Имя-ложь

      Проведя ладонью по запотевшему зеркалу, я вгляделась в размытое отражение, пытаясь найти хоть что-то знакомое в девушке, смотрящей на меня с той стороны. Пребывание в призрачном мире не пощадило, и даже вернувшись домой, я всё ещё разбиралась с последствиями. Психика нещадно покорёжена, огромная часть воспоминаний о жизни «до» потерялась, про тело и вовсе сказать нечего: поседевшая юная девушка с множеством шрамов и радужками глаз, обретшими цвет гнилой вишни.       «Жертва маньяка» — так меня окрестили, когда я вернулась в мир живых. Новостные заголовки пестрили громкими словами, текст был наполнен ужасающими подробностями и домыслами, фотографии нередко размывали, не желая пугать людей. Ужасный случай для обывателей, зависшее расследование для следствия, интересный пациент для врачей, несчастный ребёнок для родителей — всё это было обо мне, а я даже не знала, как к этому относиться. Внутри было пусто, словно что-то сломалось и тоскливо ныло.       Интерес, сочувствие, насмешки, страх, отвращение. Я чувствовала всё это кожей, видела во взглядах, слышала в голосах.       Моя жизнь никогда не вернётся к тому, что было «до».       Никогда.       — Красиво. — Вздрогнула я, услышав знакомый голос призрака и звонкое хихиканье, прежде чем почувствовала холодное прикосновение, когда он подцепил белый локон, спадающий по моим плечам. Я посмотрела на него сквозь отражение, удивляясь тому, как он умудряется быть столь тихим и проворным, несмотря на то, что моя квартирка была явно мала для него. Улыбка слегка искривила мои губы, когда я наблюдала за тем, как он перебирает тонкие пряди, словно это было завораживающим и интересным делом.       Не знаю, что меня побудило забрать его с собой и почему он согласился пойти. Возможно, он хотел выбраться из того ужаса. Возможно, я не смогла отпустить и желала иметь при себе напоминание, что это не было сном. Если бы не он, я вполне могла бы поверить в то, что меня «похитил маньяк и несколько месяцев измывался над бедной девушкой, травмировав настолько, что у неё отшибло память». Хотя, может это действительно было правдой, а я просто выдумала всё, сошла с ума, и до сих пор вижу галлюцинации.       Реалистичные до такой степени, что меня надо было бы запереть в больнице и пичкать таблетками, но я побоялась, соврала врачам, сыграв несчастную, беспамятную, жертву.       — Нравится, — растягивая губы в своей пугающе пустой улыбке, произнёс Кроулинг и чуть поднял голову, словно пытался в отражении словить мой взгляд и оценить реакцию на его слова. Странный призрак. Защищал меня с момента первой встречи, простил болезненный удар ломом, помогал на всём моём пути, терпеливо обучал языку, вёл себя, как верный пёс, готовый на всё ради хозяйки. Такая преданность подкупала, и я держалась за него как за спасательный круг, не желая признавать, что попросту использовала в своих целях.       Я могла его бросить, но, когда оглянулась на него, сидящего перед лифтом… Сердце защемило и не смогла оставить его там. Не смогла бросить. Позвала с собой. Забрала.       — Человек. Красиво. Нравится. — Скупой, странный язык, но я привыкла и понимаю, что именно хочет сказать призрак. Ему нравится, как я выгляжу. Нравится моё обезображенное тело.       В груди теплеет, и я улыбаюсь гораздо мягче, а Кроулинг хихикает, слегка покачиваясь из стороны в сторону, словно смущается собственных слов.       Пожалуй, лишь рядом с ним я чувствую себя спокойно и забываю, что выгляжу как-то не так.       «Шрамы на вашем лице и теле, они очень похожи на следы химических ожогов», — задумчиво говорили врачи, пытаясь разобраться, что же за увечья я получила. А ведь это всего лишь воздействие того мира.       Ассимиляция.       Человек не может жить в мире призраков, и либо его убивают, либо он адаптируется. Тело преобразуется, искажается мораль, характер… Портится.       — Гладь. — Наклонив голову, просит призрак, и, усмехнувшись, я поворачиваюсь к нему лицом и протягиваю руку, запускаю пальцы в гладкие словно шелк волосы. Удивительно, как несмотря на весь свой потрёпанный вид, Кроулинг не вызывает отторжение. От него пахнет сыростью и холодом. Не землистым или подвальным, и уж точно не трупным ароматом, скорее… Могильным? Словно ранним утром на кладбище, затянутом туманом. Этот аромат не пугает, наоборот, обещает умиротворение.       Пожалуй, так пахнет смерть.       Кроулинг тянется за моими прикосновениями, трётся о ладонь, хихикает, и глядя на такое поведение, возникает ассоциация с котом или щенком, охочим до ласки.       В этом мире ему не нужно меня оберегать, он мог бы отправиться куда угодно, быть свободным, но он по-прежнему рядом со мной. Невидимый никому, кроме меня. Ему не нужны ни сон, ни пища, ни вода. Если бы он не взаимодействовал с миром, то действительно можно было бы счесть галлюцинацией, а так, до сих пор забавно вспоминать, как он зацепил комод и с него полетела ваза, разбившись, чем знатно перепугал моих родителей.       Родители… Я их не помнила, они были для меня чужими людьми. Людьми, к которым вернулась уже не их дочь, а лишь пустая оболочка с внешностью их любимого ребёнка. Кроме сочувствия, их слезы не вызывали никакого отклика. Жаль их, они действительно любили меня.       — Нравится, — протянул призрак с рокочущим, похожим на мурлыканье, звуком, родившимся где-то в его груди, когда мои пальцы уже попросту почесывали его за ухом.       — Идём. Я нужно еда. — Мягко произношу всё ещё непривычные, скупые слова, и Кроулинг кивает, хотя явно не желает прерывать получение ласки.       Он устраивается на полу в свободном углу между столом и балконной дверью, я специально освободила это место от стула и чуть сдвинула сам стол, чтобы ему было удобней. Пока я разогреваю еду, чувствую, как он с интересом наблюдает, а садясь за стол, первым делом накалываю кусочек курицы в соусе и протягиваю ему попробовать. Хоть в пище и нет нужды, но он проявляет интерес к новым вкусам и ощущениям.       Иногда мне кажется, что призрак способен перекусить металл вилки, но Кроулинг аккуратен, стягивает с зубцов кусочек и смакует, слегка морщится и поджимает губы.       — Вкус. Кисло-сладко. — Произношу и вижу, как он кивает, соглашаясь. Ему мало что нравится из человеческой еды, в основном то, что не имеет яркого вкуса, но себе не отказываю в удовольствии от подобного. Не знаю, нравилось ли мне такое раньше, но сейчас чем ярче вкус, тем мне приятней. Словно напоминание о том, что я жива.       — Не нравится. — Заключает призрак.       Иногда мне кажется, что я ем просто потому, что это надо для того, чтобы не лишиться сил и почувствовать реальность этого мира, хотя ощущение голода как таковое не испытываю. Возможно, со временем это пройдёт, но аппетит даже во время еды не приходит. Не было бы нужды в энергии, я бы просто посмаковала еду и выплюнула, но приходится жевать и глотать, чтобы пища провалилась в желудок.       — Человеку не нравится? — Интересуется Кроулинг, замечая, что я не особо в восторге.       — Нравится. — Не соглашаюсь я, ведь курица действительно приготовлена вкусно. Мама старалась.       Вспоминая о женщине, назвавшейся моей матерью, в груди тяжелеет. Мне её искренне жаль, она надеется, что её дочь рано или поздно вернётся.       — Человек лгать.       — Правда. — Вновь отрицаю его слова. — Просто мне грустно.       Кроулинг не понимает человеческого языка, и вздохнув, я подбираю слова на его языке.       — Человек грустить.       — Грустить плохо. — Произносит призрак, и протянув крупную ладонь опускает мне на макушку. — Кроулинг гладить человек. Человек хорошо. Кроулинг хорошо.       Улыбка действительно появляется на моих губах, и губы призрака так же тянутся в улыбке. Не представляю, как бы я жила здесь без него…       Родители с трудом согласились оставить меня одну в квартире, намеревались из больницы забрать к себе, но я настояла на своём. Одной — с Кроулингом — мне было комфортней.       Вспомнив о днях в больнице, я усмехнулась, и призрак захихикал тоже, радуясь, что я повеселела.       — Человек улыбаться. Смеяться. Человек хорошо!       — Да, человек хорошо, — улыбаюсь и чуть бодаю макушкой его ладонь, поощряя осторожные прикосновения.       Первые сутки в больнице дались сложно. Кроулинг был беспокойным, готов был защищать меня от каждого шороха, не понимал, кто все эти люди, шастающие туда-сюда. Мне стоило огромных усилий успокоить его так, чтобы не привлечь ненужного внимания, чтобы он никого не убил, особенно это касалось следователей и психиатров, решивших пооказывать психологическое давление на меня. Тогда я сжимала руку призрака, спрятав под больничным одеялом, отчаянно желая, чтобы от меня наконец-то отстали, потому что начинающий злиться призрак это та ещё проблема. К счастью, всё обошлось.       — Человек. Еда. Силы. — Напоминает призрак о том, что осталось у меня в тарелке, и я с усмешкой возвращаюсь к приёму пищи. Такой заботливый.       Вообще, жить с ним удивительно комфортно. Он бережен и осторожен, тактичен, ласков. Иногда я даже забываю, что он мужчина. Вспоминаю об этом лишь ночью, когда засыпаю в его крепких объятьях.       Ох, как же сложно было спать в больнице! Койка узкая, короткая и неудобная, Кроулинг в лучшем случае мог попытаться немного приобнять да голову уложить рядом, чтобы хоть так компенсировать близость. А ведь я привыкла спать с ним, чувствовать крепкие объятья, утыкаться лицом ему в грудь или шею, вдыхать успокаивающий аромат его тела. Рядом с ним было безопасно и, что удивительно, не холодно. Хоть он и являлся призраком, по сути — мертвецом, но не был ледяным на ощупь. Самым близким было бы то, что он комнатной температуры, и забавно было понимать, что он перенимает от меня тепло тела, словно одеяло.       — Человек снова грустить. О чём человек думать?       — А? — Вскидываю на него взгляд, не сразу понимая, что Кроулинг спросил. — О чем думать?       — Да. О чём человек думать?       — Я… — Слегка хмурюсь. Объяснить всё то, о чём я думаю, сложно. Не только потому, что язык призраков довольно скуп, но и потому, что не все темы пока что пригодны для разговора, ведь несмотря на интерес к людям, многое ему всё же чуждо и вызывает недоумение, приходится объяснять и учить. Поэтому я пытаюсь подобрать хоть что-то простое и понятное, чтобы и самой не сильно ломать голову. — О! Имя.       — Имя? — Недоумевает призрак.       — Да, имя. Почему Кроулинг не называть человек имя?       В призрачном мире я никому не называла своего имени, ведь это могло обернуться проблемами, но здесь такой опасности не было.       — Имя назвать можно?       — Да.       — Нельзя. — Покачал головой призрак с явным сожалением. – Имя — власть. Влиять. Принадлежать. Нельзя.       Я вздохнула, понимая о чём он. Скартелла хотел знать моё настоящее имя не просто так. Это позволило бы привязать мою душу к нему, к призрачному миру, и кто знает, что ещё можно сотворить и какую власть обрести, если использовать настоящее имя. Всё же, пока человек помнит своё имя — он может вернуться назад в мир живых, это его последняя ниточка, чтобы самостоятельно выбраться и не ассимилироваться в призрачном мире. Те, кто забывал своё имя, застревали в том мире, становились его жителями, призраками, и рано или поздно к ним цеплялось прозвище.       — Но здесь — можно. — Попыталась настоять я, ведь быть абстрактным «человек» такое себе удовольствие.       Кроулинг замотал головой, упрямясь.       — Человек.       — Хорошо. — Не стала спорить и, чуть задумавшись, предложила: — Имя не имя. Прозвище. Имя-ложь. Кроулинг — прозвище, имя-ложь. Человек — прозвище. Человек хочет имя-ложь. Прозвище.       — Прозвище, — невнятно повторил Кроулинг новое слово, задумавшись, и я ощутила, как пристально он меня рассматривает. Всегда было интересно, как у него это получается, ведь его глаз толком никогда и не видела. — Имя-ложь… Кроулинг дать человек имя-ложь?       — Да.       То, как Кроулинг захихикал, приопустив голову и заёрзав, повеселило меня. Не думала, что моя идея сделает его настолько счастливым.       — Кроубар?       И улыбается так счастливо и… ехидно? Я чуть прищурилась, нутром чувствуя подставу.       — Кроубар? — Повторяю, и вижу, как он активно закивал головой, явно довольный своим предложением. — Что значит?       Призрак заёрзал на месте и чуть отвернулся под моим пристальным взглядом. Несколько раз словно бы глянул на меня из-за завесы своих волос и, заламывая пальцы на руках, неловко указал в сторону виднеющегося в коридоре, у двери, лома.       — Лом? — Удивилась я, глянув на инструмент, ни единожды выручавший меня. Мои щеки тут же вспыхнули от стыда.       — Человек не нравится? — Расстроился Кроулинг, даже его плечи опустились.       — Кроубар… — Повторила я, прикидывая, способна ли буду принять такое прозвище. Не то чтобы это было неприятно, просто, вспоминая как при первой встрече чуть не проломила Кроулингу голову… Не самое приятное знакомство выдалось. Да уж… — Уверен?       — Да.       — Кроулинг и Кроубар. — Пробормотала я, усмехнувшись, и услышала, как призрак захихикал.       — Кроу-Кроу. — Хихикая, произнёс Кроулинг. — Кроу-Кроу! Кроулинг и Кроубар! Кроулинг и Кроубар! Кроу-Кроу!       — Парные прозвища, значит… — Наблюдая за радостью призрака, отказать ему было бы кощунством. — Кроу-Кроу.       — Кроу-Кроу!       — Что ж, пусть будет Кроубар… — Как бы глупо и неловко ни звучало, но видеть Кроулинга счастливым было слишком приятно. К тому же, его пугающая улыбка на пару с хихиканьем делала и меня счастливой.       А он всё повторял и повторял, постепенно начиная попросту напевать наши прозвища, и по квартире разносилось веселое:       — Кроу-Кроу! Кроулинг и Кроубар! Кроу-Кроу! Кроу-Кроу! Кроулинг и Кроубар! Кроу-Кроу!