Море жалких иллюзий

-Кто здесь?! - едва слышно, дрожащим от напряжения шёпотом выдохнула Маша, бесшумно сворачивая на кухню. В её судорожно сжатой руке вздрагивала увесистая деревянная палка - первое, что попалось под руку в прихожей. Сердце колотилось где-то у горла, а в голове пульсировала одна мысль: «Там кто-то есть». -О, Господи! Маша! - воскликнула Лукина, резко развернувшись на тусклый, пляшущий свет фонарика. Брюнетка инстинктивно прижала ладонь к груди, туда, где бешено забилось испуганное сердце. Глаза её округлились от неожиданности. -Фу-у-ух… Лаура Альбертовна… - протяжно выдохнула Маша, и облегчение горячей волной разлилось по телу. Девушка всё ещё тяжело, рвано дышала, пытаясь унять дрожь в коленях. -До смерти напугали… -Ради бога, опусти фонарик, - поморщилась Лукина, щурясь от резкого света, который резанул по глазам, словно лезвие. В полумраке её лицо казалось бледным и усталым. -Ой! Простите, - смущённо, почти по-детски улыбнулась Маша, только сейчас заметив, что в её занесённой для удара руке всё ещё зажата глупая палка. От осознания неловкости щёки залились краской. -Я подумала… ну, вдруг воры… -И как? - уголки губ Лауры дрогнули в тёплой, искренней ухмылке. -Я похожа на вора? - спросила она так по-домашнему, что напряжение в кухне растаяло, словно утренний туман. -Ну… а кто ещё в глухой темноте по чужим шкафам шарит? - уже совсем тихо, с усмешкой парировала Маша, опуская своё «оружие». -Логично, - хмыкнула Лукина. Шёпот обеих девушек сплетался в воздухе, окутывая маленькую кухню необъяснимой, почти детективной загадочностью. -Ты почему, собственно, не спишь? -Водички захотелось, - прошептала Маша. -Можно? - она взглянула на старшую женщину с той трогательной робостью, которая бывает только в глухую ночь. -Конечно, - Лукина чуть отступила в сторону, пропуская девушку к шкафу, где за стеклом позвякивали стаканы. Сама же снова потянулась к полке, продолжая свои ночные поиски. -Ты в порядке? - голос её звучал мягко, с ноткой беспокойства. -Может, хватит вопросов, Лаура Альбертовна? - отрезала девушка, но без злости, скорее устало. А затем одним долгим, жадным залпом осушила стакан, с наслаждением выдохнув в прохладную тишину. -Да-да, конечно, - виновато улыбнулась брюнетка, вновь поворачиваясь к шкафу, что удивило Машу. «Видимо, устала» - подумала она. Она потянулась за чем-то на самую верхнюю полку - и вдруг всё её тело сковало резкое, острое движение. По кухне разнёсся протяжный, полный боли стон, от которого у Маши внутри всё оборвалось. -Лаура Альбертовна, позвольте, я помогу, - прошептала Маша, и её дрожащие пальцы осторожно, почти невесомо коснулись плеча директора. Это прикосновение обожгло обеих: электрический разряд пробежал по телу девушки, заставив мурашки стаей высыпать на коже - от шеи до самых запястий. И Лукина вздрогнула, чувствуя то же самое тепло, что пульсировало под её собственной блузой. Маша, несмотря на то что была заметно ниже стройной брюнетки, встала на цыпочки, грациозно вытянув шею, словно балерина, и дотянулась наконец до спасительной аптечки - белого пластикового ящичка с потрескавшимся красным крестом, что скромно ютился на верхней полке буфета. -Пожалуйста, - выдохнула она, протягивая ношу Лукиной. В голосе её слышалось нечто большее, чем просто вежливость. И тут время остановилось. На кухне воцарилась пауза - вязкая, удушающая, кажущаяся бесконечной. Тишина давила на барабанные перепонки, слышно было, как за стеной мерно тикают напольные часы да как где-то далеко, за закрытой форточкой, скулит одинокая собака. Тени от дрожащего света телефона плясали на лицах женщин, подчёркивая каждую эмоцию. Они просто смотрели друг на друга - Маша и Лаура Альбертовна. В глазах Маши плескалась буря: надежда, страх, невысказанная боль и что-то ещё, глубинное, пугающее своей силой. Взгляд Лукиной был тяжелее - в нём читалась усталость, желание понять и… запретное тепло, которое она отчаянно пыталась спрятать. Внутренняя борьба накрывала их с головой, затягивая в омут неизведанных чувств. Первой не выдержала Лукина. Она медленно, словно во сне, подняла руку и кончиками пальцев, бережно, провела по щеке девушки. Кожа Маши оказалась удивительно бархатистой, горячей, несмотря на ночную прохладу. Девушка тут же прикрыла глаза, инстинктивно потянувшись навстречу ладони - точно избалованный котёнок, который наконец обрёл источник ласки. Губы её слегка приоткрылись, вырвался едва слышный, полный истомы вздох. -Не хочешь поговорить? - голос Лукиной прозвучал мягко, почти умоляюще, разбивая оковы молчания. -А что я могу вам сказать?! - глухо, с горечью ответила Маша, распахивая глаза, но в них уже не было тепла - только колючая, обжигающая пустота. -Мне… мне вам сказать, увы, нечего. Да и вам это не нужно, - она резко отступила на шаг назад, споткнувшись о табурет, который жалобно скрипнул. Резкое движение разрушило чары. -Я, пожалуй, пойду… - прошептала Маша, пряча взгляд. -Доброй ночи, Лаура Альбертовна. -Маша! Стой! - голос Лукиной был резче, чем ей хотелось бы. Девушка тут же замерла, и с какой надеждой она развернулась! В её глазах мелькнула искра - отчаянная, почти безумная надежда на чудо. Внутри всё оборвалось и замерло в ожидании. А сердце билось где-то в горле. Но Лаура, будто не замечая этой мольбы, равнодушно кивнула в сторону столешницы: -Телефон забыла. Разочарование обожгло Машу пощёчиной. Внутри что-то рухнуло с глухим стоном. -Да… спасибо, - выдавила она из себя, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Прошла к телефону, ощущая спиной обжигающий взгляд. -Надеюсь… что вы нашли то, что искали, - бросила она через плечо, пытаясь голосом скрыть дрожь. -Прекрати уже так себя вести! - Лукина сделала решительный шаг вперёд, намеренно перекрывая девушке путь к выходу. Её фигура в полутьме казалась величественной и пугающей одновременно. -Игра, в которую ты играешь… - голос её сорвался на хрип, -ни к чему хорошему не приведёт. Ты слышишь меня? Ни к чему! Серебристый луч луны упрямо пробивался сквозь запылённое стекло, падая на паркет и превращая обычную кухню в декорации к старомодной мелодраме. На столешнице всё так же одиноко мерцал экран телефона, выхватывая из темноты край раковины с одинокого стакана, который девушка оставила на краю. -Вам-то откуда это знать, Лаура Альбертовна? - голос Маши сорвался на колкий, обиженный шёпот. Она сделала шаг, пытаясь обойти директора и выскользнуть в коридор, но та, словно стена, перегородила путь - грациозно, но непреклонно. -Это вы поступаете так, будто вам пять лет! - продолжила девушка, чувствуя, как от собственной дерзости внутри закипает запоздалый страх. -Вы делаете из меня ребёнка. А я спешу вас огорчить - я не ребёнок, чтобы вы указывали мне... Она не договорила. Лукина сорвалась с места с неожиданной для её возраста резвостью. Не раздумывая, не давая себе отчёта, она впилась в губы девушки - властно, грубовато, словно запечатывая источник всех будущих глупостей, которые та могла наговорить в порыве обиды. Это был поцелуй-заткнись, поцелуй-спасение, отчаянный и неуклюжий от внезапности. Маша окаменела. Сначала - ни ответа, ни движения. Только ошеломлённое "ммф" и распахнутые в темноте глаза, полные шока. Она не ожидала. Ни секунды. Но Лукина не отступала - она нежно, но настойчиво перехватила её губы, заставляя подстроиться, вплестись в этот немой танец. Её рука скользнула на затылок девушки, пальцы запутались в светлых, пахнущих клубникой волосах, притягивая ближе. И Маша сдалась. Разум отключился, уступив место тому, что клокотало в груди всё это время. Ладонь девушки скользнула на талию старшей, жадно сжимая тонкую ткань блузы, чувствуя под пальцами тепло живого, прерывисто дышащего тела. Сжала так, словно боялась, что Лукина исчезнет - растает, как утренний туман. -Мммм... - вырвалось у Лукиной не стоном, а полувздохом-полустоном, в котором смешалось всё: и удовольствие, и ужас от происходящего, и невозможность остановиться. Это не был звук наслаждения - скорее крик загнанного в угол зверя, который отчаянно хочет и отчаянно боится. Маша отстранилась первой. Резко, словно от огня. -Дурацкий сугроб, - выругалась женщина хрипло, проводя дрожащей ладонью по лицу. Глаза её блестели, и неизвестно было - от света луны или от подступивших слёз. Девушка стояла растерянная, с приоткрытыми губами, ещё хранящими вкус чужой помады. Не понимая - что это было? Наказание? Страсть? Ошибка? Она поспешно убрала руку с талии, словно обожглась, и отступила на шаг - туда, где кончался лунный свет и начиналась спасительная тень. -Я спустилась за мазью, - голос Лукиной прозвучал глухо, будто она оправдывалась. -Это когда вы сегодня упали? - тут же забыв о собственной обиде, заволновалась Маша. В её голосе - искренняя тревога, материнская почти, несмотря на разницу в статусах. Она принялась осматривать директора, инстинктивно пытаясь разглядеть в полумраке синяки или ссадины. -Сильно? -Тшшш... - пальцы Лукиной легли на её губы, но вместо того, чтобы отстранить, потянулись вниз, к подбородку, приподнимая лицо девушки. А потом - снова. Этот поцелуй был другим: медленным, почти ленивым, вязким, как карамель. Лаура вела его сама - плавно, чувственно, выводя невидимые узоры на чужих губах, даря и забирая дыхание одновременно. Пальцы старшей нежно гладили затылок, по вороту пижамы. -Нас могут увидеть, - выдохнула Маша, с невероятным усилием разрывая поцелуй. В голосе её слышалась паника, смешанная с сожалением. Она отошла на несколько шагов - целую пропасть, как показалось обоим. Туда, где тени сгущались особенно густо. Сердце колотилось где-то в горле, и слова давались с трудом. -Да... - отозвалась Лукина, и в этом коротком звуке было всё: и стыд, и горечь, и понимание всей нелепости ситуации. -Что-то мы... поддались эмоциям. -Мы⁈ - Маша вскинула бровь так выразительно, что даже в тусклом свете фонарика это было заметно. В её тоне - и уколотая гордость, и лёгкая насмешка, и тайная надежда услышать подтверждение: да, не ей одной кружило голову. Но Лукина вновь проигнорировала. Как всегда. Она молча развернулась и направилась к буфету, туда, где в ящике среди разрозненных лекарств, старых рецептов и засохших пластырей лежала та самая мазь - прохладный тюбик, ради которого, собственно, она и спустилась в эту пропитанную тайнами кухню. Скрипнула дверца. Звякнули пузырьки. И тишина снова накрыла их с головой - тягучая, полная невысказанных слов и чувств, которым не суждено было вырваться наружу. -Пожалуй, я возьму её с собой, - голос Лукиной прозвучал глухо, почти безразлично, но пальцы, сжимавшие тюбик с мазью, дрожали - едва заметно, словно осиновый лист на ветру. Она стояла у распахнутого ящика буфета, и бледный лунный свет выхватывал из темноты изгиб её шеи, тонкую ключицу, выглядывающую из ворота домашней рубашки. -Может… - голос Маши сел, превратившись в хрипловатый шёпот, полный отчаянной смелости, -может, кое-что ещё с собой возьмёте? Сердце девушки бешено колотилось где-то у горла, заглушая даже предательскую капель за стеной. Она сама не верила в то, что говорила. Но останавливаться уже не могла - её несло, словно бревно по бурной реке, прямо к водопаду. Лукина медленно, очень медленно повернулась. В полумраке блеснули её глаза - в них читалось удивление, смешанное с чем-то ещё, более глубоким и опасным. А затем уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти невесомой улыбке. Она протянула руку - ладонью вверх, раскрыто, доверчиво, будто приглашая шагнуть в пропасть. И сомнения набросились на Машу стаей голодных псов: «Стоит ли? А вдруг это ловушка? А что, если завтра она сделает вид, что ничего не было?». Но тяга - эта древняя, иррациональная сила, что живёт глубже разума - оказалась сильнее. Девушка сделала вдох - и вложила свою дрожащую, ледяную ладонь в тёплую, уверенную руку старшей. Соприкосновение обожгло, как пощёчина, и сразу же успокоило, как тёплая вода. Слова больше не были нужны. Они шли по тёмному коридору - две тени, слившиеся в одну. Пальцы Лукиной мягко, но крепко сжимали руку Маши, ведя её мимо скрипучих половиц, мимо вешалки с чужими пальто, мимо комнат, где спали ничего не подозревающие люди. В комнату Лауры - дверь скрипнула, пропуская их в иное пространство. Тусклый ночник на прикроватной тумбочке отбрасывал тёплый, янтарный свет на выцветший ковёр, на резные ножки массивной кровати, на стопку журналов, что валялись на полу. Тяжёлые портьеры на окне были задёрнуты, пряча комнату от глаз ночного неба. В углу стояло старомодное трюмо с большим, чуть помутневшим от времени зеркалом, в котором сейчас отражались две растерянные женские фигуры. Нехотя, словно расставаясь с чем-то драгоценным, Лукина отпустила руку девушки. Маша, чувствуя, как колени предательски дрожат, неуверенно присела на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под её весом. Лукина тем временем подошла к зеркалу. Закатала просторную рубашку, в которую успела переодеться перед сном, - мягкая хлопковая ткань послушно поддалась, открывая взгляду нежную кожу на боку. Она поворачивалась то так, то эдак, рассматривая багровое пятно, что уже начало расцветать сине-фиолетовым наливом на боку. Губы её сжались в тонкую линию - было больно, но она не издала ни звука. Только едва заметно поморщилась, пытаясь дотянуться до ушиба, но рубашка предательски сползала обратно, мешая. -Можно? - голос Маши прозвучал так тихо, так робко, что его можно было принять за дуновение ветра за окном. Девушка встала с кровати и сделала шаг, второй. Боязнь директора - всё ещё гнездилась где-то в глубине сознания, но сейчас на неё наслаивалось другое: нежность, желание помочь, прикоснуться. Лукина, не оборачиваясь, чуть заметно кивнула. Молча. Разрешая. Она передала тюбик с мазью через плечо и сама, осторожно, приподняла край рубашки, оголяя талию. На свету ночника синяк выглядел ещё страшнее - настоящая карта ночной катастрофы: фиолетовые разводы переходили в лиловые, а края уже желтели, предвещая долгое заживление. Кожа вокруг была бледной, почти прозрачной, и на ней проступали голубоватые нити вен. Маша выдавила на пальцы немного прохладной, пахнущей ментолом мази. Взяла себя в руки, хотя внутри всё трепетало, как натянутая струна. А затем осторожно, почти невесомо коснулась ушиба. По телу Лукиной тут же побежали мурашки - видимые даже в тусклом свете. Тысячи крошечных солдатиков, поднявшихся по тревоге от этого прикосновения. Женщина замерла, превратившись в каменное изваяние. Ни стона, ни вздоха, ни слова - только лёгкое напряжение в спине, только пальцы, вцепившиеся в край комода так, что побелели костяшки. Каждое движение Маши отдавало болью, но Лукина терпела. Смирно. Молча. Как солдат на допросе. «Господи, какая же у неё фигура... - пронеслось в голове девушки, пока пальцы механически втирали мазь. - Этот слегка выпирающий пресс... Эти плавные изгибы... Как у статуи, честное слово». Она и не заметила, как пальцы её отклонились от синяка и начали блуждать по здоровой коже, выводя замысловатые, невидимые узоры - круги, спирали, дорожки, которые вели в никуда. Дыхание участилось, в висках запульсировала кровь. И Лукина - всё понимающая, всё чувствующая Лукина - прикрыла глаза. Медленно, словно нехотя, она опустила веки. Ресницы дрогнули, как крылья бабочки. Губы чуть приоткрылись в беззвучном выдохе. По лицу её разлилось то особенное, умиротворённое выражение, какое бывает только у тех, кого давно-давно никто не гладил просто так, без просьбы, без обязательств. Тепло чужой, такой осторожной руки разливалось по телу живительным бальзамом, согревая то, что давно остыло. Она позволяла себе эту слабость. Только на секунду. Только сейчас. Маша опомнилась резко, словно её окатили ледяной водой. Пальцы, только что выводившие предательские узоры на чужой коже, дёрнулись и замерли. Девушка поспешно убрала руки, отшатнувшись на полшага назад. Стыд горячей волной хлынул к лицу, заливая щёки, лоб, даже уши предательским румянцем. Она опустила глаза в пол - туда, где ворс выцветшего ковра казался единственным безопасным местом на свете. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Лаура медленно, с той особенной, тягучей грацией, что бывает только у женщин, знающих себе цену, подняла руку. Кончики её пальцев, тёплых и чуть шершавых, легли под подбородок Маши, заставляя девушку поднять голову. Их взгляды встретились - голубые глаза брюнетки блестели в полумраке, как два драгоценных камня, в них читалась лёгкая насмешка, но не злая, а скорее снисходительная. -И ещё говоришь, что ты не ребёнок, - почти шёпотом, но отчётливо произнесла женщина. Её дыхание коснулось губ Маши - тёплое, с горьковатым привкусом ночного чая. -Ты даже дышать боишься рядом со мной, - продолжила она, не отпуская подбородок девушки. -Я уже не говорю о том... что взрослые люди занимаются сексом, а ты робеешь даже от простого прикосновения. Стыдливо убираешь руку, будто обожглась. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами по застывшей глади. -Я вас не боюсь! - попыталась ответить Маша твёрдо, даже сделала попытку выпрямиться, доказать свою взрослость и независимость. Но голос - предательский, дрожащий голос - выдал её с головой. Он сорвался на хрип, задрожал, как натянутая струна, и закончил фразу жалким, почти детским лепетом. Лаура улыбнулась уголками губ - мягко, понимающе. В её взгляде не было осуждения, только тихая, всепринимающая нежность. -Я вижу, - выдохнула она и, не говоря больше ни слова, раскрыла объятия. Широко, приглашающе, как делают это только самые родные люди. Маша упала в эти объятия, словно в спасительную гавань после долгого шторма. Руки Лукиной сомкнулись вокруг её плеч, прижимая к себе. Женщина пахла ванилью и чем-то неуловимо домашним - возможно, стиральным порошком, которым пахло всё её бельё. Тёплая ладонь легла на затылок блондинки, пальцы принялись медленно, успокаивающе поглаживать светлые волосы, распутывая не только узлы на прядях, но и тугие клубки напряжения в душе девушки. Она слушала ровное биение сердца Лауры. Сначала её собственное сердце колотилось бешено, как загнанный зверь в клетке, но постепенно, под воздействие этих убаюкивающих поглаживаний, ритм выровнялся. Дыхание стало глубже, плечи опустились, исчезла мертвая хватка в пальцах, которыми она вцепилась в блузу Лукиной. -Успокоилась? - голос женщины прозвучал где-то над макушкой, вибрацией отдаваясь в позвоночнике. Она чувствовала - сердцебиение девушки стало стабильным, ровным, спокойным. Можно отпускать. Но Маша не хотела отпускать. Наоборот - она вжалась в женщину сильнее, уткнулась носом в ключицу, вдыхая этот головокружительный аромат безопасности. Ей хотелось раствориться, исчезнуть, остаться здесь навсегда - в этом тёплом, пахнущем ванилью плену. -Малышка... ну ты чего? - Лукина поцеловала её в макушку - невесомо, трепетно, как целуют спящего ребёнка. А затем осторожно, почти нехотя, отстранилась. Её ладони мягко сжали плечи девушки, отодвигая на расстояние вытянутой руки. Она забрала из ослабевших пальцев Маши тюбик с мазью - и тот послушно перекочевал в её руку. -Пойдём. Она взяла блондинку за руку - не за пальцы, а именно за всю ладонь, крепко и надёжно, как берут за руку ребёнка, чтобы перевести через оживлённую улицу. И повела к кровати. Массивная деревянная кровать с резными спинками гордо возвышалась в центре комнаты, застеленная белоснежным покрывалом, при свете ночника казавшимся неземным, почти призрачным. Подушки - две большие, пуховые - лежали у изголовья, маня своей мягкостью. -Полежишь со мной? - спросила Лукина, кидая короткий взгляд на кровать. В голосе её не было просьбы - скорее тихая надежда, прикрытая маской безразличия. Маша не ответила. Слова были не нужны. Она, как послушный ребёнок, сразу же забралась на кровать, утонув в мягкости покрывала. Пружины даже не скрипнули - кровать была старой, но добротной, привыкшей ко многим ночным тайнам. Девушка села, поджав под себя ноги, и замерла в ожидании, глядя на Лукину снизу вверх - с таким выражением, с каким щенок смотрит на хозяина, занесшего поводок. Лукина улыбнулась - той особенной, тёплой улыбкой, что появляется на лице только в самые сокровенные моменты. Она обошла кровать, и каждое её движение было плавным, почти танцевальным. Села ближе к изголовью, откинувшись на подушки, и жестом - легким кивком головы - показала блондинке место у себя на бёдрах. -Иди сюда, - сказали её глаза. Блондинка заглянула в голубые глаза брюнетки - те поблёскивали, отражая тёплый свет лампы, стоявшей на прикроватной тумбочке. Внутри этих глаз плескалось что-то глубокое, манящее, как омут. Они мерцали то ли от лампы, то ли от слёз, которые так и не решились пролиться. Кивок - короткий, едва заметный. Лукина чуть приподняла руки, освобождая место на своих бёдрах, и Маша, словно во сне, опустила голову на мягкую, тёплую ткань домашних штанов женщины. Тело Лукиной оказалось удивительно удобным - чуть твёрдым, но таким живым и родным, что девушка тут же почувствовала, как напряжение последних дней утекает сквозь пальцы. И рука - та самая рука - тут же опустилась на блондинистые волосы. Пальцы принялись перебирать пряди, скользя сверху вниз, массируя кожу головы, даря ощущение полной, абсолютной безопасности. -Знаете... - голос Маши звучал сонно, чуть приглушённо, потому что лицо её было наполовину утоплено в складках одежды Лукиной. -Мы с Таней долго продумывали план сегодняшнего побега... Голову всю сломали, не понимая, как уехать... - она чуть повернула голову, чтобы говорить было легче. -Могли бы хотя бы намекнуть. -Мы намекали, - ответила Лукина, и её пальцы на секунду замерли, а затем продолжили поглаживания. -Это вы с подружкой просто намеков не понимаете. -Что? - Маша возмущённо дёрнулась, попыталась приподнять голову, чтобы возразить, доказать, что они с Таней ничего не пропустили. Но Лукина - мягко, но твёрдо - положила ладонь на её плечо, прижимая обратно. -Не было такого! - выдохнула девушка уже в ткань, чувствуя, как улыбка расползается по её лицу. -Значит, сюрприз, - согласилась Лукина, и в её голосе зазвучали тёплые, смешливые нотки. Пальцы продолжали гладить волосы, а где-то в глубине комнаты тикали часы, отсчитывая минуты этого удивительного, невесомого счастья. Комната постепенно погружалась в ту особую, предрассветную тишину, когда время словно замирает, не решаясь нарушить хрупкое равновесие между ночью и наступающим утром. Лампа на прикроватной тумбочке отбрасывала тёплые, янтарные блики на потолок, создавая причудливые тени, что плясали на обоях в такт невидимой мелодии. За окном, за тяжёлыми портьерами, где-то далеко выла собака - одиноко и тоскливо. Тиканье часов казалось громче обычного - каждое "тик-так" отдавалось в висках, словно отсчитывая не секунды, а что-то гораздо более важное, необратимое. Воздух в комнате стал вязким, почти осязаемым, пропитанным лавандой, ванилью и запахом двух тел, что лежали рядом на белоснежном покрывале. Пальцы Лукиной всё ещё перебирали светлые волосы Маши - медленно, убаюкивающе, словно боясь, что любое резкое движение разрушит это хрупкое, как паутинка, волшебство. -Что нам делать дальше? - голос Маши прозвучал глухо, приглушённо, потому что лицо её было наполовину утоплено в мягкой ткани домашних штанов Лукиной. Девушка знала - прекрасно знала, что Лаура Альбертовна не отвечает на прямые вопросы, предпочитая уходить от ответа с грацией кошки, ускользающей из рук. Но спросить стоило. Обязательно стоило. Хотя бы для того, чтобы услышать собственный голос, чтобы убедиться - это не сон, всё происходит наяву. Лукина на секунду замерла. Её пальцы перестали гладить волосы, застыв где-то на затылке девушки. В комнате повисла тишина - тягучая, почти болезненная. Даже часы, казалось, перестали тикать, боясь нарушить этот момент. -А что дальше? - голос женщины прозвучал ровно, почти безразлично, но в этой ровности чувствовалась тщательно скрываемая боль. -Ничего. Жить. Учиться. Работать. Она произнесла эти слова так, будто говорила о погоде за окном - сухо, буднично. Но Маша услышала то, что скрывалось за этими короткими фразами: отчаяние. Огромное, всепоглощающее отчаяние человека, который давно привык не ждать от жизни чудес. Этот ответ - пусть слабый, пусть размытый, но всё же ответ - ударил сильнее, чем молчание. Маша резко выпуталась из рук Лукиной, села на кровати, повернулась к женщине лицом. Свет лампы упал на её щёки, на которых ещё не высохли следы недавних слёз - или это был просто блик? Глаза её горели, в них читалась буря: обида, недоумение, надежда, отчаяние - всё смешалось в один коктейль, готовый взорваться. -Ты чего? - Лукина приподняла бровь, глядя на девушку с тем особым, вопросительным выражением, которое могло означать что угодно - от искреннего непонимания до лёгкой насмешки. Маша сглотнула. Комок в горле мешал дышать. Она глубоко вдохнула - так глубоко, что казалось, лёгкие вот-вот треснут. А затем выдохнула, и слова потекли сами собой - хрипло, надрывно, но без тени прежней робости. -Лаура Альбертовна! - голос Третьяковой прозвучал чуть более хрипло, чем она ожидала. Словно она только что пробежала марафон или проплакала весь вечер. Но он не дрогнул. Ни на йоту. -Вы такая красивая... - она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже собственные слова. -Я давно хотела вам это сказать. Очень давно. Почти с первого дня, как переступила порог этого лицея. Лукина молчала. Её лицо оставалось непроницаемым, как маска. Только в глазах - в этих бездонных голубых омутах - что-то дрогнуло. Что-то, похожее на удивление. Или, может быть, на страх. -Если я скажу, что не верю... - голос старшей прозвучал тихо, очень тихо, так что пришлось прислушиваться, -поверишь? Вопрос повис в воздухе, как занесённый меч. Серьёзность в голосе Лукиной была почти осязаемой - она не шутила. Совсем. Маша сдержала смех - тот самый, нервный, истеричный смех, что рвался наружу, пытаясь разрядить обстановку. Но смех был неуместен. Слишком неуместен. И она сжала губы, заставляя себя быть серьёзной. -Клянусь красным дипломом, - произнесла она, и в голосе её всё же пробилась лёгкая, едва заметная усмешка. Лукина фыркнула. Самую малость. Но в этом фырканье слышалось и удивление, и недоверие, и что-то тёплое, почти материнское. -Красным дипломом? - переспросила она, приподнимая бровь ещё выше. -Не рано? Закончи хотя бы десятый класс для начала. А потом уже говори про красные дипломы. -Да, красный! - Маша распрямила плечи, чувствуя, как в груди загорается знакомый огонь - огонь гордости за свои достижения. -У вас лучший лицей в городе, это правда. Но почему-то девочка из обычной школы, - она ткнула себя пальцем в грудь, - оказалась гораздо выше по знаниям ваших, между прочим, лицеистов. Лукина усмехнулась - на этот раз громче, откровеннее. В её глазах зажглись озорные искорки. -Да... это моё упущение, - протянула она, а затем её рука метнулась к боку Маши - быстро, как кобра. Пальцы легонько, но ощутимо ущипнули девушку за мягкую кожу. -Надо будет это исправить. -Эй! - возмущённо вскрикнула Маша, дёрнувшись в сторону. Глаза её округлились, на губах застыла улыбка - наполовину возмущённая, наполовину счастливая. -Не смейте мне портить успеваемость! -Вообще-то, - задумчиво произнесла Лукина, и взгляд её стал отрешённым, устремлённым куда-то вглубь себя, -я думала других стимулировать. Но… - она перевела взгляд на Машу, и в нём заплясали чёртики, -эта идея куда проще, чем заставлять двести тридцать девять лоботрясов учить таблицу умножения. Она замолчала, шевеля губами, словно пересчитывала в уме. Наморщила лоб - на секунду, не больше. -Двести тридцать семь... - поправила она себя. -Вы всё-таки двух из одиннадцатого класса отчислили? - в голосе Маши прозвучало удивление - и капелька злорадства, которую она даже не пыталась скрыть. -Преступление и наказание, - философски пожала плечами Лукина, поправляя сползшее одеяло. -Они же бабку топором не зарубили... - хмыкнула Маша, представив двух верзил-одиннадцатиклассников с топором. -Ну... - Лукина прищурилась, -они тоже не Раскольниковы. До классики им далеко. - Она вздохнула, и в этом вздохе слышалась усталость директора, которому приходится принимать трудные решения. -Кстати, тебе пришла стипендия? Маша кивнула, чувствуя, как внутри разливается тёплая волна благодарности - к этой странной, противоречивой женщине, которая заботится о ней даже в таких мелочах. -Да, - голос девушки стал мягче. -Я и не думала, что в России такое вообще есть. Никогда не слышала, чтобы обычные ученики получали стипендии за отличную учёбу. Думала, это только в Америке, в каких-нибудь фильмах про гениев. Лукина усмехнулась - горько, с налётом той особенной, чиновничьей иронии, которая свойственна людям, долго работавшим в системе. -Власти были против этой системы, - сказала она, и в голосе её прозвучала усталая мудрость. -Хотя никто лучше не знает законов, как те, кто их пишет, - она замолчала, глядя куда-то в стену, на которой играли тени. -Странная штука - жизнь. Иногда те, кто должен заботиться о детях, думают только о деньгах. А те, от кого ничего не зависит, - она перевела взгляд на Машу, - пытаются сделать хоть что-то. -Даже спрашивать не буду, о чём вы, - тихо сказала Маша. Она чувствовала тепло чужого тела рядом, чувствовала, как усталость - та самая, накопившаяся за долгие дни и бессонные ночи - наваливается на неё тяжёлым, свинцовым одеялом. Веки тяжелели, дыхание становилось ровнее, глубже. Она устало прижалась к Лукиной ближе - так близко, как только могла, уткнувшись носом в плечо женщины, вдыхая знакомый запах и покоя. Рука Лукиной снова легла на её голову. Пальцы принялись гладить волосы - медленно, убаюкивающе. -И правильно, - шепнула женщина, и в этом шёпоте не было строгости, только тихая, всепрощающая нежность. Тишина в комнате стала особенной - не той давящей, пугающей тишиной, которая бывает между чужими людьми, а тёплой, доверительной, когда можно говорить о самом сокровенном, не боясь осуждения. Пальцы Лукиной всё ещё перебирали светлые волосы Маши, но теперь движения стали медленнее, задумчивее. Женщина смотрела куда-то в стену, сквозь неё, сквозь время - туда, где осталась её прошлая жизнь. Маша чувствовала, как напряглось тело старшей - не от страха, а от воспоминаний, которые, словно осколки разбитого зеркала, впивались в душу острыми гранями. -Знаешь... - голос Лукиной прозвучал глухо, почти шёпотом, будто она боялась, что стены услышат её тайны, -когда я вернулась в родной город, я не знала, что мне делать. Совсем. - Она замолчала. -Сложные настали времена. Ты ведь читала обо мне в интернете? Не поверю, если скажешь, что нет. Маша тут же помотала головой - так резко, что светлые пряди разметались по подушке. В её глазах - искренность, без капли лукавства. Она действительно ничего не искала. Ни имени Лукиной в поисковиках, ни старых статей, ни скандалов. Ей это было не нужно, хоть вопросов и скопилось в голове за эти месяцы - целое море, океан, бездна. -Тогда... - Лукина выдохнула - долго, прерывисто, словно выпуская наружу то, что годами держала внутри, -лучше не читай. Чтобы окончательно не думать, что я монстр. Горькая усмешка тронула уголки её губ. В этой усмешке - боль. Огромная, многолетняя боль человека, которого когда-то растоптала чужая молва. Маша не стала говорить. Слова сейчас были лишними. Она протянула руку, взяла ладонь Лукиной - ту, что лежала на одеяле, поднесла к своей груди, к тому месту, где билось сердце, и прижала. Сильно, почти болезненно. Сквозь тонкую ткань пижамы Лукина чувствовала каждый удар - ровный, спокойный, уверенный. Этот жест говорил громче любых клятв: «Я не верю. Вы не монстр. И никогда им не были». На секунду в глазах Лукиной блеснуло что-то - влажное, солёное, долго сдерживаемое. Она моргнула, и блеск исчез. Собралась. Выпрямилась - насколько позволяло положение полулёжа. И продолжила, голосом, в котором прорезалась сталь: -По началу я планировала полгодика нигде не работать. Отдохнуть. Прийти в себя. Думала - возьму паузу, подумаю, что делать дальше. Но... - она усмехнулась, и в этой усмешке слышалось удивление перед поворотами судьбы, -спустя недели две раздался звонок. Она посмотрела на Машу, в глазах - тень той самой растерянности, которую испытала тогда. -Я подумала: «Вы с ума сошли». Где я и где школа. Я, конечно, иногда читала лекции студентам. А тут... школа. Семилетки, которые не могут высидеть и двадцати минут на месте. - Она покачала головой. - Но что-то меня толкнуло. Любопытство. Или судьба. Не знаю. Она замолчала, глядя куда-то в темноту за окном. А когда заговорила снова, голос её стал тише, словно она делилась не просто воспоминанием, а исповедью. -Когда первый раз зашла в двери... я просто не поверила. - Её пальцы, лежащие на голове Маши, на секунду замерли. - Обои - в пузырях, отклеиваются от стен, как старая кожа. Коридоры тёмные, потому что лампы дряхлые - от них нет практически света, только тусклое, жёлтое, больное сияние. Окна рассохлись, щели заклеены скотчем, но морозный ветер всё равно гулял по этажам, пробирал до костей, даже в кабинетах с включёнными обогревателями. Полная разруха. Запах - сырости, плесени, старой бумаги и безысходности. Маша слушала, затаив дыхание. Она никогда не видела лицей таким. Но сейчас, слушая Лукину, она словно перенеслась в тот момент - увидела эти стены, почувствовала этот холод. -Директором школы был мужчина преклонных лет, - продолжила Лукина, и в голосе её появилась тёплая, почти сыновья нежность. - Седой, с тросточкой, но с такими глазами... живыми, умными. Он просто доживал свои года, сил уже не было ни на ремонт, ни на борьбу с чиновниками. Но кресло своё он доверил мне с радостью, будто понял что-то, что я сама в себе ещё не поняла. -Тогда я ещё не знала, что это будет именно лицей. Думала - ну школа и школа. - она вздохнула. -Я понимала, что мне нужны люди, которые понимают в строительстве, в ремонтах, в закупках. Административные ресурсы, сметы, подряды. Единственное, за что я была спокойна - юридическая сторона. С ней у меня всё было хорошо. Она перевела дыхание. -Как оказалось, директор был не против уйти именно потому, что школу планировали закрывать. Насовсем. Полностью. - Голос её понизился до шёпота. -Чтобы построить очередной торговый центр. Вместо школы - очередная помойка с дешёвым фастфудом и пластиковыми игрушками. Маша замерла - даже дышать перестала. Она чувствовала, как под её щекой, на груди Лукиной, быстрее забилось сердце. Женщина говорила о том, что перевернуло её душу, и каждое слово было пропитано болью. -Администрация города, - продолжила Лукина, и в голосе её зазвучал металл, - всецело настроена на получение прибыли. Им было плевать на детей. На учителей. На историю. На будущее. - Она сжала свободную руку в кулак, и костяшки побелели. -Тогда единственным выходом для меня стала Москва. Там у меня остались... связи. Старые, проверенные, но от этого не менее дорогие. И этих связей оказалось достаточно, чтобы надавить на наших местных «акул», чтобы мне разрешили выкупить этот участок вместе со зданием. Она усмехнулась - горько, с надрывом. -Дело обстояло куда хуже, когда я вернулась с готовыми документами. - Голос её упал почти до шёпота. -Учеников уже распределили по другим школам. Растащили, как котят из одного помёта. Учителей сократили - без выходного пособия, без обещаний, просто: «Спасибо, вы свободны». Пустота. Абсолютная, глухая пустота. Она замолчала. В комнате стало так тихо, что было слышно, как где-то далеко, на первом этаже, скрипнула дверь - то ли ветер, то ли кто-то вышел в туалет. Часы продолжали тикать, отсчитывая секунды этой тяжёлой паузы. -Помню… Как шла по пустым коридорам… Как чувствовала биение собственного сердца… И пустоту… - она сделала паузу, сглотнув слюну, видимо, вспоминая прошлые чувства. -У меня был участок, - наконец произнесла Лукина, и голос её стал чуть твёрже, - на котором я, при желании, могла построить всё, что захочу. Торговый центр. Жилой комплекс. Автосалон. - Она посмотрела на Машу, и в глазах её горел тот самый огонь, который, видимо, и привёл лицей к величию. -Но я уже загорелась. Загорелась построить лицей. Место, где будет достойный уровень знаний. Где дети не будут мёрзнуть зимой. Где будут современные лаборатории, компьютеры, книги. Где учителям не будет стыдно за свою зарплату. Она усмехнулась - на этот раз светло, почти с вызовом. -Наверное, меня спасло то, что у меня были деньги. Много денег. - Она произнесла это просто, без хвастовства, как факт. -Я наняла лучших дизайнеров. Строителей. Архитекторов. Работа кипела днём и ночью - я сама приезжала на объект в два часа ночи с термосом кофе и проверяла, не спят ли рабочие. Она замолчала, будто заново переживая тот период. -Буквально через восемь месяцев с начала работ всё было готово. - В голосе её зазвучала гордость - заслуженная, выстраданная. -Я даже не помню уже, сколько средств мне это стоило. Миллионы. Может быть, десятки миллионов. Но каждый рубль окупался, когда я видела, как преображаются стены. - Она покачала головой. -До учебного года оставалось всего три месяца, когда стройка закончилась. Она перевела дух. -Вопросами трудоустройства учителей я занялась сразу, на этапе котлована. Мне нужны были не просто профессионалы - их много, хороших, грамотных. - Она подчеркнула это слово. -Мне нужны были коммуникабельные. Живые. Без ворчливых, вечно недовольных, гнусных. Чтобы работали не по настроению - сегодня люблю, завтра ненавижу, - а по факту. По совести. По призванию. -С учениками стало гораздо сложнее. Как только по городу и области прошёл слух, что открывается подобный лицей... - она развела руками, изображая толпу, -родители толпами шли. С заявлениями, с вопросами, с просьбами, с угрозами даже. Конкуренция была бешеная. Она усмехнулась. -Ещё на моменте задумки проекта я планировала, что это будет частный лицей. Только на платной основе. Я же столько средств в него вложила! - она рассмеялась - невесело, но с самоиронией. -Логично же - хочу вернуть инвестиции. У Маши в голове крутился вопрос - огромный, тяжёлый, неуместный: «Откуда у вас, Лаура Альбертовна, столько денег?». Она вертела его так и сяк, подбирала слова, но так и не решилась спросить. Какое-то внутреннее чутьё подсказывало - сейчас не время. Может быть, никогда не настанет то время. Она промолчала. И правильно сделала. -Но потом, - Лукина вздохнула, и в этом вздохе слышалось нечто большее, чем просто воспоминание, -я подумала: а что, если дети талантливые, а деньги - единственное, что мешает им учиться? Я сама была такой. Умной, но из бедной семьи. И я знаю, как это - смотреть на витрину с книгами и считать, хватит ли на хлеб. Она повернулась к Маше, и в глазах её была серьёзность - твёрдая, непоколебимая. -С августа я сформировала комиссию, которая проводила собеседования для всех без исключения. Для всех. Даже для тех, чьи родители готовы были платить любые деньги. Я лично просматривала каждого ребёнка. Каждого. - Она подчеркнула это слово. - И я решила взять некоторых бесплатно. Талантливых. Сильных. Тех, кто заслуживает лучшего будущего. Стипендии как раз для них я ввела, чтобы помочь. Талантам надо помогать, - повторила она, словно заклинание. -Иначе они погибнут. Сгорят. Станут менеджерами в том самом торговом центре. Маша слушала, и сердце её переполнялось чем-то огромным, тёплым, что не помещалось в груди. Она смотрела на Лукину - на эту уставшую, но несгибаемую женщину - и видела её совершенно по-новому. Не директора. Не начальницу. Не «Лауру Альбертовну». А человека. Живого, раненого, но бесконечно сильного. -Набор был закончен ближе к концу августа, - продолжила Лукина, и голос её стал мягче, будто она подходила к чему-то светлому. -Разработкой учебных планов занималась Елена. Она взяла эту ношу на себя, и это мне очень помогло. Я же в школьной программе не очень... - она усмехнулась. -Преподаватели не остались в стороне. Мы все жили одним - открыть лучшее учебное заведение в области. Лучшее. Не одно из. А лучшее. Она замолчала, глядя в потолок. Лампа продолжала мерцать, отбрасывая золотистые круги на белоснежное покрывало. Где-то за стеной запела птица - первые предрассветные трели, чистые, звонкие, полные надежды. -У вас это получилось, - наконец решилась прервать рассказ Маша. Голос её прозвучал тихо, но твёрдо. Искренне - так, что Лукина вздрогнула, будто её выдернули из глубокого сна. -Правда. Получилось. Лучший лицей в городе. Может быть, в области. Может быть - я не знаю - может быть, даже в стране. Маша приподнялась на локте, заглянула в глаза Лукиной - в эти голубые, уставшие, но всё ещё горящие глаза. -И я... - она запнулась, подбирая слова, -я горжусь, что учусь здесь. Что вы есть. Что вы не сдались. Что вы не построили тот торговый центр. Спасибо. Слово повисло в воздухе - маленькое, простое, но такое весомое, что, казалось, стены содрогнулись. Лукина смотрела на неё долго, очень долго. А потом уголки её губ дрогнули в улыбке - той самой, тёплой, настоящей, ради которой стоило выдерживать все бури этой жизни. -Спасибо, - тихо ответила она. И в этом «спасибо» было больше, чем просто благодарность. Было признание. Была надежда. Было обещание - себе, Маше, всем этим детям, всем этим стенам - продолжать. Несмотря ни на что. Маша всё так же лежала, положив голову на бёдра Лукиной, а пальцы старшей продолжали перебирать её светлые волосы - машинально, успокаивающе, будто боясь, что малейшее движение разрушит эту хрупкую, сотканную из полумрака и искренности связь. -Не всё так гладко, - голос Лукиной прозвучал глухо, с нотками горечи, которые она даже не пыталась скрыть. Женщина чуть поморщилась, словно воспоминания о тех событиях до сих пор причиняли физическую боль. -Многие чиновники остались недовольны. И не просто недовольны, а... - она запнулась, подбирая слово, -взбешены. По двум причинам. Первая: я не стала делиться с ними прибылью. Ни копейки не ушло в их карманы, понимаешь? Ни одной мзды, ни одного «спасибо» в конверте. А вторая, и для них, наверное, самая обидная: я не взяла их детей на учёбу. Она усмехнулась - жёстко, с вызовом. В этой усмешке слышалась та самая сталь, которая позволила ей одной, без чьей-либо поддержки, выстоять против целой системы. -Неважно, сдали эти дети вступительные экзамены или нет, - продолжила она, и голос её стал холоднее. -Важно было то, чьи они. Сын прокурора, дочка мэра, племянник начальника управления образования... Им было плевать на знания. Им было плевать на лицей. Им было важно - место. Статус. Привилегия. Однако, дети тут не причем, и даже тут я пошла на встречу, сына Анатолия Борисовича взяла на обучение. Маша почувствовала, как напряглись пальцы на её затылке - на секунду, не больше. А затем расслабились снова. -Хотела бы я посмотреть, как вы их размазали по стенке, - вырвалось у девушки почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько восхищения, столько гордости за эту удивительную женщину, что слова сами собой наполнились весом. Лукина фыркнула - негромко, но от души. -И с людьми похуже общалась, - ответила она, и в голосе её прозвучало что-то тёмное, опасное, как предгрозовая тишина. - Судебные разбирательства, милая, это моё кредо. Моё призвание. Моя стихия. - Она замолчала на секунду, и в глазах её блеснул хищный огонёк. -Знаешь, есть люди, которые боятся судов. Боятся бумаг, боятся адвокатов, боятся потерять время и деньги. А я... - она усмехнулась, -я получаю удовольствие. Когда вижу, как у оппонента трясутся руки. Когда слышу, как голос срывается на фальцет. Когда понимаю - они знают, что проиграли, ещё до того, как судья ударил молотком. Маша приподняла голову, заглянула в глаза Лукиной. В её собственных глазах плескалось что-то вроде священного трепета - смесь восхищения, благоговения и лёгкого, почти детского восторга. -Лаура Альбертовна, - произнесла она, и голос её чуть дрожал, -я в полном шоке. Просто даже представить не могу, как вы всё это сделали. С нуля. В пустом, обшарпанном здании. Против всех. - Она покачала головой, и светлые пряди рассыпались по плечам. - Ещё и такого уровня. Такое качество. Такую репутацию. Лукина смотрела на неё сверху вниз, и в глазах женщины читалась усталость - не физическая, а та, глубинная, что копится годами, когда ты борешься один против всех. -Наверное... - начала она медленно, подбирая слова, -в то время я знала. Знала, что будет тяжело. Знала, что будут враги. Знала, что будут ночи без сна, суды, проверки, доносы, анонимки. - Она вздохнула. -Я не предполагала, что будет именно так, в деталях. Но была убеждена в одном: так или иначе, я достигну этого уровня. Я не могла позволить себе проиграть. Понимаешь? Не могла. Слишком многим я была обязана. Слишком многим - себе самой. Она замолчала, глядя куда-то в сторону окна, где золотистая полоска света становилась всё шире. А затем добавила тише, почти шёпотом: -Единственное, что не удалось... единственное, о чём я жалею... это общежитие. Для иногородних лицеистов. Я хотела построить. Думала об этом. Просчитывала бюджеты. Но... не срослось. -Потому что не хотели маленьких детей одних оставлять? - спросила Маша, и в голосе её слышалось искреннее любопытство. Лукина покачала головой - медленно, устало. -Это несоизмеримая ответственность, - ответила она. -Держать дисциплину в лицее... это одно. Здесь - территория контролируемая, камеры, охрана, пропускная система. Мы знаем, кто вошёл, когда, с кем и зачем. Но общежитие... - она вздохнула. -Там нет такого запрета на камеры, как здесь. В общежитиях - другая юрисдикция. Другие законы. Нужен был бы круглосуточный контроль. И не один человек, а целый штат. Воспитатели, психологи, ночные няни, медперсонал. А это - ещё и ответственность за их квалификацию. За их действия. За каждую ссадину, каждый синяк, каждую слезу. Она замолчала на секунду. -А в лицее наше время - со входа на территорию до выхода с неё. Семь утра - семь вечера. И всё. Дальше - не моя зона ответственности. - Она усмехнулась, но усмешка вышла грустной. -Так спокойнее. Так безопаснее. Для всех. В голосе Маши вдруг зазвучали игривые, почти озорные нотки. Она приподнялась на локте, заглядывая в глаза Лукиной с лукавой усмешкой. -Получается... как только я выхожу с территории лицея, я вам больше не подчиняюсь? - её голос стал ниже, загадочнее. -И могу делать всё, что захочу? - Она злостно, почти по-детски захихикала, и в этом смехе слышалось что-то дразнящее, будоражащее. Лукина прищурилась, и в её глазах зажглись те самые искорки - опасные, манящие. -Ты - исключение, - ответила она, и в голосе её прозвучало что-то такое, отчего у Маши перехватило дыхание. -Сама же говоришь, что отличаешься от других лицеистов. Так что не тешь себя надеждой, маленькая бунтарка. Я за тобой слежу. Всегда. Маша улыбнулась - широко, искренне, с вызовом. -Ну конечно, - протянула она, и её голос стал мягче, почти томным. -Кто ещё может похвастаться тем, что целовался с директором? - Она на секунду замолчала, а затем её брови сошлись к переносице, в глазах появилось выражение настороженности, смешанной с ревностью. -Или... кто-то ещё может? Вопрос повис в воздухе - тяжёлый, острый, как лезвие. Лукина не отвела взгляд. Она смотрела на Машу с тем особым, снисходительно-ласковым выражением, которое бывает у взрослых, когда они видят детскую ревность. -Я уже вижу эти заголовки, - произнесла она, и в голосе её зазвучала насмешка - не злая, а скорее снисходительная. -«Директриса элитного лицея совратила малолетнюю вредную девчонку». - Она покачала головой, изображая ужас. -«Скандал! Расследование! Увольнение! Тюрьма!» -То есть это я - вредная? - Маша приблизилась к лицу Лукиной почти вплотную. Их разделяли какие-то жалкие сантиметры - расстояние, которое можно преодолеть одним движением, одним вздохом, одним выдохом. Она внимательно, пристально смотрела в голубые глаза женщины, которые в этом полумраке, при мерцающем свете умирающей лампы, светились по-особенному - глубоко, таинственно, маняще, как два драгоценных камня на бархатной подушке. Лукина не отвела взгляд. Она смотрела в ответ - спокойно, уверенно, чуть прищурившись. -А значит, - протянула она, и в голосе её зазвучал шёлк, - формулировка «совратила» тебе нравится? Она почувствовала, как руки Маши скользнули по её талии - осторожно, почти невесомо, а затем сжали, прижимая к себе. Тепло чужого тела разливалось по коже горячей волной, заставляя мурашки бежать по спине. -Более чем... - выдохнула Маша, и голос её стал низким, хрипловатым, сбивчивым. Она старалась не разрывать взгляд, но дышать становилось всё труднее - грудь вздымалась, губы чуть приоткрылись, в глазах заплясали те самые чёртики, которые появляются только в моменты высшего напряжения, когда слова уже не нужны, когда всё говорит само за себя. С этими словами - тихими, хрипловатыми, полными сдержанного, но настойчивого желания - Маша сделала то, на что, казалось, не решалась никогда прежде. Её движения были изящными, почти грациозными, как у кошки, готовящейся к прыжку. Она плавно перекинула одну ногу через бёдра Лукиной, и её бедро - горячее, обнажённое - скользнуло по прохладному шёлку пижамных брюк старшей. Ткань зашелестела, издав тот самый интимный, чувственный звук, от которого у обеих перехватило дыхание. Мгновение... и Маша замерла. Вся её внезапная уверенность, казалось, дала сбой в тот самый миг, когда она оказалась на вершине этого маленького, такого шаткого трона. Её тело - напряжённое, трепещущее - застыло в полудвижении. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже соловьиные трели за окном. Ладони вспотели, и она едва заметно сжала ткань пижамы Лукиной, ища опору. Её глаза - широкие, чуть испуганные, как у лани, впервые вышедшей на лесную опушку - встретились с насмешливым, спокойным, почти невозмутимым взглядом директора. Лукина не шелохнулась. Она лежала на подушках с той особенной, царственной грацией, которая была присуща ей всегда - и в кабинете, и в актовом зале, и здесь, на этой сбитой постели, в утренних сумерках. Её тело казалось расслабленным, но в глазах - в этих голубых, холодных, как северное море, глазах - полыхал опасный, манящий огонь. Лаура Альбертовна лишь усмехнулась. Коротко. Выразительно. Её голова чуть качнулась из стороны в сторону - лёгкое, почти незаметное движение, которое говорило больше, чем любые слова. «Ну что же ты? - читалось в этом покачивании. - Сама начала - сама и продолжай». Её губы тронула лёгкая улыбка - полная предвкушения, вызова и той особенной, хищной нежности, которая заставляла сердце Маши биться ещё быстрее. Глаза блестели в полумраке, отражая золотистую полоску рассвета, и в этом блеске было что-то древнее, первобытное, что заставляло трепетать даже самые смелые души. -Ну и что ты ждёшь? - голос Лукиной прозвучал мягко, почти мурлыкающе, но в этой мягкости проскользнули стальные нотки - тонкие, острые, как лезвие бритвы. -Разрешения? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовое покрывало. Это был не вопрос - это был приказ, завуалированный под небрежный тон. Требование повиновения, поданное в бархатной обёртке. В одно мгновение Лукина снова взгромоздилась на свой невидимый пьедестал, превратившись из любовницы в директора, из женщины - в начальницу, из той, кто только что гладила Машу по волосам, в ту, кто требовал отчёта. Они целовались уже не один раз. Их губы, их дыхание, их языки сплетались в едином, головокружительном порыве страсти, когда мир сужался до одной единственной точки - до точки соприкосновения. Но всегда - всегда - первой начинала Лаура. Она задавала тон, она вела, она управляла этим хрупким, опасным танцем. Сейчас же она выбрала другую тактику. Выжидающую. В её взгляде горел вызов - открытый, дерзкий, беспощадный. Он топил в себе смущение Маши, превращая его в неуверенность. Он заставлял девушку чувствовать себя маленькой, растерянной, неопытной - той самой «малышкой», которой та так отчаянно не хотела быть. Лаура смотрела на неё сверху вниз - даже лёжа, даже с Машей на своих бёдрах - и в этом взгляде было всё: и превосходство, и насмешка, и тоскливое, почти болезненное ожидание. -Знаешь... - голос Лукиной стал тише, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в тишину, как гвоздь в мягкое дерево. Она чуть наклонила голову, отчего темная прядь упала на лицо, придавая ей ещё более загадочный, опасный вид. -Вспоминаю тебя два месяца назад. Тогда ты была готова противостоять любому моему взгляду. Спорить. Доказывать. Отстаивать свою позицию до последнего, даже если понимала, что неправа. Она замолчала на секунду, позволяя своим словам раствориться в воздухе, пропитанном лавандой и напряжением. -А сейчас... - она усмехнулась, и усмешка вышла снисходительной, почти жалостливой, - робеешь. Трясёшься. Будто мы никогда с тобой и не целовались. Будто каждый раз - первый. Будто ты боишься сделать что-то не так. Она сделала паузу - долгую, мучительную паузу, во время которой Маша чувствовала, как предательский румянец заливает её щёки, лоб, даже уши. Она ненавидела себя за эту слабость, за эту краску, которая выдавала её с головой, заставляла чувствовать себя нашкодившим ребёнком. Лукина прищурилась. Её улыбка стала шире - в ней появилось что-то кошачье, хищное, предвкушающее. -Помнится, ты говорила, что тебя нужно учить, - протянула она, и в голосе её зазвучали бархатные, почти мурлыкающие нотки. -Так ведь было? Она чуть приподняла бровь, ожидая ответа, но не дожидаясь его. -Так я тебе уже столько уроков дала... - она сделала ударение на слове «уроков», и в этом ударении слышалось что-то двусмысленное, что-то такое, отчего у Маши внутри всё перевернулось. -И что толку? Академик, блин. Золотая медаль. Красный диплом в будущем. А на практике - ноль. Полный ноль. Эти слова стали последней каплей. Это была их игра. Опасная игра. Игра в которой обе были под прицелом. Смущение, желание, лёгкое раздражение - всё смешалось в Маше в один клубок, который вдруг разорвало электрическим разрядом. Её точно пронзило током - от макушки до пяток, заставляя каждую клеточку тела сжаться, а затем распрямиться с утроенной силой. Она не думала. Она не анализировала. Она просто сделала. Маша подалась вперёд с внезапной, почти отчаянной решимостью. Её рука взметнулась и легла на затылок Лукиной, пальцы впились в тёмные, пахнущие чем-то сладким волосы. А затем она резко, грубо, не спрашивая разрешения, заткнула директора поцелуем. Их губы столкнулись с такой силой, с такой неожиданной мощью, что Лаура Альбертовна едва не прикусила язык. Она издала приглушённый, удивлённый звук - «Мф!» - который растаял где-то глубоко в горле, смешавшись с дыханием Маши. Этот поцелуй был другим. Не тем нежным, трепетным поцелуем, каким Лукина целовала её в макушку. Не тем властным, собственническим, каким она затыкала ей рот на кухне. Не тем медленным, вязким, чувственным, каким они обменивались у зеркала. Этот был требовательным. Неистовым. Почти сердитым. Маша кусала её губы - легонько, но ощутимо, словно наказывала за насмешки. Её язык ворвался в рот Лауры без спроса, без приглашения, заставляя подчиниться, сдаться, признать поражение. Она прижималась к ней всем телом - бёдрами, грудью, животом - так, что между ними не оставалось ни миллиметра пространства, ни одной жалкой молекулы воздуха. Это было завоевание. Это был бунт. Это было отчаянное желание - нет, не желание, а потребность - завладеть. Управлять. Доказать - себе, ей, всему миру - что она не ребёнок. Что она может. Что она смеет. Руки Лукиной, до этого безвольно лежавшие на покрывале, медленно поднялись. Они скользнули по спине Маши - от лопаток до поясницы - и сжали, притягивая ещё ближе, ещё теснее, хотя казалось, что ближе уже некуда. И в этом маленьком, таком уютном, таком грешном убежище не было ничего, кроме них. Ничего, кроме губ, сплетённых в едином, прерывистом, таком живом поцелуе. В то же мгновение, словно повинуясь древнему, инстинктивному зову, руки Лукиной скользнули под футболку Маши. Это движение было плавным, текучим, почти кошачьим - в нём не было спешки, не было судорожной торопливости, только уверенность хищницы, знающей, что добыча никуда не денется. Прохладные пальцы - такие прохладные, что Маша вздрогнула от контраста с горячей, пылающей кожей - легли на её талию. Медленно, неторопливо, словно смакуя каждое прикосновение, они начали подниматься выше, очерчивая изгибы тела, повторяя линию рёбер, скользя по впадинке живота, останавливаясь там, где ткань футболки натягивалась на груди. Их игра началась вновь. Но в этот раз - впервые за всё время - директор позволила Маше почувствовать вкус власти. Настоящей власти. Власти над её губами, над её дыханием, над этим тихим, сдавленным, таким неприличным стоном, что рвался из самой глубины горла. Лукина смотрела на девушку из-под полуопущенных век - и в этом взгляде было всё: и вызов, и наслаждение, и то особое, сладостное чувство, которое бывает только у учителя, когда ученик наконец начинает превосходить своего наставника. Маша, чувствуя эту власть, эту неожиданную, головокружительную свободу, с новой силой впилась в податливые губы Лукиной. Её поцелуй стал глубже, настойчивее, почти жестоким. Она кусала, ласкала, требовала - и Лаура Альбертовна с наслаждением поддавалась этому, отдавая инициативу, позволяя вести, позволяя командовать. Но её глаза - эти голубые, холодные, как арктический лёд, глаза - ни на секунду не выпускали контроль. Они следили за каждым движением Маши, за каждым вздохом, за каждой дрожью, за каждым предательским румянцем, что вспыхивал на бледных щеках. Лукина отдала бразды правления, но знала - в любой момент, по одному лишь своему желанию, она сможет вернуть их обратно. Тело предательски требовало больше. Это был древний, животный голод, который невозможно унять лёгкими прикосновениями и быстрыми поцелуями. Лукина, привыкшая всегда добиваться своего, по привычке выпутала одну руку из-под футболки. Её пальцы, всё ещё прохладные, скользнули вниз - туда, где горячая, пульсирующая точка ждала прикосновения. Тем более, что Маша так удобно сидела на её бёдрах, раздвинув ноги по сторонам, - вся раскрытая, вся податливая, вся его. Маша почувствовала это движение. Рука Лукиной легла туда, куда ещё никогда не прикасалась чужая рука. Даже её собственная - и та касалась этого места только украдкой, в ванной, под шум воды, когда никто не видел, никто не слышал, никто не знал. Девушка резко, словно от удара током, разорвала поцелуй. Глаза её распахнулись - широкие, испуганные, полные паники, смешанной с любопытством. В них читался немой вопрос: «Что вы делаете? Что это? Что происходит?». Она смотрела на Лукину, которая вдруг забыла все запреты, все границы, все правила приличия. Которая позволила себе лишнее. -Простите, - выдохнула Маша, и голос её дрожал - мелко, прерывисто, как осиновый лист на ветру. В этом «простите» было всё: и стыд за то, что она довела до этого, и страх перед неизведанным, и паника от того, что её тело - это тело, которое она считала своим, - отзывалось на прикосновение учительницы с такой постыдной, такой животной благодарностью. Лукина не убрала руку. Но и не продолжила движение. Она замерла, глядя Маше прямо в глаза - спокойно, уверенно, с той особенной, материнской нежностью, которая способна успокоить даже самый сильный страх. -Тш-ш-ш... - прошептала она, и этот звук - мягкий, шипящий, убаюкивающий - прокатился по комнате, как тёплая волна. -Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Ты поняла меня? - её голос стал твёрже, в нём появились стальные нотки, не терпящие возражений. -Никогда. Никогда не сделаю тебе больно. Запомни это. Она замолчала на секунду, а затем её губы изогнулись в той самой, опасной улыбке - той, от которой у Маши подкашивались колени даже тогда, когда они стояли в разных концах коридора. -И не говори маме, - голос Лукиной упал до шёпота - низкого, хрипловатого, интимного, -где я тебя трогала. Хорошо? - Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как расширяются глаза девушки. Этот шёпот - бархатный, мурлыкающий, почти неприличный - возбуждал Машу сильнее, чем любые прикосновения. Пальцы Лукиной всё ещё лежали там, не двигаясь, просто ощущая жар, просто даря тепло. Но её голос - этот голос, способный довести до исступления, до потери сознания, до того самого пика, о котором Маша даже не смела мечтать, - делал с ней нечто невообразимое. Лукина вернула руку. Вернула туда, где даже через ткань пижамных штанов чувствовался жар - пульсирующий, живой, требующий. Её пальцы начали медленные, круговые движения - поверх ткани, создавая трение, даря то самое прикосновение, о котором Маша и не подозревала, что так сильно хочет его. И Маша застонала. Это был не просто стон - это был крик. Приглушённый, сорвавшийся с губ, пропитанный болью и наслаждением одновременно. Он разнёсся по комнате, ударился о стены, просочился в коридор, и, наверное, его услышал весь дом - весь этот огромный, старый, полный спящих людей особняк. Но Лукина среагировала мгновенно. Её рука взметнулась к затылку Маши, пальцы впились в светлые волосы, притягивая голову девушки к себе. И она заткнула её поцелуем - жадным, глубоким, проглатывающим каждый звук, каждый предательский стон, который мог их выдать. Их губы сплелись в едином, лихорадочном танце, и всё, что осталось от крика, - это тихое, едва уловимое «Ммм», затерявшееся где-то в глубине этого поцелуя. -Я... я... - тихо проскулила Маша, когда Лукина на секунду оторвалась от её губ. Голос её дрожал, срывался, превращаясь в жалобный, почти детский лепет. Стыд - горячий, липкий, всепоглощающий - заливал её с головой, заставляя ненавидеть себя за эту слабость, за этот стон, за то, как её тело предательски выгибалось навстречу чужой руке. И особенно стыдно было перед директором - перед той, кто каждый день входил в класс в строгом костюме, перед той, кто ставил двойки и вызывал родителей, перед той, кто был настолько старше, опытнее, сильнее. Маша судорожно держалась за плечи Лукиной, пытаясь сохранить равновесие - и тело, и душевное. Столь юному и невинному телу - этому телу, которое никогда не знало ничьих прикосновений, кроме своих собственных, - хватило всего лишь пары минут. Двух. Может быть, трёх. Секунды слились в одну бесконечную, пульсирующую точку, за которой не было ничего - только свет, только жар, только это невероятное, головокружительное, всепоглощающее ощущение, которое взрослые женщины ищут годами, а находят далеко не все. Оргазм. Маша не знала этого слова. Она не знала, как оно называется. Она знала только то, что внутри неё что-то взорвалось - ослепительно, оглушительно, заставляя всё тело выгнуться дугой, а из груди вырваться новый, приглушённый поцелуем Лукиной крик. Лукина успела - в последний момент, за секунду до того, как звук разорвал бы тишину. Она поймала этот момент, поймала стон, проглотила его, спрятала в глубине своего рта, как драгоценность. А затем Маша обмякла. Всё напряжение, все мускулы, все нервы - всё разжалось в одно мгновение, оставляя после себя только пустоту, только невесомость, только удивительное, ни с чем не сравнимое чувство покоя. Она обмякла в опытных, таких надёжных руках Лукиной, как тряпичная кукла, у которой внезапно перерезали все ниточки. Дыхание сбилось - прерывистое, хриплое, слишком частое. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра сейчас треснут. Кровь шумела в ушах, и сквозь этот шум едва пробивались звуки проснувшегося за окном мира - пение птиц, шум ветра, далёкий лай собаки. И сразу же - сразу же, как только тело перестало содрогаться в конвульсиях наслаждения, - нахлынул стыд. Огромный, всепоглощающий, удушающий стыд. Она не могла смотреть на Лукину. Не могла поднять глаз. Не могла даже дышать в её сторону. Каждое воспоминание о том, что только что произошло, обжигало мозг раскалённым железом. «Как я могла? Как я посмела? Что она теперь обо мне подумает? Что она теперь подумает?» Маша тут же, будто ища спасения, уткнулась лицом в грудь Лукиной - туда, где пахло ванилью и спокойствием, туда, где ровно, невозмутимо билось чужое сердце, которое, в отличие от её собственного, не собиралось выпрыгивать из грудной клетки. Она спряталась, как страус, зарывающий голову в песок, - авось пронесёт, авось не заметят, авось можно будет сделать вид, что ничего не случилось. Брюнетка тут же обняла её - крепко, надёжно, прижимая к себе так, будто пыталась передать через объятия всё тепло, всю нежность, всё понимание. Её ладонь легла на затылок Маши, пальцы принялись гладить светлые, спутанные волосы - успокаивающе, убаюкивающе, так, как гладят напуганного котёнка. -Малышка... - прошептала Лукина, и в этом шёпоте не было ни капли насмешки, только искренняя, глубокая нежность. -Всё хорошо. Тебе не должно быть стыдно. Слышишь меня? Не должно. Она замолчала на секунду, чувствуя, как подрагивают плечи девушки. -Жаль только, что мы сейчас не одни в доме, - продолжила она, и в голосе её зазвучали те самые, бархатные нотки, от которых у Маши внутри всё переворачивалось. -Я так хотела услышать твои стоны... Полностью. Громко. Без помех. Без этой дурацкой необходимости затыкать тебе рот. Она говорила это нарочно - играла с ней, дразнила, зная, что это помогает. Что стыд не уходит от жалости, он уходит от смеха, от лёгкости, от осознания, что ничего страшного не произошло. -Лаура Альбертовна! - простонала Маша, и в этом «простонала» уже не было той паники, что минуту назад. Сквозь голос пробивалась улыбка - неловкая, смущённая, но всё же улыбка. Стыд никуда не делся - он всё ещё сидел где-то глубоко, липкий и противный, напоминая о себе каждой клеточкой тела. Но тело - предательское, неблагодарное тело - помнило то, что испытало, и помнило, что ему это понравилось. Очень понравилось. -Мне кажется, - протянула Лукина, и в её голосе зазвучала та особенная, учительская интонация, от которой у Маши мурашки бежали по коже даже в самые обычные дни, -что тебе понравилось. Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как напряглась девушка в её объятиях. -Представь, что бывает, когда это настоящий секс, - продолжила она, и голос её упал до шёпота - низкого, интимного, почти неприличного. -То, что было сейчас... это лишь один из маленьких, самых маленьких приятных моментов. Капля в море. Песчинка в пустыне. Ты же этого хотела? Ты же сама просила - научить? Маша замерла. Сердце снова забилось быстрее - и, кажется, Лукина это почувствовала, потому что её рука, лежащая на затылке девушки, чуть заметно погладила её по голове - мол, всё хорошо, малыш, всё правильно. Маша слегка кивнула. Этот кивок был почти не заметен - лёгкое движение головы, уткнувшейся в чужую грудь. Но Лукина его почувствовала. И удовлетворённо улыбнулась. Они лежали так - связанные друг с другом тысячью нитей, которые невозможно было разорвать. Маша слушала спокойное, ровное сердцебиение Лукиной - и постепенно, по миллиметру, по удару, её собственное сердце начинало успокаиваться, входя в ритм с этим удивительным, таким надёжным, таким пугающим и таким желанным ритмом. -Я бы не сделала тебе больно, первый секс не всегда болезненный в умелых руках - он приятный. -А что сейчас было? - голос Маши прозвучал тихо, почти шёпотом, и в нём слышалось искреннее, детское ещё любопытство. Она всё ещё лежала, уткнувшись лицом в грудь Лукиной, боясь поднять глаза. Её тело было расслабленным, почти невесомым, но внутри - глубоко, где-то под рёбрами - ещё пульсировало то сладкое, запретное ощущение, которое она не могла описать словами. Лукина усмехнулась - мягко, снисходительно. Её пальцы продолжали гладить светлые волосы девушки, перебирая пряди, распутывая узлы, даря тепло и спокойствие. -Ты у меня такая малышка, - протянула она, и в голосе её зазвучали ласковые, почти мурлыкающие нотки, -будто не знаешь, что это не то. - Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как напряглись плечи Маши. -Или ты сейчас дурака валяешь? Вы, молодёжь, должны больше нас знать. -Молодёжь? - Маша подняла голову, и в глазах её заплясали озорные искорки, разгоняя остатки смущения. -Давно вы себя в пенсионеры записали, Лаура Альбертовна! Она рассмеялась - звонко, искренне, и этот смех разлился по комнате, как бокал шампанского, расплёскивая вокруг себя лёгкость и радость. -Эй! - Лукина легонько ущипнула девушку за бок, но в этом «эй» не было ни капли злости - только тепло, только игра. Маша, всё ещё улыбаясь, обняла её. Крепко, по-настоящему, прижимаясь всем телом, благодаря этим объятием за ту лёгкость, что разлилась по телу после пережитого потрясения. Ей было приятно. Спокойно. Хорошо. Так хорошо, что хотелось замереть навсегда в этих руках, в этом запахе, в этом утре. Конечно, Маша понимала. Глупой она не была. Она знала, что то, что между ними произошло, - вовсе не секс. Всего лишь прелюдия. Лёгкое прикосновение к тому, что находится за закрытой дверью. Но даже на этой прелюдии она сломалась - рассыпалась на тысячу осколков, потеряла контроль над телом, над голосом, над собой. И хорошо, что дальше ничего не было - она не вынесла бы большего. Её юное, невинное тело просто не выдержало бы. Но теперь... теперь она не знала, как смотреть той в глаза. Как войти в класс, сесть за парту и встретиться с этим холодным, проницательным взглядом, который видел её насквозь. Который видел её такой, видел её стонущей, видел её на пике. Лукина же лежала рядом и боролась с монстрами внутри себя. Они подняли головы - старые, знакомые, изъеденные сомнениями чудовища. «Зачем ты это делаешь? - шипели они. - Она же ребёнок. Она же твоя ученица. Ты же директор.». Сомнения накрывали её с головой, как холодная волна, заставляя сердце сжиматься в тугой комок. Но где-то глубже, под этими сомнениями, жило другое чувство - тёплое, живое, настоящее. Ей нравилось то, что происходило. Нравилось до дрожи, до головокружения, до потери пульса. И это пугало сильнее любых монстров. Они уснули в объятьях - не заметили, не поняли, не осознали, как сон сомкнул их веки. Два тела, сплетённые в единое целое, согревали друг друга, дарили друг другу покой, которого так долго были лишены. Маша чувствовала, как ровно бьётся сердце под её щекой, как вздымается и опускается грудная клетка Лукиной, как её дыхание становится глубже, ровнее, спокойнее. И сама провалилась в сон - без сновидений, без тревог, без страхов. Их идиллию разрушил будильник. Резкий, противный, электронный треск разорвал утреннюю тишину, заставив обеих вздрогнуть. Это телефон - тот самый, что лежал на прикроватной тумбочке, - напоминал о существовании внешнего мира, о расписании, о звонках, о людях, которые вот-вот проснутся и начнут задавать вопросы. -Лаура Альбертовна, - простонала Маша, зарываясь лицом в подушку, -выключите, пожалуйста. Дайте поспать... - Она попыталась отвернуться, спрятаться от этого назойливого звука, от этого жестокого напоминания о реальности. Но Лукина не позволила. Её рука легла на плечо девушки, не давая сбежать. А вторая потянулась к телефону, находя кнопку отбоя. -Хватит спать, - голос Лукины прозвучал твёрдо, но мягко - так разговаривают с детьми, когда те не хотят вставать в школу. -Уже весь дом проснулся. -Я помню, - пробормотала Маша из-под подушки, и голос её звучал приглушённо, но в нём уже прорезалась улыбка. -Маме не говорить, где вы меня трогали. Она тут же залилась румянцем - от шеи до корней волос, чувствуя, как щёки вспыхивают пожаром. И, не в силах выдержать взгляд Лукиной, которая наверняка сейчас смотрит на неё с этой своей насмешливо-ласковой улыбкой, Маша нырнула под одеяло, пряча лицо, пряча стыд, пряча то, что не могла вынести. Лукина расхохоталась - звонко, искренне, от души. Её смех разливался по комнате, сотрясая кровать, заставляя Машу под одеялом улыбаться ещё шире. Женщина обняла девушку - через одеяло, прижимая к себе этот ворох ткани и смущения. -Можно только один вопрос сегодня? - донёсся из-под одеяла приглушённый голос Маши. Она высунула нос, потом глаза - испуганные, любопытные, смеющиеся. -Сегодня? - переспросила Лукина, притворно нахмурившись. -Один? Нет. Нельзя. -Ах, так значит... - протянула Маша. И случилось нечто, чего Лукина не ожидала. В одно неуловимое, стремительное мгновение девушка вынырнула из-под одеяла, перекинула ногу через тело директора - и вот уже она сидит на ней сверху, крепко прижимая руки Лукиной к кровати по обе стороны от её головы. В этом движении было что-то кошачье - грациозное, хищное, опасное. Светлые, взъерошенные волосы небрежно свисали, обрамляя раскрасневшееся лицо. Глаза - зелёные, глубокие, с золотистыми искорками - смотрели на директора сверху вниз, и в них читался вызов. Чистый, открытый, дерзкий вызов. -Может быть, - голос Маши звучал тихо, но твёрдо, -всё-таки ответите на один вопрос? Лукина не шевелилась. Она лежала, прижатая к кровати, и смотрела на эту девчонку, которая всего несколько часов назад стыдливо прятала глаза, а теперь сидела на ней, как победительница на троне. В груди что-то ёкнуло - то ли восхищение, то ли гордость, то ли желание поставить на место. -Ночью, - голос Лукины стал низким, почти шипящим, -ты стыдливо прятала глаза. А сейчас? -А вам не стыдно? - Маша наклонилась к самому уху Лукиной, и её дыхание - горячее, прерывистое - коснулось нежной кожи. -Вас оседлала ваша самая прилежная ученица? Да, учитель? Она специально выделила слово «учитель», вложив в него столько смысла, столько вызова, столько запретного, что у Лукиной перехватило дыхание. -Я тебе потом наглядно покажу, - Лукина прикусила нижнюю губу, сдерживая улыбку, а в глазах её зажёгся опасный огонь, -что значит «оседлать». Её голос был томным, бархатным, обещающим - таким, от которого у Маши подкашивались колени даже тогда, когда она сидела. -Тогда... - Маша выпрямилась, отпуская руки директора, и в глазах её плясали чёртики, -у меня к вам нет больше вопросов... директор элитного лицея. Она хотела слезть. Победить. Уйти красиво. -Что? - Лукина приподняла бровь, и в её голосе послышалось искреннее удивление. -Даже не поцелуешь? Она была уверена - абсолютно уверена, - что сейчас её малышка, набравшаяся смелости, сделает следующий шаг. Но Маша... Маша удивила. Девушка медленно, очень медленно приблизилась к губам Лукиной. Они почти соприкоснулись - Маша чувствовала тепло её дыхания, видела каждую складочку на её губах, слышала, как сбивается ритм её сердца. В комнате повисла тишина - такая густая, что можно было резать ножом. Птицы замолкли за окном. Часы перестали тикать. Весь мир замер в ожидании. -Доброе утро, Лаура Альбертовна, - прошептала Маша. И, оставив женщину без поцелуя, легко, как бабочка, соскользнула с неё, отпуская руки директора. Она откинулась на подушки, вся сияющая, победная, счастливая. Лукина не растерялась. Мгновение - и они поменялись местами. Теперь директор нависала над Машей, прижимая её к кровати, и в глазах её горел тот самый опасный, хищный огонь. -Третьякова, - прошипела она, и в этом «прошипела» слышалось обещание скорой расплаты, -ты скоро доиграешься... -Лаура Альбертовна, - перебила её Маша, и голос её вдруг стал серьёзным, почти задумчивым. -Так непривычно видеть вас без очков. Она смотрела на лицо директора - близко-близко, изучая каждую чёрточку. Без очков Лукина казалась другой: моложе, уязвимее, человечнее. И - как ни странно - ещё красивее. -Третьякова! - голос Лукиной прозвучал предостерегающе, но в нём уже слышались смешливые нотки. -Но вы не менее прекрасны без них, - поспешно добавила Маша, чувствуя, как щёки снова заливает румянец. -Я про это. Хотя... непривычно. Они смотрели друг на друга - учитель и ученица, директор и бунтарка, женщина и девушка, две половинки одного целого, случайно нашедшие друг друга в этом огромном, холодном, равнодушном мире. И в этом взгляде было всё: и вызов, и нежность, и обещание, и страх, и то самое, запретное, сладкое, от которого кружится голова и останавливается сердце. За окном вовсю сияло солнце, отблескивая от снега. А они всё смотрели и смотрели друг на друга, не в силах отвести глаз, не в силах сделать следующий шаг, не в силах вернуться в реальность, где их ждали вопросы, ответы, сплетни, взгляды, правила и запреты. -Ну тебя, - Лукина покачала головой, и в этом движении было что-то усталое, почти обречённое -будто она сдавалась перед силой, которой не могла противостоять. Она хотела было отпустить ученицу - разжать объятия, отстраниться, вернуть между ними ту самую дистанцию, которая полагается директору и ученице. Но пальцы не слушались. Они продолжали лежать на талии Маши, впитывая тепло её молодого, такого живого тела. -Ладно, ладно, - Маша придвинулась ближе, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти горячее. Её голос стал ниже, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась улыбка. -Что вы там говорили? Повторите. - Она сделала паузу, наслаждаясь напряжением, которое пробежало по телу Лукиной. - «Скоро доиграешься»? -Всыпать бы тебе ремня, - голос директора дрогнул, став ниже, хриплее, почти неузнаваемым, -за твоё неуважение, Третьякова. Маша тихо проскулила - этот звук вырвался из самой глубины, непроизвольный, почти животный. В этом скулеже слышалось всё: и страх, и наслаждение, и то сладкое, щемящее чувство, которое появляется только тогда, когда играешь с огнём и понимаешь, что можешь обжечься. Она смотрела на Лукину - на эту женщину, которая сейчас, с растрёпанными волосами, без очков, в сбившейся пижаме, была такой сексуальной, такой притягательной, что просто хотелось раствориться в ней. Исчезнуть. Стать частью её. -Давайте ваши диктаторские методы оставим для лицея, - выдохнула Маша, и голос её предательски дрожал. -У меня только прошли синяки от ваших рук. - Она провела пальцами по своему бедру, вспоминая гимнастику. -Целуйте уже! Эти слова - дерзкие, почти наглые - ударили Лукину в самое сердце. В них было столько вызова, столько желания, столько той самой, опасной, всё сметающей на своём пути силы, которая когда-то была и в ней самой, но которую она давно спрятала под маской строгой директрисы. Лукину дважды упрашивать не пришлось. Она не раздумывала ни секунды - её тело, её губы, её руки действовали быстрее, чем разум. Она впилась в губы ученицы с такой жадностью, с такой отчаянной, почти болезненной страстью, будто это был последний поцелуй в её жизни. Её пальцы вцепились в светлые волосы Маши, притягивая её ближе, ещё ближе, стирая последние сантиметры между ними. И в этот момент - самый неподходящий, самый жестокий момент - раздался стук в дверь. Три удара. Коротких. Решительных. Не терпящих возражений. Мир рухнул. Маша отпрянула от Лукиной так резко, будто её ударило током. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. -Вы же её закрыли? - выпалила она шёпотом, и в этом шёпоте слышалась паника - чистая, животная, всепоглощающая. Её глаза стали круглыми, как блюдца, в них плескался ужас, смешанный с неверием. Она смотрела на дверь, на ручку, которая медленно поворачивалась - нет, не поворачивалась, а дёргалась, проверяя, заперто ли. Лукина не растерялась. Реакция у неё была мгновенной - выработанная годами судебных разбирательств, переговоров, мгновенных решений, от которых зависели судьбы людей. Она резко махнула рукой в сторону ванной комнаты - чёрной дыры, которая могла спасти их обеих. -Марш в ванную! - прошипела она, и голос её, хоть и был шёпотом, резал, как лезвие. -Быстро! В этом «быстро» было столько власти, столько приказа, что Маша даже не подумала ослушаться. Как испуганная мышка, на мгновение замеревшая перед кошкой, она сорвалась с места. Босиком, на цыпочках, стараясь не издавать ни звука, она метнулась к двери ванной. Её пальцы вцепились в холодную ручку, дёрнули, и она скользнула внутрь, в прохладный, пахнущий лавандой и ещё чем-то неуловимо свежим полумрак. Прижавшись спиной к кафельной стене, Маша замерла. Её дыхание - частое, прерывистое - было единственным звуком, нарушавшим тишину этого маленького убежища. Плитка была холодной даже через тонкую ткань пижамы, но этот холод не мог остудить жар, полыхавший внутри. Она зажала рот ладонью, боясь, что стук её сердца услышат там, за дверью. Лукина, оставшись одна посреди этого разгрома страсти, сделала глубокий, очень глубокий вдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ещё один. Надо собраться. Надо взять себя в руки. Надо стать той самой Лаурой Альбертовной - холодной, невозмутимой, несокрушимой. Она повернулась к двери. Её лицо - всего секунду назад искажённое страстью, растерянностью, гневом - превратилось в маску. Ледяную, непроницаемую маску, которую она оттачивала годами в судебных залах, в кабинетах чиновников, на разборах полётов с трудными подростками. Только глаза - эти голубые, холодные, как арктический лёд, глаза - выдавали бурю, что бушевала внутри. Она подошла к зеркалу. Старое, в резной деревянной раме, почерневшей от времени, оно висело здесь, наверное, ещё с прошлого века. Мутноватое стекло отражало женщину с растрёпанными волосами, со следами помады на губах, с горящими глазами - женщину, которую она сама едва узнавала. Её пальцы - всё ещё дрожащие, непослушные - потянулись к тёмным волосам. Она попыталась уложить непослушную прядь, выбившуюся из строгой, привычной причёски. Но попытка была заведомо обречена - волосы были растрёпаны поцелуями, растрёпаны чужими пальцами, и никакие взмахи руками не могли вернуть им былой официальный вид. Они падали на лицо, на плечи, упрямо выбиваясь из-за ушей, и в этом беспорядке было что-то пугающе красивое. Лукина с досадой отдёрнула руку. Надо идти. Там ждут. Там стучат. Там - реальность. С ещё одним глубоким, успокаивающим выдохом она подошла к двери. Её пальцы легли на холодную бронзовую ручку - ту самую, что всего минуту назад сжимала Маша. Ручка дрогнула, повернулась, дверь со вздохом отворилась. На пороге стояла Елена. Высокая, строгая, с пронзительными серыми глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Её взгляд сразу устремился вглубь комнаты - скользнул по сбитой постели, по разбросанным подушкам, по покрывалу, валяющемуся на полу, по двум чашкам на прикроватной тумбочке, по закрытой двери ванной. -Сколько можно спать? - Елена даже не поздоровалась - её голос звучал резко, требовательно, почти агрессивно. -Ты Третьякову не видела? Она шагнула в комнату - всего на шаг, но этого оказалось достаточно, чтобы Лукина почувствовала, как её сердце пропустило удар. -У меня, на минуточку, выходной, - голос Лукины прозвучал ровно - на удивление ровно, будто она только что проснулась и ещё не до конца отошла ото сна. Она провела рукой по лицу - медленно, устало, изображая ту самую сонливость, которой не было и в помине. На её лице застыло выражение лёгкого раздражения - того самого, которое бывает у человека, которого разбудили слишком рано. -Могу я хоть одно утро спокойно поспать? - продолжила она, и в голосе её послышалась капризная, почти детская нотка. -Понятия не имею, где ваша Третьякова! С этими словами она демонстративно - почти театрально - отошла к шкафу. Открыла дверцу, делая вид, что выбирает одежду, хотя сама прекрасно знала, что там висит. Её спина была прямой, голова - высокой, но внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. Каждое движение давалось с трудом, каждое слово - как через силу. Всё её существо было напряжено в ожидании: не рванётся ли Елена вглубь комнаты? Не откроет ли дверь ванной, где, прижавшись к кафельной стене, затаила дыхание Маша? Не услышит ли приглушённое дыхание, не заметит ли край тапочек, выглядывающий из-под двери? -Ты чего с самого утра не в духе? - фыркнула Елена, но её внимание уже переключилось. Её взгляд скользнул по комнате - по кровати, по столику, по полу - и зацепился за пару маленьких, мягких тапочек с смешными мордочками зайчиков, беззаботно стоявших рядом с кроватью. Ярко-розовые, пушистые, они смотрелись в этой строгой, взрослой комнате как яркое пятно на сером полотне. На лице Елены медленно, как восходящее солнце, расплылась хитрая, понимающая улыбка. В этой улыбке было всё: и торжество, и умиление, и лёгкая насмешка. -Спускайся к завтраку! - сказала она, и голос её стал мягче, почти ласковым. -И Третьякову бери с собой... конспираторы. Она повернулась к закрытой двери ванной и громко, почти весело крикнула: -Маша, доброе утро! Лукина замерла. Её рука, уже тянувшаяся к вешалке, застыла в воздухе. Она лишь приподняла бровь, изображая полное, абсолютное непонимание. На лице её - ни тени паники, ни тени страха. Только холодное, ледяное «я не знаю, о чём вы». -С чего ты взяла, что Маша у меня? - спросила она, и голос её прозвучал почти обиженно. Елена, не говоря ни слова, многозначительно - почти торжествующе - кивнула на злополучные тапочки. Те самые, с зайчиками, которые сияли на всю комнату, как маяк во тьме, как улика на месте преступления. Они кричали о присутствии их юной хозяйки громче любого признания, громче любых слов. Лукина проследила за её взглядом - и внутри у неё всё оборвалось. Тапочки. Дурацкие, розовые, пушистые тапочки с глупыми мордочками, которые Маша принесла из своей комнаты и, конечно же, забыла. Свидетельство, которое могло разрушить всё. Её затрясло. От сдерживаемого смеха - истеричного, нервного, граничащего с паникой. Смех душил её, вырываясь наружу сквозь сжатые губы, сквозь стиснутые зубы. Она сжала губы так, что они побелели, чтобы не расхохотаться во весь голос - громко, безумно, неудержимо. Она покачала головой - в этом покачивании было столько всего: и признание своего поражения, и восхищение проницательностью Елены, и облегчение от того, что тайна раскрыта не так страшно, как могла бы быть. А затем, притворно строго взглянув на подругу, она захлопнула дверь. Прямо перед её носом. Дверь закрылась с глухим, решительным стуком, отрезая Елену от комнаты, от Лукиной, от Маши, спрятанной в ванной. И только тогда, когда последние шаги за дверью стихли, Лукина позволила себе выдохнуть - долго, протяжно, выпуская из лёгких весь тот страх, что копился последние минуты. А из ванной донёсся тихий, приглушённый голос Маши: -Ушла? И в этом голосе слышалось столько надежды, столько страха, столько детской, трогательной мольбы, что у Лукиной сжалось сердце. - Ушла, - ответила она так же тихо. И обе замерли - каждая на своей стороне закрытой двери, разделённые тонкой стеной, но всё ещё связанные той самой, невидимой, но такой прочной нитью, которую не могли разорвать ни стуки в дверь, ни утренние визиты, ни весь этот большой, холодный, осуждающий мир за окном. За пределами комнаты сдержанность Лукиной лопнула, как перетянутая струна, едва лишь дверь захлопнулась за её спиной. Но нет - дело было не в ней. Дело было в Елене, которая, едва отойдя от двери, больше не могла сдерживать тот самый триумф, что распирал её изнутри. Коридор был залит мягким утренним светом, пробивавшимся сквозь высокое, стрельчатое окно в конце холла. Длинные тени от резных балясин падали на паркет, выложенный ёлочкой, создавая причудливый, почти готический узор. Где-то на первом этаже слышался звон посуды и приглушённые голоса - дом окончательно проснулся, наполняясь жизнью, суетой, запахом свежезаваренного кофе и жареных тостов. По стенам коридора, обитым тёмными деревянными панелями, разбегались золотистые блики - солнце играло с пылинками, которые, казалось, специально кружились в этом луче, подчёркивая важность момента. -Ну что? - голос Поляковой раздался внезапно, будто она и вправду вынырнула из-под земли - или из-за угла, где дежурила последние десять минут, затаив дыхание и прижавшись спиной к прохладной стене. -Она у неё? Таня стояла, прислонившись плечом к косяку, и вид у неё был самый что ни на есть заинтересованный - точь-в-точь следователь, который вот-вот предъявит обвинение. Её глаза блестели, на губах играла хитрая, почти кошачья улыбка, а в руке она нервно теребила край халата - там, в кармане, лежало доказательство её правоты. -У неё, - Елена уже не сдерживалась - смех вырвался наружу, громкий, искренний, почти мальчишеский. Она рассмеялась так, что эхо разнеслось по коридору, ударилось о высокий потолок и покатилось дальше, к лестнице, к первому этажу, к тем, кто внизу накрывал на стол. В этом смехе было всё: и облегчение от того, что догадка подтвердилась, и радость от выигранного спора, и капелька той самой, взрослой снисходительности - мол, что с них взять, с влюблённых. Она сунула руку в карман халата - мягкого, махрового, персикового цвета - и извлекла оттуда сложенную в несколько раз купюру. С видом победителя, возвращающегося с поля боя с трофеем, она вручила её Тане. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Полякова, даже не взглянув на деньги, сунула их в карман своих джинсов. -Пойдём, - Елена обняла ее за плечи, разворачивая в сторону лестницы, - пусть собираются. На завтрак. Всё равно спустятся - деваться им некуда. Они пошли по коридору - две женщины, две сообщницы, две хранительницы тайны, которая на самом деле уже не была тайной. Их шаги - тихие, почти бесшумные на пушистом ковре - звучали где-то вдалеке, а смех Елены всё ещё звенел в воздухе, не в силах утихнуть. А за закрытой дверью комнаты Лукиной повисла звенящая, многословная тишина. Лаура Альбертовна стояла у двери, прислонившись лбом к прохладной поверхности. Дерево было гладким, чуть шершавым от старости, и эта шершавость приятно холодила кожу, помогая собраться с мыслями. Глаза её были закрыты. Она слушала, как стихают шаги в коридоре, как затихает смех Елены, как где-то далеко хлопнула дверь внизу - и наступила тишина. Тишина, в которой можно было наконец выдохнуть. В комнате по-прежнему царил полумрак - солнце уже вовсю светило за окном, но тяжёлые портьеры вишнёвого цвета не пускали его внутрь, оставляя только узкую золотистую полоску на полу, которая тянулась от окна до самой кровати. В этой полоске света пылинки танцевали свой вечный, неторопливый вальс. Часы на комоде, казалось, замерли - или просто их тиканье тонуло в шуме крови, что бешено пульсировала в висках. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным лавандой, ванилью и ещё чем-то - тем самым, что остаётся после долгой ночи, когда две души сплетаются в единое целое, забывая о правилах, о границах, о мире за окном. И в этой тишине вдруг раздался робкий, почти неслышный скрип. - Выходи уже, - Лукина усмехнулась, всё ещё стоя у двери, но голос её был мягким - таким мягким, каким он бывает только когда никто не видит. Она покачала головой - в этом покачивании было столько тепла, столько нежности, столько той самой, усталой, но бесконечной любви, которая не требует слов. Маша, словно виноватый котёнок - тот самый, который разбил вазу, нагадил на ковёр и стащил со стола колбасу, а теперь прячет глаза, боясь наказания, - выскользнула из ванной и на негнущихся ногах подошла ближе. Её босые ступни бесшумно ступали по паркету, пижама была сбита, волосы растрёпаны, на щеках - предательский румянец. Она приблизилась к Лукиной, путаясь в её объятиях, как в тех самых сетях, из которых не хочется выпутываться. Её руки обвили талию женщины, а лицо уткнулось куда-то в ключицу, прячась от всего мира. Лукина обняла её в ответ - крепко, надёжно, так, будто хотела передать через объятия всё то тепло, которое не могла выразить словами. Её ладонь легла на затылок Маши, пальцы принялись гладить светлые, спутанные волосы - успокаивающе, нежно, по-матерински, хотя в этих прикосновениях не было ничего материнского. Они пахли ванилью, домом, безопасностью. -Иди переодевайся, - голос Лукиной прозвучал глухо, но мягко. -Нас все ждут на завтраке... Она не договорила - не потому, что не хотела, а потому, что почувствовала, как напряглось тело Маши в её руках. Девушка замерла, будто её ударили. -Почему мне так стыдно? - голос Маши прозвучал тихо-тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте слышались слёзы - не те, что текут по щекам, а те, что застревают в горле, мешая дышать. -Между нами это... Вы... -Тш... - Лукина перебила её, не давая договорить, потому что знала - сейчас любое слово может стать лишним, может разрушить ту хрупкую, сотканную из полумрака и лаванды гармонию, что установилась между ними за эту ночь. Она чуть отстранилась - ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза девушке. В глазах Маши блестели непролитые слёзы, в них читалась такая детская, такая трогательная растерянность, что у Лукиной сжалось сердце. -Мне всё понравилось, - сказала она, чётко, раздельно, вкладывая в каждое слово всю ту уверенность, которой так не хватало Маше. -Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Ты поняла меня? - она сделала паузу, дожидаясь, пока смысл её слов дойдёт до сознания девушки. -Ты не должна волноваться. Не должна переживать. Не должна стыдиться. Ничего постыдного не произошло. Ничего, о чём стоило бы жалеть сейчас. Она наклонилась и поцеловала Машу в лоб - так, как целуют маленького ребёнка перед сном: нежно, трепетно, обещая защиту от всех ночных кошмаров. Губы её были тёплыми, мягкими, и этот поцелуй - целомудренный, почти святой - сказал больше, чем любые слова. -Поняла меня? - повторила она, отстраняясь и глядя в глаза Маши. -Будь послушной. Иди к себе. Переоденься. Приведи себя в порядок. Она ещё раз обняла девушку - коротко, крепко, будто прощаясь перед долгой разлукой, хотя знала, что увидится с ней через десять минут, внизу, за завтраком. -Встретимся внизу, - сказала она, выпуская Машу из объятий. Её руки разжались - нехотя, с трудом, словно они отказывались подчиняться командам разума. Маша сделала шаг назад. Потом ещё один. Её глаза всё ещё были влажными, но в них уже появилось что-то новое - что-то похожее на принятие, на спокойствие, на благодарность. Она молча кивнула, а затем, развернувшись, почти бесшумно выскользнула в коридор, оставляя Лукину одну посреди этого разгрома страсти, утра и невысказанных слов. Лукина стояла, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как внутри неё борется что-то тёмное и что-то светлое. И не знала, кто победит в этой борьбе. За окном вовсю сияло солнце, заливая комнату золотом. Часы на комоде вновь затикали - громко, требовательно, напоминая о том, что время не ждёт. А она всё стояла, прислонившись спиной к двери, и думала о том, что эта ночь - она изменила всё. И что обратной дороги, наверное, уже не будет. Большая столовая была залита мягким, золотистым светом, который струился сквозь высокие, стрельчатые окна, выходящие в сад. За стеклом кружились робкие снежинки - лёгкие, пушистые, похожие на обрывки чьих-то нежных снов. Длинный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью с тонким кружевным краем, ломился от яств: здесь были и домашние сыры, и тонко нарезанная ветчина, и румяные пирожки, издававшие умопомрачительный аромат, и блюдо с ещё дымящейся яичницей, и свежие круассаны, и вазочка с медовым вареньем. В воздухе пахло свежесваренным кофе, ванилью, корицей и ещё чем-то неуловимо домашним - возможно, тем самым теплом, которое бывает только в домах, где живут любящие сердца. -Всем доброе утро! - голос Маши прозвучал звонко и радостно, но в этой радости чувствовалась едва уловимая нотка напряжения - как в натянутой струне, которая вот-вот лопнет. Она спускалась по широкой дубовой лестнице, держась за резные перила, и каждый её шаг отдавался в тишине столовой, привлекая внимание всех присутствующих. На ней был тёплый свитер цвета топлёного молока и мягкие домашние брюки, волосы, всё ещё влажные после душа, струились по плечам светлыми прядями, а щёки раскраснелись - то ли от быстрой ходьбы, то ли от того самого, невысказанного стыда, который никак не мог уняться. Все головы повернулись в её сторону. За столом сидели Владимир и Татьяна, Елена и Лукина, занимавшие места напротив друг друга, и Таня, примостившаяся рядом с Еленой так близко, что это выглядело почти вызывающе. -Ну ты и Соня, дочь, - произнёс отец с лёгкой укоризной, но в голосе его слышалась только нежность. Он помог Маше сесть - отодвинул тяжёлый, резной стул, поправил салфетку, налил в чашку дымящийся чай. Всё это он делал машинально, с той трогательной заботой, которая бывает только у отцов, обожающих своих детей. -Тут такой свежий воздух, тишина, умиротворение, - подала голос Елена, и в её тоне слышалась лёгкая, едва уловимая насмешка. -Что неудивительно. Спится просто замечательно, правда, Лаура? Она подчеркнула последнюю фразу, бросив быстрый, многозначительный взгляд на подругу. В её глазах плясали чёртики - те самые, которые появляются, когда ты знаешь чужой секрет и не можешь удержаться, чтобы не подколоть. Лукина, сидевшая напротив, никак не отреагировала. Она поднесла к губам чашку с горячим кофе - чёрным, крепким, без сахара, - и сделала глоток. Горячая жидкость обжигала губы, но она не поморщилась - наоборот, боль помогла ей сосредоточиться, вернуться в реальность, не дать эмоциям взять верх. Её лицо было непроницаемо, как маска, а глаза - холодные, спокойные, голубые, как зимнее небо - смотрели куда-то в стену, за которой кружились снежинки. Только самые внимательные могли бы заметить, как дрогнули её пальцы, сжимавшие фарфоровую ручку чашки. Только самый проницательный взгляд уловил бы этот едва заметный, почти неуловимый признак волнения. -Лаура, Елена, - заговорил Алексей, муж Татьяны, отвлекаясь от вчерашних закусок, которые он с аппетитом уничтожал с самого утра. -Может, вы останетесь ещё на денёк? Он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и посмотрел на гостей с искренней, почти детской надеждой. -Сходим в лес, - продолжил он, загибая пальцы, - снегу навалило, можно покататься с горки. Подышим свежим воздухом. А вечером - в сауну. Банька тут знатная - жаркая, с берёзовыми вениками... Отдохнёте, расслабитесь... Он говорил, и в голосе его слышалось такое искреннее гостеприимство, такое желание угодить, что отказать было просто невозможно. Маша сидела, опустив глаза в чашку с чаем, и старалась делать вид, что ей всё равно. Она медленно, очень медленно подносила чашку к губам, делала крошечный глоток, ставила на место. Её пальцы слегка дрожали, и она надеялась, что никто этого не замечает. Но каждой клеточкой своего тела - каждым нервом, каждой мышцей - она чувствовала напряжение, которое висело в воздухе, как грозовая туча. Она чувствовала взгляд Лукиной - тот самый, короткий, быстрый взгляд, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Она чувствовала, как при каждом таком взгляде её щёки вспыхивают предательским румянцем, и молилась, чтобы все подумали, что это от жары. А вот Таня - та не скрывала своих чувств. Она сидела рядом с Еленой так близко, что их бёдра соприкасались, и когда Алексей заговорил о том, чтобы остаться, её рука под столом крепко, почти судорожно сжала бедро Елены. Этот жест был красноречивее любых слов: «Пожалуйста, не уезжай. Я не хочу с тобой расставаться. Ещё один день. Хотя бы ещё один». В глазах Тани читалась такая мольба, такая надежда, что Елена, взглянув на неё, почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. -Лаур, правда, останьтесь, - поддержала Татьяна. -Мы так редко видимся. Отдохнёте от дел, от лицея, от этих вечных забот. - Она улыбнулась мягко, по-домашнему, и в её улыбке было столько тепла, что отказать было бы просто святотатством. Лукина подняла глаза. Медленно, словно нехотя, она перевела взгляд с чашки кофе на Елену. Та сидела с непроницаемым лицом, но в уголках её губ дрожала едва заметная, предательская улыбка. Потом Лукина посмотрела на Таню - и увидела в её глазах ту самую мольбу, ту самую надежду, которая когда-то, много лет назад, жила и в ней. И сердце её дрогнуло. Наконец, её взгляд упал на Машу. Маша спокойно, даже демонстративно спокойно, пила чай. Она не смотрела на Лукину. Она смотрела в окно, где кружились снежинки, и делала вид, что всё происходящее её совершенно не касается. Но Лукина знала - знала наверняка, - что под столом её пальцы вцепились в край скатерти так сильно, что побелели костяшки. И что-то в душе Лукиной перевернулось. -Хорошо, - произнесла она, и голос её прозвучал ровно - на удивление ровно, будто она соглашалась на что-то незначительное, вроде чашки чая. -Мы останемся. Она сделала паузу, доставая из кармана халата телефон - строгий, кожаный чехол, блестящий экран. -Я перенесу встречу на третье число, - добавила она, водя пальцем по сенсорному экрану, набирая сообщение. Её движения были быстрыми, профессиональными, не терпящими возражений. За этими несколькими нажатиями чувствовался человек, привыкший решать вопросы мгновенно и без лишних слов. Татьяна облегчённо выдохнула, Елена улыбнулась, Таня под столом сжала её бедро ещё крепче - но теперь уже от радости. А Маша... Маша продолжала пить чай, но уголки её губ чуть-чуть, на миллиметр, приподнялись в едва заметной, почти неуловимой улыбке. -Вот и отлично! - Владимир хлопнул ладонью по столу, отчего чашки подпрыгнули, а ложки звонко звякнули. -Тогда давайте завтракать... - он взглянул на часы и нахмурился, потому что большая стрелка показывала уже без четверти два, -или обедать. Обедать будем! Он сгрёб в сторону пустые тарелки, освобождая место для нового блюда, которое Татьяна как раз вынесла из кухни - огромный фарфоровый горшок, из которого валил пар, пахнущий мясом, картошкой и чем-то пряным, восточным, дразнящим. -А после обеда пойдём гулять, - продолжил Владимир, разливая по тарелкам ароматное жаркое. -Лес - сказка, утопает в снегу, ёлки стоят заколдованные. А вечером, после ужина, - он поднял указательный палец, как дирижёр перед важным аккордом, - сауна. Слово «сауна» повисло в воздухе, наполненное особым, почти таинственным смыслом. Все заулыбались, закивали, зашептались - кто о вениках, кто о температуре, кто о том, что надо бы взять с собой простыни и шапки для бани. И только Лукина и Маша сидели молча, каждая на своём конце стола, связанные невидимой, но такой прочной нитью, которая, казалось, тянулась прямо через этот залитый солнцем, пахнущий жарким и корицей, такой уютный, такой домашний, такой опасный обед. За окном кружились снежинки. Часы тикали, отсчитывая время до вечера. А в воздухе висело предвкушение - сладкое, томное, чуть тревожное, как перед прыжком в воду с высокой скалы. Никто не знал, что принесёт этот вечер. Никто не знал, что скрывается за словом «сауна». И, наверное, никто не хотел знать. Хотелось просто жить - здесь и сейчас, в этом доме, за этим столом, с этими людьми. Хотя бы ещё один день.

***

Комната Маши была залита мягким, предзакатным светом, который струился сквозь широкое окно, выходящее в старый, заснеженный сад. Снежинки - крупные, пушистые, похожие на маленькие звёздочки - медленно кружились за стеклом, оседая на ветвях голых деревьев, превращая их в кружевные, ледяные скульптуры. На подоконнике стояла керамическая кружка с остатками остывшего чая, рядом - раскрытая книга, забытая на середине главы, с загнутым уголком страницы. Белоснежное покрывало на кровати было смято - видимо, Маша сидела здесь совсем недавно, прежде чем вскочить и начать лихорадочно перебирать одежду. В углу комнаты громоздился старый платяной шкаф из тёмного дерева, его дверцы были распахнуты настежь, оттуда выглядывали пёстрые вешалки с кофтами, свитерами, куртками. На полу валялись сапоги, пара перчаток и забытый шарф. Воздух в комнате был прохладным - окно, видимо, открывали, чтобы проветрить, - и пахло снегом, мятой и ещё чем-то неуловимо юным, девичьим, тем самым запахом, который бывает только в комнатах молодых девушек, полных надежд, секретов и предвкушений. -Маш, ну рассказывай! - голос Тани ворвался в комнату вместе с её хозяйкой, едва дверь захлопнулась за спиной. Таня - румяная, запыхавшаяся, с горящими глазами - влетела в комнату так стремительно, будто за ней гнались. Её светлые волосы растрепались, на щеках горел здоровый румянец, а в руке она сжимала телефон, который, казалось, готовилась использовать как орудие допроса. -Нечего рассказывать, - Маша даже не обернулась. Она стояла перед открытым шкафом, перебирая вешалки с какой-то лихорадочной, почти агрессивной энергией. Её брови были сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию - всё в ней говорило о том, что она пытается спрятаться, уйти от разговора, занять руки чем угодно, только бы не смотреть в глаза подруге. -Ничего себе - нечего! - Таня не собиралась сдаваться. Она скинула тапочки, прошлёпала босыми ногами по пушистому ковру и с размаху упала на кровать. Пружины жалобно скрипнули, подушка взметнулась вверх и упала обратно. -Вы ночевали вместе! Скажи, удалось укротить самую неприступную женщину в этом городе? Она устроилась поудобнее, поджав под себя ноги, и уставилась на Машу с таким видом, будто от ответа зависела судьба мира. Её глаза блестели, на губах играла хитрая, заговорщицкая улыбка - она была настроена решительно: никуда не уйдёт, пока не вытащит каждую деталь, каждую крошечную подробность этой запретной, такой волнующей ночи. Маша замерла на секунду. Её пальцы, сжимавшие вешалку с шерстяным свитером, побелели. Она повернулась к Тане - и в её глазах плескалась буря. -Что будет, если твои родители узнают, что ты спишь с преподавателем? - голос Маши прозвучал ровно, слишком ровно, будто она зачитывала приговор. -Ещё и с женщиной... старше тебя? Таня опешила. На секунду её рот приоткрылся, брови взлетели вверх, а затем она рассмеялась - нервно, чуть истерично. -Маш, ты что, Лукину включила? - воскликнула она, хлопая ладонью по покрывалу. -Вопросом на вопрос? Ещё и таким? - Она покачала головой, откидываясь на подушки. -Не знаю. Прибьют, наверное. Или выгонят из дома. Или... - она задумалась на секунду, прикусив губу, - хотя, может, им всё равно. Я уже не маленькая. Давно не маленькая. Она замолчала, а затем её голос стал мягче, тревожнее: -Что-то случилось? Маш? - Таня приподнялась на локтях, вглядываясь в лицо подруги. -Ты чего? Иди сюда. Она отодвинулась к стене, освобождая место на кровати, и похлопала ладонью по покрывалу - приглашающе, по-дружески, по-сестрински. Маша бросила вешалку обратно в шкаф. Свитер упал на пол, но она даже не заметила - или сделала вид, что не заметила. Она медленно подошла к кровати, села на самый край, словно боялась запачкать собой белоснежное покрывало. Плечи её поникли, голова опустилась - она казалась маленькой, потерянной, напуганной, как ребёнок, заблудившийся в тёмном лесу. -Я ничего не понимаю, - выдохнула она, и в этом выдохе слышалось столько боли, столько растерянности, столько тоски, что у Тани сжалось сердце. -Мне просто... стыдно. Я не понимаю, что происходит... Она замолчала, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. -Так вы переспали или нет? - Таня спросила это шёпотом, почти благоговейно, будто боялась спугнуть хрупкую, доверчивую птичку, которая наконец прилетела к ней в руки. Маша замялась. Её глаза метнулись к окну, к кружащимся снежинкам, к заснеженному саду - куда угодно, только бы не смотреть на Таню. -Нуууу... - протянула она, и в этом «нуууу» было столько неопределённости, столько сомнений, столько той самой, девичьей неуверенности, - сложно сказать... -Это как? - Таня приподнялась, опираясь на локоть, и посмотрела на подругу с притворным возмущением. -Из тебя нужно каждое слово вытаскивать? Я тут вся извелась, не спала ночь, ждала утра, чтобы к тебе ворваться, а ты - «сложно сказать»! -Мы... - Маша сглотнула, словно комок застрял в горле, -точнее, я... она... -Выдохни! - Таня взяла её за руку - холодную, дрожащую - и сжала в своих ладонях. -Просто расскажи. Всё. С начала до конца. Ничего не утаивай. Я же вижу - тебе нужно выговориться. Она сделала паузу, а затем добавила тише, почти шёпотом: -Меня Елена взяла... ещё до наших отношений. Маша подняла голову. В её глазах вспыхнуло любопытство - такое яркое, такое живое, что Таня едва не рассмеялась. -А вы в отношениях? - спросила Маша, и в голосе её слышалось искреннее удивление. -Да, - Таня кивнула, и в этом кивке было столько уверенности, столько счастья, что Маша почувствовала укол зависти - острой, короткой, как укус пчелы. - Она от мужа уходит. Сказала - на днях подаст на развод. Так что моего статуса любовницы скоро не будет. Хотя, - она усмехнулась, -мне и статус любовницы нравился. Тайком, под покровом ночи, с оглядкой... В этом есть своя романтика. Маша слушала, и внутри неё что-то переворачивалось. Таня - такая смелая, такая уверенная, такая счастливая. А она? Она сидит здесь, на краю кровати, и не может связать двух слов. -У нас ничего не было... - выдавила она наконец. -Но... - она замолчала, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. -Блин, Таня! Я не хочу это обсуждать. Прекрати меня допытывать. Она выдернула руку из ладоней подруги, отвернулась к окну, спрятала лицо. Её плечи вздрагивали - то ли от холода, то ли от сдерживаемых слёз. -Лучше скажи, - голос её стал глухим, почти неразборчивым, -как ты... как ты после этого... смотришь Елене в глаза? Ну, после того, что между вами было? Как ты её не боишься? Таня улыбнулась. Медленно, мечтательно, будто вспоминала что-то очень-очень приятное. -Смотрю, - произнесла она, и голос её стал низким, почти томным, -и хочу её каждой клеточкой своего тела. Каждой мышцей, каждым нервом, каждым вздохом. Она откинулась на подушки, прикрыла глаза - длинные ресницы дрогнули, на губах застыла блаженная улыбка. -Хочу, чтобы её пальцы изучали моё тело. Прикасались там, где только ей хочется. Там, куда никто никогда не прикасался. - Она говорила, и в голосе её звучала такая сила, такая страсть, что у Маши перехватило дыхание. -Это невыносимое чувство - притяжение. Оно как огонь: когда ты рядом - обжигает, когда далеко - замерзаешь. И никуда от этого не деться. -А стыд? - выдохнула Маша, почти шёпотом. -Тебе не было стыдно? Первый раз? -Стыд? - Таня открыла глаза и посмотрела на подругу с лёгкой, снисходительной усмешкой. -Маш, какой стыд? Поначалу - может быть. Да, я ничего не умела. Дрожала, как осиновый лист. Краснела при каждом прикосновении. Боялась, что делаю что-то не так. А потом... - она замолчала на секунду, подбирая слова, -потом, когда ты видишь, как твой любимый человек скулит под твоими руками, когда ты слышишь, как его дыхание сбивается от одного твоего движения... какой там стыд! Он сходит на нет. Испаряется. Растворяется в воздухе, как дым. Маша слушала, раскрыв рот. Ей казалось, что Таня говорит на каком-то другом языке - языке, которого она ещё не выучила, но очень-очень хотела понять. -О, не продолжай, - пробормотала она, когда Таня замолчала, -а то мне ещё и перед Еленой стыдно будет. Я на неё потом смотреть не смогу - буду представлять себе всякое... Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, жалкой, почти плаксивой. -Ты главное пойми, - Таня взяла её за руку - на этот раз мягко, бережно, -где её слабые точки. У каждого человека есть слабые точки - места, прикоснувшись к которым, он превращается в мягкий воск. У Лукиной - тем более. Начни её изучать. Не торопись. Присматривайся. Подбирайся к самому сердцу - исподволь, по миллиметру, по удару пульса. Она замолчала, а затем добавила тише: -Это сложно. Просто тебе... в сто крат сложнее, чем мне. У тебя Лукина - та ещё штучка. Броня, за которой ничего не видно. Но под бронёй - живой человек. Живой, раненый, который тоже хочет любви и тепла. Просто боится признаться в этом. Она сделала паузу. -Постарайся расслабиться. Получить удовольствие. Не сопротивляйся своему организму - он умнее тебя, он знает, что ему нужно. Они обе - и Лукина, и Елена - опытные женщины. У них опыта гораздо больше, чем у нас с тобой. В сотни, в тысячи раз больше. Так что не бойся ошибиться. Не бойся выглядеть глупо. Не бойся самой себя. -Сказать легко, - прошептала Маша, и в её голосе слышалась горечь. -Лукина даже наедине не выключает этого своего строгого директора. Эти её правила, этот тон, эти выходки... - она передёрнула плечами, будто от холода. -Меня уже бесит всё это. Бесит её властность. Бесит, что она всегда права. Бесит, что она всегда на шаг впереди. -Просто дай ей возможность, - Таня сжала её ладонь. -Ты думаешь, она часто спит с лицеистками? С ученицами? С девушками, которые на тридцать лет её моложе? -А что... - Маша запнулась, не решаясь задать вопрос. -Что об этом говорит Елена? -Я не спрашивала, - призналась Таня. -Хотя могу. Мне Елена многое рассказывает, но не всё. Есть вещи, о которых даже самые близкие люди молчат. - Она задумалась на секунду. -Если бы тебя Лукина спросила про меня... ты бы всё на блюдечке ей преподнесла? Маша медленно покачала головой. В этом покачивании было столько честности, столько достоинства, столько той самой, молчаливой верности, которая не требует громких слов. -Вот видишь, - Таня улыбнулась. -Поэтому я не спрашиваю. Некоторые тайны должны оставаться тайнами. Даже между любящими. Они замолчали. За окном кружились снежинки, падая на замёрзшую землю, превращая сад в белое, безмолвное царство. Где-то в доме хлопнула дверь, послышались шаги, голоса - жизнь шла своим чередом, не замечая двух девушек, сидящих на кровати, связанных узами дружбы, секретов и запретных желаний. -Тань, - прошептала Маша, -а страшно было? Первый раз? С женщиной? -Страшно, - честно ответила Таня. -Очень страшно. До дрожи в коленях, до зубовного скрежета, до того, что хотелось сбежать и спрятаться в туалете. - Она улыбнулась воспоминаниям. -Но потом... потом я поняла: страх - это просто химия. Адреналин, кортизол, ещё какие-то гормоны. Он проходит. Остаётся только то, что действительно важно. Тепло. Нежность. Понимание. Чувство, что ты наконец-то дома. Маша слушала, и внутри неё, где-то глубоко-глубоко, начинало зарождаться что-то новое - что-то похожее на надежду. Маленькую, хрупкую, как первый подснежник под снегом. Но она была. И, возможно, это было самое главное. -Что тебя мучает? - голос Тани прозвучал мягко, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть ту хрупкую, едва уловимую нить откровенности, что протянулась между ними. -Ты с ней вообще разговариваешь? Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на подругу с таким искренним, таким глубоким сочувствием, что у Маши защипало в глазах. В этом взгляде не было осуждения - только понимание, только желание помочь, только то самое, редкое, настоящее участие, которое встречается так редко в этом равнодушном мире. -Пытаюсь, - выдохнула Маша, и в этом выдохе слышалась такая усталость, такое отчаяние, что Таня невольно подалась вперёд. -Она не отвечает на вопросы. Я практически ничего о ней не знаю. Совсем ничего. Она замолчала, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. -Хотя... - продолжила она после паузы, и голос её стал тише, почти неразборчивым, - она сказала, что о ней много написано в интернете. Что достаточно только вбить её имя в поисковик, и всё - вся её жизнь, все её тайны, все её грехи вывалятся на экран, как из рога изобилия. -И? - Таня приподняла бровь, в её глазах зажглось любопытство. -И она сказала, - Маша сглотнула, комок в горле мешал дышать, -что после того, что я прочитаю, я точно увижу в ней монстра. Точно. Без вариантов. Без сомнений. -Давай я посмотрю, - Таня подалась вперёд, и в её голосе зазвучала та самая, азартная нотка, которая появляется у охотника, взявшего след. -Я её, в принципе, считаю Кали - богиней разрушения и созидания в одном флаконе. Так что ничего нового я не узнаю. А если и узнаю - меня уже ничем не удивить. Она говорила это так легко, так беззаботно, будто речь шла о какой-то пустячной сплетне, а не о тёмных тайнах женщины, которая изменила жизнь обеих. Маша пожала плечами. В этом пожатии было столько безысходности, столько смирения, столько той самой, молчаливой капитуляции перед неизбежным. -Где твой айпад? - Таня огляделась по сторонам, её взгляд скользнул по подоконнику, по столику, по кровати, по полу, где валялись сапоги и забытый шарф. -А вот он! - воскликнула она, заметив на прикроватной тумбочке розовый, пушистый чехол, который так и манил прикоснуться к себе. Она плюхнулась обратно на кровать, подпрыгнув на пружинах, и взяла айпад в руки. Экран загорелся - яркий, слепящий после полумрака - и Таня, прищурившись, начала водить пальцем по стеклу, открывая поисковик. -Давай попробуем так... - пробормотала она, водя пальцем по сенсорной клавиатуре. Каждое нажатие отдавалось в тишине комнаты лёгким, почти музыкальным щелчком. -«Лаура Лукина... директор... лицея...» Она нажала «поиск» - и экран взорвался результатами. -Элитный лицей... лучшие выпускники... строительство... зарубежные преподаватели... дисциплина... - Таня листала страницу, пробегая глазами заголовки, и её голос звучал ровно, почти скучающе. -Бла-бла-бла. Здесь ничего нового. Та же вода, что и на официальном сайте. Причёсанная, вылизанная, безопасная. Она отложила айпад на секунду, посмотрела на Машу - в глазах подруги читалось облегчение, смешанное с разочарованием. -Попробуй набрать... - Маша запнулась, будто само это имя обжигало язык, -«Лаура Лукина и Ева Ротлоу... суд». Таня кивнула - коротко, решительно. Её пальцы снова забегали по клавиатуре, выстукивая буквы, складывая их в слова, слова - в запрос. Обычный звук нажатия на сенсорные клавиши - тихое, почти незаметное «дзынь» - казалось сейчас оглушительным, как выстрел в тишине. Поиск занял долю секунды. И тут же - миллион ссылок. Миллион заголовков. Миллион тайн, готовых вывалиться наружу. Таня раскрыла рот - медленно, словно в замедленной съёмке. Её глаза расширились, брови поползли вверх, лицо вытянулось от удивления. -Ого... - выдохнула она, и в этом «ого» слышалось и восхищение, и страх, и то особое, первобытное чувство, которое охватывает человека, когда он стоит на краю пропасти и заглядывает в бездну. -Что? - Маша подалась вперёд, её сердце забилось где-то в горле, пульс участился, ладони вспотели. -Что там? -Здесь... - Таня сглотнула, -более миллиона ссылок на новости. Миллион, Маш. Это не просто статья в местной газете. Это... - она не договорила. Она только хотела открыть первую ссылку - ткнула пальцем в яркий, зазывный заголовок, написанный крупными, жирными буквами, - как Маша, словно тигрица, защищающая своего детёныша, выхватила айпад у неё из рук. Движение было резким, почти агрессивным - планшет выскользнул из пальцев Тани и оказался прижатым к груди Маши, как спасательный круг. Маша вскочила с кровати - рефлекторно, не отдавая себе отчёта. Её ноги сами понесли её к окну, подальше от этого проклятого экрана, от этих ссылок, от этих заголовков, которые так и манили, так и звали заглянуть внутрь. Айпад дрожал в её руках. Или это дрожали её руки? Она не могла понять. -Ты чего? - Таня приподнялась на кровати, её голос звучал растерянно, почти испуганно. -Что случилось? -Я ей сказала, - голос Маши сорвался на хрип, в нём слышались слёзы - те самые, которые застревают в горле и не дают дышать, -что меня не волнует её прошлое. Что оно не имеет значения. Что я не буду лезть в её жизнь с грязными сапогами. Она повернулась к Тане, и в её глазах - широко распахнутых, полных ужаса и решимости одновременно - было что-то пугающее, почти безумное. -Не стоит нам это читать, - прошептала она, и в этом шёпоте слышалась мольба. -Пожалуйста. Не стоит. -Но тебе же интересно, - Таня говорила медленно, осторожно, как говорят с раненым зверем, которого пытаются вытащить из капкана. -Что произошло. Почему она так боится, что ты увидишь в ней монстра. Почему... -Не стоит! - перебила её Маша, и голос её прозвучал громче, чем она хотела. В комнате повисла тишина - тягучая, вязкая, почти осязаемая. За окном продолжали кружиться снежинки, но теперь их танец казался не весёлым, а скорее зловещим - будто сама природа замерла в ожидании. -Хорошо, - Таня подняла руки вверх - жест капитуляции, жест понимания, жест той самой, настоящей дружбы, которая не требует доказательств. -Хорошо. Всё хорошо. Она говорила спокойно, ровно, вкладывая в каждое слово всю ту теплоту, на которую была способна. -Выдохни, - попросила она. -Пожалуйста. Выдохни. Мы ничего не будем смотреть. Пока ты не захочешь. И даже если захочешь - мы подумаем дважды. Хорошо? Маша стояла у окна, прижимая айпад к груди, и чувствовала, как пульс постепенно возвращается в норму. Её дыхание - частое, прерывистое - начинало выравниваться. Внутри неё бушевала буря, но снаружи - ничего, только лёгкая дрожь в пальцах и влажный блеск в глазах. Она сделала шаг назад. Потом другой. Села на подоконник - холодный, ледяной, но этот холод помогал, отрезвлял, возвращал к реальности. Что же с ней творит Лукина? Даже не подозревая об этом. Даже не зная, что каждое её слово, каждый взгляд, каждое прикосновение отзывается в душе Маши такой бурей, такой болью, такой радостью, что невозможно дышать. -Я пойду узнаю, когда одеваться, - Таня поднялась с кровати, поправила свитер, отряхнула джинсы. -А ты... приходи в себя. Она подошла к двери, обернулась, посмотрела на Машу - ту самую, которая минуту назад была готова защищать Лукину с пеной у рта, а теперь сидит на подоконнике, маленькая, потерянная, напуганная. -Всё будет хорошо, - сказала она тихо. -Ты увидишь. Дверь за ней закрылась - мягко, почти бесшумно. Вопрос, что делать, стоял прочно в голове Маши, вколоченный, как гвоздь, который не вытащить ни молотком, ни клещами. С одной стороны - раз об этом ей рассказала сама Лукина, раз сама подтолкнула к этому поиску, то в принципе можно было прочитать. Это не было бы вторжением в личное пространство - это был бы ответ на приглашение. С другой стороны... не хотелось портить и без того хрупкое, такое невесомое, сотканное из полумрака и прикосновений отношение. Оно висело на волоске, и любое неосторожное движение могло оборвать этот волосок, разрушить всё, что начало строиться между ними. То, что произошло сегодня ночью, говорило об очень многом. Очень многом. Хотя этого и вовсе не должно было произойти - ни по правилам, ни по приличиям, ни по какой другой человеческой мерке. Сомнения накрывали её с головой, как холодная волна. Что она теряет? По факту - ничего. Абсолютно ничего. У неё нет ничего, кроме этой странной, запретной, такой пугающей и такой манящей связи. Лучше попробовать, чем потом жалеть о не сделанном. Жить с мыслью «а что было бы, если бы я нажала на эту ссылку?» - невыносимо. Хотя... возможно, придётся жалеть. И о сделанном, и о несделанном. Какой-то замкнутый круг. Маша сидела на подоконнике, прижимая к груди холодный айпад, и смотрела на кружащиеся снежинки. В голове её боролись два голоса - один шептал: «Прочитай, ты должна знать» «Не надо, доверься ей, не лезь в прошлое».