове. *Расцвести бы нам обеим. Прямо здесь. Прямо сейчас. Посреди этой зимы, этого леса, этой бесконечной, холодной ночи.* -Извините, - прошептала Маша, и голос её дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Она встала, не глядя ни на кого, поставила гитару на место - бережно, почти благоговейно, как оружие, которое только что использовала в бою. Развернулась и, не оборачиваясь, не прощаясь, быстрым, почти бегом шагом направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Плечи её были напряжены, спина прямая, но в каждом шаге чувствовалась дрожь - та самая, которая бывает, когда вот-вот разрыдаешься. Таня смотрела ей вслед, открыв рот, и не знала, что делать - бежать за ней или остаться. Родители переглянулись и притихнули, недоумевая, что случилось. Марго прижала руку к сердцу. Алексей крякнул и почесал затылок. Елена сжала ладонь Тани под столом, чувствуя, как та вся напряглась, готовая сорваться с места и броситься за дочерью. Лаура осталась сидеть на месте. В её глазах - голубых, глубоких, как зимнее небо - было столько боли, столько отчаяния. -Я схожу, проверю, как она, - сказала мама, вставая, но Лаура неосознанно мотнула головой. Таня встала, не глядя на удивлённые лица, и медленно, но уверенно направилась к лестнице, туда, где исчезла подруга. В гостиной повисла тяжёлая, недоумённая тишина. А за окном всё так же бесшумно, всё так же мягко падал снег, заметая следы, стирая границы, обещая новое утро.

***

В гостиной, после того как шаги Маши и Тани затихли на лестнице, повисла та самая неловкая, тягучая тишина, которая бывает, когда все чувствуют, что что-то произошло, но никто не решается спросить. Свечи догорали, оплывая воском, ёлочные гирлянды мерцали в такт чьему-то нервному дыханию, а за окном всё так же беззвучно кружились снежинки, укрывая землю белым, чистым, обманчиво-спокойным покрывалом. Елена всё ещё чувствовала холод на руках - не от мороза, а от того напряжения, которое разлилось в воздухе, как чернила по воде. Она взяла бокал с шампанским, сделала маленький глоток и посмотрела на Машину маму с мягкой, ободряющей улыбкой. -У вас очень талантливая дочь, - сказала она, и в голосе её звучало искреннее восхищение, которое не могло быть наигранным. - Гимнастика, стихи, гитара... отличная учёба. Такая разносторонняя личность. Что же вы от нас ещё скрываете? - улыбнулась она, пытаясь разрядить обстановку. Татьяна ответила ей слабой улыбкой - благодарной, но рассеянной, потому что мысли её были на втором этаже, с дочерью. -Я согласен, - поддержал Алексей, кивая и одобрительно покачивая головой. -Очень красиво. Давно я не слышал такого... такого живого исполнения. Аж мурашки по коже. -И я, - подхватила Марго, прижимая руку к сердцу. -Голос такой проникновенный, будто она вложила в песню всю душу. Прямо до слёз. -Она три недели назад начала дома играть эту песню, - призналась Татьяна, и голос её чуть дрогнул. -По ночам. Я тихонько вставала, слышала - что-то тихое, печальное из её комнаты доносилось - она замолчала, потому что в горле встал ком. Марго, женщина опытная, много повидавшая на своём веку, прищурилась и, склонив голову к плечу, произнесла тихо, почти шёпотом, но так, что услышали все: -Видимо, не разделённая подростковая любовь, - подметила она, и слово это упало в тишину, как камень в стоячую воду - тяжело, неумолимо, расходясь кругами по всем присутствующим. У Лукиной от этих слов аж сердце кольнуло. Так сильно, остро, неожиданно, что она чуть не подавилась шампанским, которое как раз в этот момент подносила ко рту. Напиток попал не в то горло, она закашлялась - глухо, надрывно, прикрывая рот салфеткой и стараясь не привлекать внимания, но кашель всё равно вырвался наружу, грубый, сухой, будто кто-то сжал её горло невидимой рукой. -Лаура, - мама Маши обеспокоенно повернулась к ней, отвлекаясь от своих мыслей. -У Маши всё хорошо в лицее? Ты же её директор... может, какие проблемы с учёбой? Или с одноклассниками? Она в последнее время какая-то... замкнутая стала. Лаура вытерла губы салфеткой, сделала ещё глоток - уже осторожнее, маленькими глотками, как лекарство, - и только после этого смогла ответить. Голос её звучал ровно, слишком ровно, как у диктора на телевидении, который читает новости о чужой беде: -Нет, всё хорошо. Маша прилежная ученица, справляется с программой отлично. Это было мастерски, годы работы научили её скрывать правду за фразами, которые ничего не значат. Но сама она знала: проблемы были. И проблема эта - она сама. Сидит здесь, за этим столом, пьёт шампанское и делает вид, что ничего не случилось, хотя сердце до сих пор колотится где-то в горле, а на губах - привкус Машиных слёз, которых она ещё не пролила, но которые уже чувствовала заострённым нутром. Но договорить она не успела. Потому что в этот самый момент на лестнице послышались шаги - лёгкие, почти неслышные, но в тишине гостиной они прозвучали как выстрелы. Маша и Таня спустились вниз, держась за руки. Не демонстративно, нет - скорее поддерживая друг друга, как два солдата, которые только что вернулись с поля боя. Их не было всего пару минут. Всего несколько минут, которые растянулись в вечность для тех, кто остался внизу. Но вернулись они как ни в чём не бывало. На лицах - спокойные, даже весёлые улыбки. У Тани слегка покраснели глаза, но она усердно моргала, отводя подозрения. У Маши - ни слезинки, ни тени печали. Только неестественный румянец на щеках, который мог быть и от мороза, и от напряжения, и от того, что она только что, на балконе, стояла на грани, которую никто из присутствующих даже не мог себе представить. -Ты в порядке? - тихо, почти шёпотом, спросила мама, когда Маша подошла к столу и опустилась на своё место. -Да, мам, - Маша улыбнулась - той самой улыбкой, которую натянула, как маску, за секунду до того, как войти в гостиную. -Просто рука кольнула, испугалась, но всё хорошо. Правда, нет повода для волнения, мамочка. Она обняла мать - крепко, по-настоящему, прижимаясь щекой к её плечу, - и в этом объятии было столько нежности, столько благодарности, столько отчаянного «прости, что я тебе вру, но я не могу иначе», что Татьяна, которая не знала правды, только крепче прижала дочь к себе. Маша, всё ещё не разжимая объятий, подняла глаза и встретилась взглядом с Лаурой. Та сидела, всё ещё бледная, сжимая в руках бокал, и смотрела на неё так, будто видела призрака. Будто только что, в эти несколько минут, Маша умерла и воскресла, и Лаура не знала, радоваться ей или бояться. *Всё хорошо, - сказала Маша одними глазами. -Я в порядке. Я справилась.* Она поцеловала маму в щёку - звонко, по-детски, как целовала в детстве, когда приходила из школы с пятёркой и требовала похвалы, - и отстранилась. -Что у нас тут ещё из салатиков не опробованных осталось? - спросила она бодро, с вызовом, обводя взглядом стол. -Лаура Альбертовна, вы не подадите воооон тот, - протянула она. И этим вопросом - невинным, случайным, брошенным между делом - она опять выбила брюнетку из колеи. Лаура сглотнула, провела языком по пересохшим губам и, стараясь не смотреть на Машу слишком пристально, кивнула в сторону противоположного конца стола, где сидела Таня. -Рядом с Таней который, - подметила она, и в её голосе, несмотря на все усилия, прозвучала лёгкая, едва уловимая хрипотца. -Вон тот, в белой тарелочке. С грибами. -Таня, передай, пожалуйста! - Маша повернулась к подруге, которая до сих пор находилась в шоке - сидела, уставившись в одну точку, и механически крутила в пальцах салфетку, уже скрученную в тонкую, напряжённую трубочку. Таня вздрогнула, встрепенулась и, не говоря ни слова, передала салатницу Маше. Их взгляды встретились - на секунду, только на секунду, но в этой секунде было столько всего, что слова были не нужны. *Ты как? - спрашивали глаза Тани.* *Держусь, - отвечали глаза Маши.* В гостиной снова зазвучали голоса, зазвенели бокалы, кто-то включил музыку - тихую, фоновую, чтобы заглушить неловкость. Все делали вид, что ничего не произошло. Что Маша просто вышла подышать, что Лаура просто закашлялась, что песня была просто песней, а не криком души. Но тишина, которая осталась в уголках их сознания, была красноречивее любых слов. *5 минут назад* Балкон был маленьким, тесным, заваленным снегом, который намело через щели в перилах. Луна освещала его бледным, мертвенно-бледным светом, превращая сугробы в причудливые фигуры - то ли зверей, то ли людей, то ли демонов, пришедших из ночного леса. Маша стояла на краю. Не физическом - каменные перила были высокими и надёжными, - но на том, внутреннем моральном. Она вышла на балкон, потому что не могла больше дышать в душной, пропахшей шампанским и счастьем гостиной. Вышла, потому что стены давили, а потолок опускался всё ниже и ниже, угрожая раздавить. Вышла, потому что слезы - горячие, солёные, предательские - уже подступали к горлу, и их нужно было спрятать, заморозить, уничтожить, пока никто не увидел. Она не помнила, как оказалась у перил. Не помнила, как её ноги переступили через порог комнаты, как пальцы вцепились в холодный, шершавый камень. Она просто стояла, смотрела вниз, на снежную бездну, на чёрные силуэты деревьев, на далёкие огоньки соседних домиков - чужие, далёкие, ничего не значащие. Снег падал ей на лицо, на ресницы, на губы, таял и смешивался со слезами, которые она наконец позволила себе выпустить на волю. Тихие, беззвучные, как сама ночь, они катились по щекам, замерзали на ветру и превращались в ледяные дорожки. -Маша! Голос Тани прорвал тишину, как нож - ткань. Резко, больно, неожиданно. -Маша! НЕ ГЛУПИ! ОНА ТОГО НЕ СТОИТ! УЙДИ БЫСТРО ОТТУДА! ТРЕТЬЯКОВААА! Крик подруги был таким отчаянным, таким пронзительным, что Маша вздрогнула, как от удара током. Она опустила взгляд и только сейчас увидела - перила кончились. Дальше была только пустота. Только падение. Только снег и деревья внизу, такие далёкие, такие манящие своей тишиной. *Что я делаю? - пронеслось в голове. -Где я? Зачем я сюда пришла?* Она не хотела прыгать. Нет, никогда. Просто стояла слишком близко. Просто забыла, где граница. Просто в какой-то момент боль стала такой огромной, что перестала ощущать своё тело. На ней не было лица. Белое как полотно, бледнее снега, который кружился вокруг. Никаких эмоций - пустота, зияющая, бесконечная, как космос. Ничего. Только глаза - огромные, тёмные, полные ужаса перед тем, что она почти сделала, и перед тем, что чуть не случилось. Она аккуратно, очень аккуратно, чувствуя, как дрожат ноги и подгибаются колени, отступила назад. Таня держала её - вцепилась мёртвой хваткой, не отпускала, боялась, что Маша исчезнет, растает, как дым, если ослабит хватку. Придержала за талию, когда у той подкосились ноги, и крепко схватила за плечи, заставляя смотреть в глаза. Они смотрели друг на друга - две девчонки, которые прошли через ад и вернулись обратно. В глазах Тани - страх, злость, любовь, отчаяние. В глазах Маши - пустота, которая постепенно заполнялась слезами. -Не смей сейчас плакать, - сказала Таня строго, так строго, как никогда в жизни. Её голос дрожал, но в нём была сталь. -Не место и не время! У нас новая жизнь, ты поняла? Новая! Она крепко сжала Машины руки - так, что побелели костяшки, - будто хотела передать ей свою силу, своё тепло, свою волю к жизни. -Мы сейчас спустимся вниз, - продолжала Таня, чеканя каждое слово, как клятву. -И ты натянешь на лицо улыбку. Самую счастливую улыбку, какая у тебя есть. Никто ничего не должен заметить. Никто не должен знать. Ничего сейчас не произошло, ты меня слышишь? Она взяла Машу за предплечья и потрясла её - легонько, но настойчиво, как будто хотела вытрясти из неё всю ту тьму, что поселилась внутри. -Кивни, если поняла! - потребовала Таня. Маша кивнула. Медленно, как кукла, у которой кончился завод, но кивнула. В её глазах появилась искра - маленькая, слабая, но живая. Таня выдохнула - с облегчением, с болью, с любовью - и тут же обняла подругу. Крепко, по-настоящему, так, как обнимают самых родных, самых важных, самых нужных людей. -Какая же ты дура, Третьякова, - прошептала она в Машины волосы, и голос её сорвался, потому что слёзы всё-таки прорвались - тихие, беззвучные, как у Маши минуту назад. -Какая же ты дура... Они стояли на балконе, обнявшись, посреди снегопада, и луна освещала их бледным, призрачным светом. Две фигуры - две подруги по несчастью - держались друг за друга, потому что больше не за что было держаться. А внизу, в тёплой, пахнущей хвоей и мандаринами гостиной, звенели бокалы, смеялись взрослые, и никто не знал, что несколько минут назад чья-то жизнь висела на волоске, на краю каменных перил, на грани, которую переступать нельзя никому - ни в шутку, ни всерьёз.

***

В гостиной Маша уже сидела на своём месте, улыбалась, пробовала салат и шутила с родителями. Никто, даже проницательная Марго, даже наблюдательная Елена, не заметили ничего странного. Только Таня - её руки до сих пор дрожали, когда она наливала себе воду, - только Лаура - она смотрела на Машу так, будто видела её впервые, будто только сейчас поняла, как хрупка эта жизнь, как легко её потерять, как страшно осознавать, что ты почти стал причиной чужой боли. -Маша, - тихо сказала Лаура, когда остальные отвлеклись на очередную байку Алексея. -Ты в порядке? -Всё отлично, Лаура Альбертовна, - ответила Маша, и в её голосе было спокойствие, которого не было внутри. -Правда. Не волнуйтесь. Она взяла бокал с шампанским, сделала маленький глоток и почувствовала, как тёплая, пузырчатая жидкость растекается по телу, согревая, возвращая к жизни. *Новая жизнь*, - повторила она про себя Танины слова. - *Новая жизнь. С чистого листа. С этой минуты.* Она подняла глаза на ёлку, на сверкающую звезду на макушке, и загадала желание. Не то, которое написала на клочке бумаги под бой курантов. Другое. Простое. Человеческое. *Я хочу жить. По-настоящему. Не выживать - жить. Дышать полной грудью. Любить, даже если больно. Падать, даже если страшно. Вставать, даже если тяжело.* Снег за окном всё падал и падал, укрывая землю новым, чистым покрывалом. А в душе у Маши, где ещё минуту назад была чернота и пустота, начинал разгораться маленький, слабый, но такой живой огонёк надежды. *** В гостиной, где только что царило оживление и смех, снова наступила та особенная, почти гипнотическая тишина, которая бывает, когда все прислушиваются к чему-то очень важному. Свечи почти догорели, их пламя трепетало, отбрасывая на лица собравшихся мягкие золотистые тени, и казалось, что время замедлило свой бег, чтобы никто не пропустил ни одного мгновения этой удивительной ночи. -Таня, всё хорошо? - тихо спросила Елена. Её голос звучал мягко, почти шёпотом, как у человека, который боится спугнуть хрупкое равновесие. Она заметила, как побледнела Таня, как её пальцы дрожат, и как она избегает смотреть кому-либо в глаза. Таня кивнула - резко, отрывисто, как кукла, у которой дёргается ниточка. И под столом, там, где никто не мог видеть, её рука нашла бедро Елены. Она сжала его - сильно, почти до боли, вцепившись пальцами в мягкую ткань, как утопающий хватается за спасательный круг. Это было не прикосновение любовницы, не жест нежности - это был крик о помощи, беззвучный, отчаянный, который могла услышать только та, чьё бедро сейчас горело под её ладонью. *Я здесь. Я рядом. Я боюсь. Не отпускай меня.* Елена вздрогнула - не от боли, нет, от того напряжения, которое передалось через эти пальцы, через эту хватку, через эту немую мольбу. Она почувствовала, как Таня обрывисто дышит - неровно, часто, как после долгого бега или перед тем, как разрыдаться. Грудь её вздымалась, плечи напряглись, и каждый выдох был похож на сдерживаемый всхлип. *Что случилось там, наверху? - пронеслось в голове у Елены. -Что произошло за эти несколько минут, пока их не было?* Она не знала. Но её сердце - древнее, битое, но всё ещё способное любить - подсказывало: случилось что-то страшное. Что-то, о чем Таня ни за что не расскажет при всех. Что-то, что заставило её побледнеть как полотно и вцепиться в чужое бедро, как в последнюю надежду. Елена осторожно, боясь сделать резкое движение, положила свою руку поверх Таниной. Её ладонь - тёплая, мягкая, успокаивающая - накрыла холодные, дрожащие пальцы. Она не сжала, не погладила, просто держала - как держат испуганного зверька, чтобы тот не вырвался и не натворил глупостей. -Давайте танцевать! - неожиданно громко, звонко, почти радостно предложила Марго, вставая из-за стола и отряхивая невидимые крошки с платья. Её лицо сияло, глаза блестели после шампанского, и она вся светилась той особенной, предновогодней энергией, которая требовала движения, музыки и веселья. -Да! - поддержал её Владимир, хлопая в ладоши. -Давно пора! А то мы расселись, как на совещании! Живо, живо, двигаемся! -Я за! - подхватил Алексей, но тут же поморщился, приложив руку к ушибленному глазу. -Только осторожно, чтобы я ещё и вторым не прилетел! Все засмеялись, задвигали стульями, начали вставать из-за стола. Марго уже тянула мужа за руку в центр гостиной, Владимир что-то искал в телефоне - вероятно, музыкальный плейлист. Но Таня и Елена остались сидеть. Они не поддержали общий порыв, не встали, не задвинули стулья. Они просто сидели, прикованные друг к другу невидимой цепью, и никто, кроме, может быть, Лауры, не заметил этого. -Таня, - Елена наклонилась ближе, почти касаясь губами уха, и голос её стал ещё тише, ещё настойчивее. -Что случилось? Скажи мне. Пожалуйста. На тебе лица нет, - голос давал трещину. Но Таня не ответила. Она только сжала бедро Елены ещё сильнее, до хруста в пальцах, и резко выдохнула - так, будто пыталась вытолкнуть из себя что-то тяжёлое, неподъемное, что застряло в груди и не давало дышать. -Пойдёмте тоже танцевать, - сказала она вдруг, и в голосе её прозвучала сталь - та самая, которой она минуту назад заряжала Машу на балконе. -Нельзя выделяться. Она встала, потянув Елену за собой, и та подчинилась - нехотя, с опаской, но подчинилась. Они вышли в центр гостиной, где уже начали двигаться первые пары - неуклюже, смешно, но искренне, потому что новогодняя ночь не требует профессионализма, она требует души. А Маша… Маша сидела на своём месте, уставившись в одну точку. В голове у неё был сплошной туман - густой, вязкий, как кисель, в котором тонули все мысли, все чувства, все звуки окружающего мира. Она слышала музыку, но не различала мелодий. Видела танцующих, но не узнавала лиц. Чувствовала, как кто-то касается её плеча, но не понимала, кто и зачем. Осознание того, что она чуть не прыгнула - не с перил, нет, с обрыва, разверзнувшегося у неё внутри, - пришло только тогда, когда прошло три песни. Три долгих, тягучих песни, под которые другие танцевали, смеялись, жили. А она сидела, как статуя, и переваривала ужас того, что почти сделала. Она подняла глаза и увидела Лукину. Та стояла у окна вместе с её мамой, - и они о чём-то тихо разговаривали. Лаура улыбалась - вежливо, спокойно, той самой своей дежурной улыбкой, которая ничего не значила. Машина мама что-то говорила, жестикулировала, иногда бросала взгляд на дочь, и в этом взгляде было беспокойство, которое она пыталась скрыть. Лукина не обращала никакого внимания на Машу. Вообще никакого. Как будто её не существовало. Как будто песни не было. Как будто поцелуя в спальне не случалось. Как будто слезы на щеке - выдумка, морок, новогоднее наваждение. Но это было не так. Сейчас - в этом разговоре, в этом тихом, почти интимном разговоре двух бывших одноклассниц, двух подруг, двух женщин, которых связывало нечто большее, чем просто дружба, - именно Маша была фигурантом. Именно о ней шёл разговор. Именно её судьба, её состояние, её странное поведение обсуждалось шёпотом, чтобы никто не услышал. -Лаура, - говорила Татьяна, поправляя край платья и бросая быстрый взгляд на танцующих, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. -У неё точно всё хорошо? Она в последнее время сама не своя. Даже разочаровалась в учёбе, хотя у неё всегда была цель - получить красный диплом. Мы её никогда и не заставляли, она сама хотела. А теперь... Она замолчала, прикусила губу. -И Вова ещё с этой гитарой, - добавила она, и в голосе её послышалась боль. -Подумал же, что это хорошая идея - попросить её сыграть. Не знал, конечно, чем это обернётся. Но теперь... теперь она сидит как в воду опущенная. Лаура слушала, не перебивая, и лицо её оставалось непроницаемым - как у человека, который привык носить маску даже в самые тяжёлые моменты. Но внутри у неё всё кипело. Шампанское ударило в голову, смешиваясь с чувством вины, со страхом, с отчаянием, которое она пыталась спрятать под слоем вежливой улыбки. -По учёбе всё хорошо, - ответила она наконец, и голос её прозвучал глухо, как будто она говорила сквозь вату. -А в остальном... это же не моё дело. Я её директор, а не психолог. -Как думаешь, - Татьяна посмотрела ей прямо в глаза, и взгляд её был острым, как лезвие, -она поняла, почему ты сегодня здесь? Лаура отвела взгляд. Посмотрела в окно, где кружились снежинки, на гирлянды, мерцающие в темноте, куда угодно, только не на Таню, которая смотрела на неё с такой надеждой и такой болью, что сердце разрывалось. -Даже я тебе не отвечу на этот вопрос, - сказала она тихо, почти шёпотом. -У тебя чересчур смышлёная дочь. Она давно всё поняла. И про то, что мы одноклассницы, и про то, что между нами когда-то было. И про то, почему я здесь. -Я её мама... Она сказала это так, будто убеждала Лауру, что можно просто взять и забыть. Что можно смотреть на человека, который когда-то любил до беспамятства.

***

- Если любишь, то простишь мне измену! - выкрикнула она вдруг, и голос её сорвался на крик - отчаянный, надрывный, полный боли и страха. -Это на сколько сильно ты любила, что аж изменила? - спокойным тихий голос разбил тишину комнаты.

***

Внизу, в гостиной, пока остальные танцевали и веселились, Татьяна и Лаура продолжали стоять у окна - там же, где разговаривали несколько минут назад, но теперь их разговор принял совсем другой, более опасный оборот. -Наше прошлое не должно её коснуться, - сказала Татьяна, и голос её был тихим, почти умоляющим. Это была не просьба. Это был крик о помощи. Мольба матери, которая боится за своё дитя больше, чем за себя. Лаура смотрела на неё долго, пристально, и в её голубых глазах, обычно таких холодных и непроницаемых, сейчас плескалась такая боль, что Татьяна на секунду испугалась. -Хочешь сделать из меня дьявола? - усмехнулась Лаура, но в этой усмешке не было веселья - только горечь. -Не переживай, она и так знает, кто я. Я никогда не притворялась святой. Она сделала паузу, подбирая слова, каждое из которых давалось ей с невероятным трудом, потому что внутри всё горело, разрывалось, кричало от боли, которую она так старательно прятала за маской равнодушия. -И зная твою дочь, - продолжила она уже тише, почти шёпотом, - если она захочет, то сама узнает правду. Поверь, ей это не интересно. У неё своя жизнь, свои тайны, свои драмы. Можешь выдохнуть. Статус хорошей ещё твой. Я не претендую. Она скрывала свою боль. Она не должна была показать, что ей больно до сих пор - спустя столько лет, после стольких обид, после того, как Татьяна выбрала не её, а Владимира, семью, обычную жизнь. Да, прошлое. Чёртово прошлое, которое никак не хотело оставаться в прошлом. Каждое сказанное слово далось Лауре тяжело - как будто она не говорила, а выплёвывала куски собственного сердца, разбитого вдребезги ещё тогда, когда они обе были молодыми, глупыми и верили, что любовь победит всё. -Лучше уж пусть Маша думает, что во всём виновата я, - закончила Лаура, и голос её дрогнул в самом конце, но она быстро взяла себя в руки. -И никогда не узнает, что тогда произошло. Татьяна открыла рот, чтобы что-то сказать - возразить, объяснить, извиниться, - но не успела. Потому что в этот момент в комнату, раздвигая танцующие пары, подошёл Владимир, с двумя бокалами шампанского в руках и с улыбкой на лице. -Девочки, может, ещё по бокальчику? - спросил он, протягивая им бокалы. -А то я смотрю, вы тут загрустили, а на дворе - Новый год! Не положено! Он улыбался, он был счастлив, он ничего не знал - ни о прошлом этих двух женщин, ни о том, какой разговор прервал своим появлением. Лаура взяла бокал. Посмотрела на золотистую, пузырчатую жидкость, на игру света в хрустале, на своё отражение в стекле - бледное, растерянное, чужое. -Ну что? - сказала она, поднимая бокал и глядя прямо в глаза Татьяне - только на неё, будто Владимира не существовало, будто они снова были одни, в той самой, другой жизни, где всё было возможно. -За новый год. И за нас. Звук хрусталя - тонкий, печальный, как прощальный аккорд - разнёсся по комнате. Лаура залпом выпила шампанское, не чувствуя вкуса, не чувствуя ничего, кроме жжения в горле и пустоты в груди. Вернула бокал Владимиру, не глядя, не сказав больше ни слова, вышла танцевать. Оставила Таню одну. С теми словами, которые как лезвие прошли насквозь - остро, неожиданно, смертельно. «Лучше уж пусть Маша думает, что во всём виновата я». Эти слова резали, кромсали, вырывали куски из сердца, которое и так было в кровоточащих ранах. Татьяна смотрела вслед Лауре, и в глазах её стояли слёзы - те самые, которые она не могла пролить при муже, при гостях, при дочери. -Я вас прервал? - спросил Владимир, обнимая жену за плечи и притягивая к себе. Он чувствовал, что что-то не так, но не понимал - что. -Нет, - Татьяна быстро взяла себя в руки, улыбнулась той самой улыбкой, которая ничего не значила, и поцеловала мужа в щёку. -Всё хорошо. Просто прошлое вспомнили. Она сказала это так, будто убеждала не столько его, сколько себя. -Тогда идём, - потянул Владимир жену в круг танцующих, и та пошла - покорно, как на эшафот, с улыбкой на лице и с болью в душе.

***

Кажется, шок девочек наконец-то прошёл. По крайней мере, внешне. Маша и Таня вовсю жгли бенгальские огни - держали их в вытянутых руках, кружились, смеялись, и их смех, звонкий, почти истерический, разлетался по комнате, как осколки разбитого стекла. Серебряные искры падали на пол, на скатерть, на волосы, превращая девушек в фей - прекрасных, нереальных, почти призрачных. Родители потихоньку убирали стол. Марго собирала тарелки, Алексей вытирал стол, Владимир выносил пустые бутылки на кухню. Татьяна, всё ещё бледная, но уже взявшая себя в руки, помогала им, двигаясь механически, как заведённая кукла. Елена, которая всё это время была в гуще событий - танцевала, смеялась, подливала шампанское, - заметила, как Лаура отошла к столу и застыла. Она подошла ближе, остановилась рядом, и, не глядя на подругу, тихо спросила: -Ты знаешь, что произошло у девочек, пока их не было? Лаура не обернулась. Её лицо - бледное, усталое, с красными глазами, которые она так старательно прятала. -А что-то произошло? - ответила она вопросом на вопрос, и голос её был равнодушным, как у человека, которому всё равно. Она убирала тарелки со стола - по одной, аккуратно, складывая их в стопку. Её руки не дрожали, движения были точными, механическими - как у робота, который выполняет программу. -Лукина! - голос Елены стал жёстче, почти как у начальника, который разговаривает с провинившимся подчинённым. -Оставь эти свои принципы в лицее и для лицеистов! Ответь на вопрос, чёрт возьми! Она схватила Лауру за руку, заставляя обернуться, и в её глазах, карих, тёплых, обычно таких мягких, сейчас горел огонь - тот самый, который появляется, когда человек устал от недомолвок и требует правды. Лаура выдержала её взгляд - долго, тяжело, почти вызывающе. А потом неожиданно улыбнулась - горько, насмешливо, опасно. -А что ты хочешь услышать? - спросила она, и голос её стал низким, вибрирующим, как струна перед тем, как лопнуть. -Знаю ли я, что она страдает? Да, знаю. Что песню для меня пела? Тоже знаю. Что я ничего не могу ей сказать - тоже знаю. И что с этим делать - тоже не знаю. Тебя устраивает такой ответ? Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь они стояли почти вплотную - две женщины, две подруги, две коллеги, которые когда-то делили на двоих одну постель. -А ты, - продолжила Лаура, и голос её стал ещё тише, ещё опаснее, -рассказала Тане, что уходишь от мужа? Или ты уже не уходишь? Это был удар. Точный, выверенный, жестокий. Елена вздрогнула, как от пощёчины, и отшатнулась - физически, всем телом, будто Лаура ударила её не словом, а рукой. Она развернулась, забрала со стола оставшиеся тарелки - дрожащими руками, едва не роняя - и быстро, почти бегом, направилась на кухню, оставив Лауру одну. Ту самую, стоявшую посреди гостиной, под мерцающими гирляндами, среди осколков чужого счастья и собственной разбитой души.

***

Постепенно все разошлись по своим комнатам. Усталость навалилась на каждого - тяжёлая, сладкая, та, которая бывает только после долгого праздника, полного эмоций, танцев, разговоров и не высказанных слов. Время уже перевалило за пять утра, за окном серело хмурое, предрассветное небо, и снегопад наконец стих, укрыв землю толстым, пушистым одеялом. В доме воцарилась та особенная тишина, которая бывает только под утро, когда даже стены устают от шума и начинают дышать ровно, глубоко, как спящие люди. Маша сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на гору подарков, разложенных на туалетном столике и на кресле. В комнате горел только ночник - маленький, керамический, в виде ёлочки, который отбрасывал на стены мягкие зелёные блики. Гирлянды на окне тихо мерцали, переключаясь с одного цвета на другой, и это мерцание успокаивало, навевало дремоту, но Маша не спала. Она всё прокручивала в голове события этой ночи и никак не удавалось собрать мысли в кучу. В дверь тихо постучали - три коротких, условных стука, которые они с Таней придумали ещё в школе, чтобы различать «своих» и «чужих». -Ну ты как? - спросила Таня, проскальзывая в комнату и тут же закрывая за собой дверь. Она подошла к кровати, села рядом, и в её глазах, ещё красных после выпитого шампанского и непролитых слёз, было столько тепла, столько беспокойства, столько любви, что у Маши защипало в горле. -Прости меня, пожалуйста, - выдохнула Маша, и голос её дрогнул. - Я не знаю, что на меня нашло. Честно. Я не хотела... я не планировала... просто на секунду всё перестало иметь значение.Зачем всё это? Таня слушала, не перебивая, и только крепче сжала Машину руку, переплетая их пальцы. Её ладонь была тёплой, сухой, надёжной - как маяк в бушующем море. -И спасибо тебе, - продолжила Маша, и слёзы уже текли по её щекам - тихие, долгожданные, очищающие. -Спасибо, что ты рядом... Таня помолчала секунду, потом улыбнулась - той самой своей улыбкой, в которой смешались и грусть, и облегчение, и надежда. -Тогда новый год удался? - спросила она, и в голосе её прозвучала та лёгкость, которая появляется, когда самый страшный момент уже позади. Маша вытерла слёзы тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и вдруг тоже улыбнулась - робко, неуверенно, но искренне. -Ещё как, - сказала она, обводя взглядом подарки, разложенные по комнате. -Столько всего надарили, глаза разбегаются, с чего начать. Телефон новый, украшения, книги... Я даже не ожидала, честно. -Начни с моего подарка, - Таня подмигнула и кивнула на маленькую коробочку, перевязанную серебряной ленточкой, которая лежала на прикроватной тумбочке. -Я, между прочим, выбирала его три недели. Три. Недели. Ты представляешь, сколько всего я пересмотрела? Маша протянула руку к подарку, но в этот момент в дверь снова постучали - на этот раз громче, увереннее, по-взрослому. -Войдите, - сказала Маша, но не громко, почти шёпотом, потому что кто-то уже мог спать, а звуки в этом доме разносились с удивительной отчётливостью. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула мама - в мягком махровом халате, с распущенными волосами, без грамма косметики на лице, и от этого она выглядела моложе, уязвимее, совсем не похожей на ту строгую, собранную женщину, которая ещё пару часов назад командовала застольем. -Вы решили подарки посмотреть? - спросила она, входя в комнату и прикрывая за собой дверь. В её голосе не было осуждения - только мягкое, почти материнское любопытство. Она села на краешек кровати и посмотрела на девочек с той особенной теплотой, которая бывает только у мам, которые уже устали, но всё равно не могут уйти спать, пока не убедятся, что с их детьми всё в порядке. -Эм... да, - тут же ответила Таня, потому что Маша почему-то растерялась и только открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. -Столько всего нам надарили, хочется всё посмотреть. И выбрать, с чего начать. Очень волнительный момент, знаете ли. Татьяна улыбнулась - мягко, чуть устало - и покачала головой. -Я пришла пожелать спокойной ночи. Долго не засиживайтесь, девочки. Уже почти утро, скоро рассвет, и если вы не ляжете спать, то завтра - то есть уже сегодня - будете ходить как сомнамбулы. Она наклонилась и поцеловала дочь в макушку - долгим, нежным, материнским поцелуем, в котором было столько всего: и любовь, и прощение, и надежда, и страх. Потом повернулась к Тане и так же поцеловала её в макушку - тепло, по-родственному, как будто Таня была её второй дочерью. -Спокойной ночи, - ответили они хором, но чуть громче, чем планировалось, и их голоса разнеслись по тихому дому, как колокольчики на утреннем ветру. -Тихо вы! - засмеялась Татьяна, прикладывая палец к губам. -Весь дом перебудите! Половина гостей уже спит, а вы тут концерты устраиваете! Девочки тут же закрыли рты ладошками, глаза их смеялись, плечи тряслись от с трудом сдерживаемого хохота, и на секунду - только на одну короткую, драгоценную секунду - все тревоги, все страхи, вся боль этой ночи отступили, оставив место простому, человеческому, живому веселью. Татьяна вышла, тихо притворив за собой дверь, и комната снова погрузилась в полумрак, освещаемый только мерцанием гирлянд и зелёным светом ночника. Маша, наконец, взяла в руки маленькую коробочку, которую протянула Таня. Серебряная ленточка легко развязалась, крафтовая бумага хрустнула, и на свет появился изящный, тонкой работы браслет - из медицинской стали, с гравировкой на внутренней стороне: «Сестра по духу. Навсегда». -Тань... - выдохнула Маша, и голос её снова дрогнул. -Шикарный подарок. Спасибо. Правда. Я... я даже не знаю, что сказать. -А ничего и не надо говорить, - Таня улыбнулась, но в уголках её глаз блеснули слёзы - счастливые, очищающие. - Ты просто носи его и помни: что бы ни случилось, у тебя есть я. Всегда. Маша надела браслет на запястье - он засверкал в свете ночника, переливаясь серебром, и вдруг Танин взгляд упал на шарфик, небрежно брошенный на спинку стула - нежно-розовый, с логотипом Dior, вышитым золотом. -Оооо, - протянула Таня, прищурившись и улыбнувшись той самой своей лукавой улыбкой: - Дай угадаю. Это Лены? Подарочек? Маша кивнула, и они обе тихо залились смехом - приглушённым, сдавленным, похожим на то хихиканье, которым они обменивались на уроках, когда учительница отворачивалась к доске. Любительница шарфиков подарила шарфик. Что тут ещё можно было ожидать? -Ты подарила подарок уже ей? - спросила Маша, вытирая слёзы смеха. -Да, - Таня кивнула, и её лицо на секунду стало серьёзным. -Как только разошлись все по комнатам. Забежала на минутку, сказала «С Новым годом», вручила коробку и сразу ушла. Чтобы не... не начинать разговоров, понимаешь? Не сейчас. -А ты? - спросила Таня, но тут же нахмурилась, понимая, что сболтнула лишнего. Потому что они обе знали: у Маши с Лаурой всё сложнее, всё запутаннее, всё больнее. Маша помолчала секунду, потом вздохнула и посмотрела в окно, где уже брезжил рассвет - бледный, молочный, с примесью сиреневого. -Подарила… - сказала она тихо. -Это сложно сказать. Написала письмо - долго, мучительно, переписывала раз десять, рвала, начинала заново... В итоге оставила на тумбочке, пока она в душе была. Просто подошла, положила и ушла. Как то всё сложно, чтобы сейчас с ней лично разговаривать. Я не готова. Пока не готова. Таня молчала, только крепче сжала подругу за плечо. -Влипли по полной, - сказала она наконец, и в голосе её была и грусть, и нежность, и понимание. -Ты - в свою Лукину, я - в свою Елену. И никто из нас не знает, чем это кончится. Она посмотрела на часы - стрелки показывали без пятнадцати шесть. -Моя уже уснула, небось, - вздохнула Таня. -Пока я тут с тобой прохлаждаюсь, она видит десятые сны. -Так иди к ней! - Маша чуть ли не спихнула подругу с кровати, улыбаясь во весь рот. -Что ты тут со мной сидишь? Хоть полчаса, но вместе. Утром - всё будет по-другому, а сейчас - праздник, можно всё. -Уверена? - Таня уже встала, но всё ещё колебалась, переминаясь с ноги на ногу. -Иди уже! - засмеялась Маша, подталкивая её к двери. -Иди, пока я не передумала и не заставила тебя сидеть со мной! -Лучшая! - Таня развернулась, чмокнула подругу в щёку - быстро, по-сестрински, как целовала её тысячу раз до этого, - и тут же вылетела из комнаты, притворив за собой дверь. Маша осталась одна. Она сидела на кровати, обняв колени, и слушала, как затихают в коридоре Танины шаги. *Письмо, - подумала Маша. - Прочитает ли она его сегодня? Завтра* Коридор второго этажа был погружён в полумрак - только тусклый ночник у лестницы отбрасывал бледный жёлтый свет на деревянные панели стен и пушистый ковёр, в котором тонули шаги. Таня, выскочив из Машиной комнаты, даже не задумалась о том, чтобы зайти к себе. Ноги сами понесли её дальше по коридору, туда, где в конце, у самого окна, была комната Елены. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но внутри горело то самое, нетерпеливое, почти болезненное желание - просто быть рядом, просто коснуться, просто убедиться, что эта ночь не приснилась, что Елена здесь, что они есть друг у друга. Она свернула за угол - и чуть лбом не столкнулась с Лукиной. Тёмный силуэт возник из полумрака неожиданно, как привидение, и Таня замерла, втянув голову в плечи, как нашкодивший котёнок, которого поймали на месте преступления. -Ой! - выдохнула она, прижимая руку к груди, где сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из рёбер. -Извините, я не... Лукина стояла перед ней - в длинном шёлковом халате тёмно-синего цвета, с распущенными волосами, которые волнами падали на плечи, и без капли макияжа. В этом приглушённом, предрассветном свете она выглядела совсем иначе, чем днём - моложе, уязвимее, почти обычной женщиной, а не железным директором, перед которым трепещут лицеисты. -Таня, - произнесла Лаура, и в её голосе не было злости - только лёгкое, почти усталое удивление. Бровь её приподнялась, но уголки губ чуть дрогнули, выдавая не то насмешку, не то понимание. -Простите, Лаура Альбертовна, - затараторила Таня, чувствуя, как щёки заливаются краской. -Я правда не хотела... я просто... я, пожалуй, пойду. К себе. Спать. Прямо сейчас. Она сделала шаг назад, собираясь развернуться и сбежать, спрятаться в своей комнате, под одеяло, и не выходить оттуда как минимум до обеда, но Лукина покачала головой - медленно, с лёгкой, едва заметной усмешкой. -Голубки, - сказала она тихо, и в этом слове, брошенном в полумраке коридора, было столько нежности, столько снисходительной, почти материнской ласки, что Таня на секунду растерялась. Лаура обошла девушку - плавно, бесшумно, как тень, - и медленно направилась к своей комнате, оставив после себя лёгкий шлейф парфюма, тот самый, горьковато-сладкий, который Таня уже научилась узнавать за эту ночь. -Что? - Таня пожала плечами, провожая её взглядом, и повернулась к приоткрытой двери Елениной комнаты, откуда на неё смотрели смеющиеся карие глаза и слышался тихий, сдерживаемый смех. -Что встала? - прошептала Елена, махнув рукой. -Иди уже сюда. Только дверь на замок закрой. Не хватало ещё, чтобы нас кто-то застукал. Она тихо засмеялась - тем самым своим, грудным, чуть охрипшим после шампанского смехом, от которого у Тани подкашивались колени. Таня скользнула в комнату, бесшумно притворила дверь и повернула ключ в замке - щелчок прозвучал в тишине громко, как выстрел, но никто не проснулся. -Иди ко мне, - сказала Елена, стоя у кровати в мягком бежевом халате, и протянула руки. -Идём. Пока я не передумала. Таня шагнула в её объятия - и весь мир перестал существовать. Лукина вернулась в свою комнату и замерла на пороге. Что-то было не так. Что-то изменилось, пока её не было. Воздух стал другим - более тёплым, более живым, как будто кто-то невидимый вошёл сюда до неё и наполнил комнату чем-то важным, почти священным. Она перевела взгляд на тумбочку - и сердце её пропустило удар. Там, на полированной деревянной поверхности, где ещё час назад ничего не было, лежал небольшой крафтовый пакет, перевязанный белой ленточкой - той самой, которую Маша сберегла для чего-то особенного. Рядом с пакетом аккуратно, ровно, как на экзаменационном листе, лежал сложенный втрое лист бумаги - плотной, чуть шершавой, с золотым тиснением по краям. Тот самый лист, который Маша держала в руках, когда писала, переписывала, рвала и писала снова. Лаура медленно, словно боясь спугнуть чьё-то присутствие, подошла к тумбочке. Села на край кровати, провела пальцами по крафтовой бумаге - шершавой, живой, тёплой, - и закрыла глаза. -Маша... - выдохнула она, и в этом одном слове было столько всего: и благодарность, и боль, и надежда, и страх, и то самое, щемящее, почти материнское умиление, которое она не позволяла себе чувствовать - никогда. Она взяла письмо. Пальцы её - длинные, изящные, с аккуратным маникюром - дрожали, когда она разворачивала лист, разглаживая сгибы. На секунду ей показалось, что она снова в школе, на уроке литературы, и учительница раздаёт тетради с сочинениями, и сердце колотится в ожидании оценки - пятёрки или двойки, жизни или смерти. Но это было не сочинение. Это была жизнь. Самая настоящая, неподдельная, написанная неровным, торопливым, Машиным почерком - с завитушками, с разным наклоном букв, с кляксами там, где, наверное, капали слёзы. *Я почему-то думала, - начала читать Лаура, и голос в её голове звучал Машиными интонациями - звонкими, немного торопливыми, с характерной хрипотцой, - что вы первым делом начнёте с письма, а потом уже посмотрите подарок.* Лаура усмехнулась. *Я поздравляю вас с Новым годом!* - читала она дальше. *Хочу пожелать вам больше тепла в жизни, больше улыбок. У вас глаза переливаются из синего в небесно-голубой, иногда в цвет тиффани, когда вы улыбаетесь. Вы даже не представляете, как это красиво. Как вы красивы, когда забываете о своей должности, о своих масках, о том, что вы «директор» и должны быть серьёзной.* Лаура почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сглотнула - тяжело, с усилием, - но ком не исчез. Он сидел там, мешая дышать, мешая читать, мешая думать. *Хочу, чтобы вы жили настоящим, брали выходные, чтобы отдохнуть, погулять в парке с чашкой кокосового латте и булочкой с корицей. Я много раз замечала, как вы смотрите на неё. Стоите, смотрите, вздыхаете - и проходите мимо. Почему вы себе в ней отказываете?* Лаура провела пальцем по строчкам, чувствуя подушечками неровности бумаги - следы от ручки, которая давила слишком сильно, когда Маша писала эти слова. В комнате тихо, только часы тикают на стене, а за окном падает снег, и она, Лаура, где-то рядом - в душе, в другой комнате, в другой жизни, - и не знает, что для неё сейчас пишут самые важные слова в этой ночи. *Ещё хочу вам сказать: спасибо за помощь, за полезные занятия, за вашу заботу. Я до сих пор волнуюсь за ваше сердце. Надеюсь, что вы сходите к врачу. Заставить я вас не могу, вы же у нас главная, но зато могу сейчас написать.* Сердце - то самое, больное, которое так волновало Машу, - резко кольнуло. Лаура прижала руку к груди, туда, где под рёбрами что-то сжалось, заныло, забилось чаще. *Хочу, чтобы ваше загаданное желание, которое вы загадали несколько часов назад под бой курантов, сбылось* Лаура перевела дыхание. Но она не могла оторваться от письма. Оно жгло пальцы, жгло душу, жгло ту самую, давно забытую, почти атрофировавшуюся способность чувствовать, которую Маша - эта белокурая, смешная, такая взрослая и такая ребёнок одновременно - каким-то чудом заставила проснуться. *Помните вы или нет, но ваше прошлое - это ваше прошлое. Оно меня не касается. Я не имею права его судить или обесценивать. Я вообще не имею права лезть в вашу жизнь, но... но я очень за вас переживаю. И поэтому хочу сказать: что бы там ни было - за углом, вчера, много лет назад, - я не думаю о вас плохо.Я вижу вас сейчас. Такую, какая вы есть.* Строчки плыли перед глазами. Лаура моргнула - раз, другой, третий, - но сдерживая подступающие слёзы. Она не плакала много лет. Даже на похоронах матери. Даже когда рушились планы, надежды, иллюзии. А тут - письмо от девчонки, которую она должна была бы держать на расстоянии, которую должна была бы не замечать, которую должна была бы забыть. *Вы заслуживаете быть счастливой - по-настоящему, не для галочки, не для отчёта. А просто - счастливой. С кем-то, кто будет смотреть на вас и видеть не директора, не начальника, не железную леди, а просто женщину с усталыми глазами и большим сердцем, которое вы так тщательно прячете. Берегите себя, Лаура Альбертовна. Будьте наконец-то счастливой.* *С Новым годом.* *М.»* В груди что-то резко кольнуло - остро, пронзительно, как игла, которую вонзили в самое сердце. Она прижала письмо к губам, к щеке, к груди - туда, где под рёбрами билось то самое, больное, которое вдруг, вопреки всем прогнозам и диагнозам, забилось сильнее и ровнее - от одного присутствия этой девчонки в её жизни. Лаура сидела на краю кровати, сжимая в руках письмо, и смотрела на крафтовый пакет, перевязанный белой ленточкой. Внутри лежал подарок - она чувствовала его тяжесть, его тепло, его обещание. Решение предстояло принять только ей. Только Лауре. Никто не мог за неё ответить на вопрос, который всю ночь стучал в висках: *Что дальше?* Она подошла к окну, раздвинула шторы, надеясь увидеть ответы. -Что дальше? - прошептала Лаура в темноту, глядя на своё отражение в стекле - бледное, растерянное, с мокрыми от слёз щеками и горящими глазами. Ответа не было. Только письмо в руках, только крафтовый пакет на тумбочке, только где-то в соседней комнате - лёгкий девичий смех, такой живой, такой настоящий, такой... нужный. Лаура закрыла глаза, прижала письмо к груди и сделала первый шаг - не в завтра, нет. В себя. Туда, где много лет никто не стучался.

***

Маша взяла книгу в руки - та была тяжёлой, увесистой, пахнущей типографской краской и чуть-чуть - тем самым парфюмом, горьковато-сладким, который навсегда теперь будет ассоциироваться у неё с Лаурой. Провела пальцами по обложке, по золотым буквам, по шершавому краю страниц. *Открой*, - шепнул внутренний голос. - *Открой, не бойся. Чего ты боишься? Хуже уже не будет.* Она открыла. Письмо лежало между страницами - аккуратно сложенный втрое лист плотной, чуть шероховатой бумаги, который выпал на колени, как только книга раскрылась. Маша замерла, глядя на него. Белый прямоугольник на тёмно-синей ткани её пижамных штанов. Самый обычный лист бумаги. И самый необычный в её жизни. Она поднесла его к лицу. Вдохнула. Да. Тот самый запах, парфюм - тонкий, сложный, с нотками табака, кожи и чего-то древесного, тёплого, почти домашнего. Как будто сама Лаура стояла рядом, дышала ей в макушку, обнимала сзади. Маша закрыла глаза на секунду, позволяя себе эту маленькую, украденную у реальности иллюзию, а потом развернула лист. Почерк был красивым, выверенным - каллиграфические буквы с лёгким наклоном вправо, без помарок, без исправлений. Таким почерком пишут документы, приказы, важные деловые письма. И слова в этом письме были выверенными, как параграфы закона. *«Малышка, - прочитала Маша, и сердце её пропустило удар, потому что «малышка» - это было то самое, личное, то, что Лаура прошептала ей на улице, обнимая под салютом. - Поздравляю тебя с Новым годом! Я долго думала, что подарить такому милому ангелочку, как ты…»* Маша замерла на секунду, ожидая продолжения. Но строчка обрывалась. И дальше - что-то другое. Она перечитала: *…(загляни в тумбочку)* Всё. Больше ни слова. Ни объяснений. Ничего. Только инструкция - посмотреть подарок. Как будто она не человек, которому открыли душу, а ребёнок, которому сказали: «Иди, там конфетка». Мария тут же отложила письмо, не веря своим глазам. Ещё раз перечитала - нет, не показалось. Два коротких предложения. Точка. Конец. Она отложила лист на кровать, соскочила с кровати и почти бегом бросилась к тумбочке - деревянной, старой, с резными ножками, которая стояла в углу комнаты у окна. Дёрнула за ручку. Ящик поддался не сразу - заскрипел, заскрежетал, как будто не открывался много лет, - но наконец поддался. Внутри, на белой салфетке, лежала вельветовая коробочка - маленькая, бархатистая, тёмно-синяя, с золотым замочком, который щёлкнул, когда Маша нажала на него дрожащими пальцами. Крышка откинулась. Тонкая золотая нить, почти невесомая, на которой кружились в хороводе маленькие ангелочки - выточенные из золота, с крошечными крылышками и нимбами. Каждый был уникальным - один держал в руках звезду, другой - свечу, третий - скрипку, четвёртый - книгу. Они переливались в бледном утреннем свете, бросая на стены крошечные, едва заметные блики. Маша осторожно, кончиками пальцев, взяла цепь. Он был лёгким - как обещание, как надежда, как первый снег. Она провела пальцем по каждому ангелочку, чувствуя подушечкой гладкий, тёплый металл. -Ангелочки, - прошептала она, и в голосе её звучала нежность, смешанная с горечью. Она улыбнулась - грустно, одними уголками губ, - и ещё раз перечитала письмо. Всё тот же короткий текст. Ни строчки больше. Первое, о чём подумала Маша - возможно, Лаура просто не успела дописать. Устала. Выпила шампанского. Решила, что хватит и этого. А может быть - и эта мысль была страшнее, - просто не знала, что можно тут сказать. На душе стало безумно тоскливо. Такая тоска навалилась - тяжёлая, густая, как смола, - что дышать стало трудно. Человек, который близок ей по сердцу, находится так рядом - в двух шагах, через стенку, в той же комнате, быть может, даже не спит, как и она, - и одновременно так далеко. Как будто между ними не деревянные стены старинного дома, а стеклянная преграда, которую можно разбить, но нельзя, потому что поранишься сам и поранишь того, кто по ту сторону. Маша тяжело вздохнула - так, что грудь заныла, - и принялась убирать обёртки от подарков, которые разбросала по кровати и полу, чтобы хоть чем-то занять руки. Она аккуратно сложила браслет обратно в коробочку, защелкнула замочек, положила его на тумбочку. *Стоит ли его надевать?* - засел вопрос в голове, как заноза. - *Что это вообще будет значить, если я надену его завтра? Что я приняла её подарок? Что я согласна на такую странную, ни к чему не обязывающую связь? Что я ангелочек - маленький, хорошенький, удобный, которого можно взять, посмотреть и положить обратно в коробочку, когда надоест?* -Может, сходить к ней? - спросила блондинка саму себя, глядя на дверь, за которой всё ещё горел тусклый ночник в коридоре. - Может, просто встать, дойти до её комнаты, постучать и спросить: «Что всё это значит? Зачем вы вообще приехали? Что вам от меня нужно?» Но ответ не приходил. Он застревал где-то в горле, мешал дышать, давил на грудь, как каменная плита. -Сколько можно меня мучить? - сказала Маша чуть громче, чем следовало, и голос её сорвался на крик - отчаянный, надрывный, полный той самой боли, которую она копила внутри всю ночь. - Сколько?! Она со злостью схватила бумагу, которую аккуратно складывала, и бросила её на пол. Листы разлетелись в разные стороны - кто-то упал под кровать, кто-то залетел под стул, кто-то заскользил по паркету, шурша, как листва. Маша смотрела на этот бардак, и внутри неё что-то щёлкало, ломалось, рассыпалось. И вдруг - накрыло. Сначала просто ком в горле. Потом - нехватка воздуха, как будто она пыталась дышать через трубочку. Потом - сердце, которое забилось где-то в горле, часто-часто, как у загнанного зверька. Потом - руки. Они начали неметь. Сначала кончики пальцев, потом ладони, потом запястья - как будто кто-то невидимый натягивал на неё ледяные перчатки, сжимал, сдавливал, не давал пошевелиться. *Паническая атака*, - пронеслось в голове холодной, отстранённой мыслью. - *Знакомая. Пришла. Не ждали? А она пришла.* Маша знала это состояние - оно накатывало на неё иногда в самые неподходящие моменты: на экзаменах, перед важными встречами, перед соревнованиями. Но сейчас - сейчас оно было другим. Более сильным. Более удушающим. Более всепоглощающим. Голова начала трещать - как будто кто-то включил внутри неё отбойный молоток. Мысли путались, скакали, накладывались одна на другую, превращаясь в кашу, в месиво, в чёрную, непроглядную кашу, из которой не выбраться. Комната поплыла перед глазами - стены зашатались, потолок опустился, пол поднялся. Маша схватилась за край кровати, чтобы не упасть, но тело не слушалось - ноги стали ватными, руки дрожали, по всему телу выступил холодный, липкий пот. *Воздух*, - подумала она. - *Мне нужен воздух. Свежий. Холодный. Нормальный. Не этот, спёртый, тяжёлый, который душит, который не даёт дышать.* Она поняла, что единственное, что может её спасти - это спуститься вниз, на первый этаж, на кухню, где есть вода, где прохладно, где пол тёплый и стены каменные, где можно сесть на пол, закрыть глаза и просто дышать. Будить никого не хотелось - слишком поздно, слишком рано, слишком стыдно. Пришлось бы объяснять это состояние, рассказывать про панику, про страх, про идиотский браслет с ангелочками, который довёл её до ручки. А сил на объяснения не осталось вовсе. Ноль. Ни одной лишней эмоции. Ни одного лишнего движения. Она тихо, стараясь не шуметь, вышла из комнаты. Босиком, в одной пижаме - тёплой, махровой, светло-серой, с длинными рукавами и смешными зайчиками на груди. Волосы растрепались, щёки горели, глаза были красными - она видела своё отражение в стекле шкафа в коридоре и не узнавала себя. Полная темнота. В доме погасили везде - даже ночники, которые горели всю ночь, на рассвете выключили. Только где-то внизу, на кухне, пробивалась тусклая полоска света - наверное, холодильник или электрочайник на подставке. Маша ступала осторожно, крадучись, как вор, как шпион, как тот, кто не имеет права быть здесь в этот час. Она почти дошла до лестницы, когда услышала - шуршание. Тихий, едва уловимый звук, похожий на то, как мышь скребётся в стене, или как ветер колышет занавеску, или как кто-то - внизу - двигается, ходит, дышит. Сердце, и без того бешено колотящееся, пропустило удар. Маша замерла на месте, прислушиваясь. Шуршание повторилось - уже ближе, уже отчётливее. *Кто там? - пронеслось в голове. Она прижалась спиной к стене, чувствуя кожей холодное дерево, и затаила дыхание. Внизу, в темноте, кто-то был. И этот кто-то - шуршал, двигался, может быть, даже смотрел на неё снизу вверх, сквозь густую, почти осязаемую тьму. Маша сглотнула. В горле пересохло. Она хотела крикнуть - «Кто здесь?», - но голос не слушался, застревал где-то в груди, в том самом месте, где только что закончилась паническая атака, оставив после себя пустоту и страх. - Эй... - прошептала Маша, и голос её прозвучал чужим, тонким, детским. - Кто здесь? Тишина. Только сердце - тук-тук-тук - в висках, в горле, в кончиках пальцев. И она, Маша, стоящая наверху лестницы, на границе света и тьмы, между сном и явью, между надеждой и отчаянием. Внизу шуршание прекратилось. И в наступившей тишине она услышала шаги - медленные, уверенные, направляющиеся к ней.