грехопадение

***

Холод, холод, холод. Холод следует за Лэйн по пятам. Тому пример леденющий Ротков, увязший в вечной мерзлоте, сугробах и непрекращающихся снегопадах. Но температура Лэйн давно не беспокоит, ей плевать. Как и на все остальное. Холод, холод, холод. Лэйн привыкла ощущать только бесконечный мороз и ничего, кроме него. Холод стал неотъемлемой частью Лэйн. Или Лэйн — его частью? Единственное, что до сих пор вызывает хоть какой-то всплеск эмоций — это Книга Апокалипсиса. Неподдающаяся загадка без решения, заставляющая часами ломать голову и бесконечно утопать в трактатах, половина из которых — слащавая подделка и пародия, умные словечки пусть и сплетаются в подобие священных писаний, однако никакой сути, истины, чёрт бы её, не несут, а соответственно и никакой подсказки. Кое-что из них так вовсе культисткие книжонки, руководство к мистерии, или что они здесь проводят в своей загнивающей под гнётом сумасшедших верующих Сибири. Лэйн крайне раздражает без конца возиться с текстами, а особенно бесит, когда все усилия оказываются напрасными и строки о лжепророке в данном не совпадают с Книжным. Лжепророков, оказывается, всюду слишком много. Однако, помимо злобы и холода, Лэйн так и ничего не чувствует. Ладно, что юлить. Иногда возникает и некоторый трепет, подпитывающий утробный шепот в голове. Такого она не припоминала за собой ранее, хотя что уж верить себе, когда ты три года пропадала неизвестно где и считаешься буквально восставшим мертвецом? Грёбанный приход воскресшей. Впрочем, трепету её самокопания никак не мешают. Как и шёпоту. Импульсы часто случаются в церквях, где-нибудь за разглядыванием древнейшей фрески или мимолётным прикосновением к позолоте потрескавшейся иконы, реже — когда в руках держит Ветхий Завет, а то и Евангелие; иногда, когда чувствует хладное прикосновение к груди найденного в туалете чужого крестика. Еще от ненависти бывает. Может, виной тому её желание перестать подстраиваться. С самого детства, начиная с требовательных родителей — как бы она не старалась всю осознанную жизнь всем понравиться, всё внутри трепещет, именно когда Лэйн ненавидят и считают плохой. Чужая ненависть очень ей нравится, сплетни о себе. Как бы не старалась обелиться в глазах окружающих, знает, что нечто глубоко внутри только радо тому, что её кто-то не любит, презирает, ненавидит. Сразу ощущение, что она чего-то стоит, ведь ненависть не рождается из пустого. Сложно отрицать, но и при контакте с Каином трепет периодически возникает. Ничего удивительного в этом нет, если провести аналогию со всем вышеперечисленным: кресты, церкви, священные писания и самый, что ни на есть, настоящий ангел. Хотя к последнему утверждению сомнения возникают... Не гори у него глаза натурально рубиновым, окаймлённые тонкими темными (что странно для его белоснежных волос) ресницами, над ангельской принадлежностью не стоило бы и задумываться. Однако под подоплёкой этой скрыто явно нечто более глубинное, не впустую Пилеон величал его от чего-то бегущим, с Небес согнанным, павшим. Совершенно невинная, кристально-чистая внешность скрывала мрак, строчкою звуча сразу из Книги: «Когда Светлое примет Тёмное, а Тёмное примет Светлое — случится должное». Ненависть вплетается туда же, словно вишней на кремовом торте. Логичным окончанием. Подтверждение тому лихий поцелуй в ванной оксфордской церквушки, где теперь живёт Каин. В нём отторжение, ненависть и злоба тесно смешались с вожделением, трепетом и восторгом в гремучее слияние, осадком искрясь на их соединенных вместе губах. Лэйн помнит прилипшую к телу мокрую майку, отпечатавшийся на спине крест, прикосновение его прохладных и, в то же время, невероятно горячих рук, и, естественно, его губы. Мягкие, податливые; так не шло им владение контролем, не шло ему. Ни втесненное между девичьих ног колено, ни эфемерное чувство превосходства не заставили её затрепетать так, как когда контроль был у неё. А еще ей не понравилось, как тогда их резко прервали. Посему сейчас прерываний она не потерпит. Преисполненная решимостью пойти на поводу у собственных желаний, что-то нашептывающих ей непрерывно, она, плевав на проливной дождь, упрямо идёт к церкви. Разгар ночи, закатное солнце давно скрылось не только за извечно сереющими тучами, но и попросту укатилось за горизонт, волю уступив луне. Та и так многого натерпелась, треснутая едва ли не пополам страдалица. Застаёт его в общем зале, бродящего между скамей. Прихожан сейчас нет, должно быть, трусливо засели по своим домишкам, лишь бы не выгнали бедняжек с безопасности. Лэйн знает — эта безопасность мнима, ничто не способно обеспечить кров стопроцентный и даже в «Адам», рано или поздно, адские отродья таки прорвутся. Засели так усердно молящиеся по утрам труженики, а на деле простецкие лицемеры, каких описывали ещё в Евангелие — «...Хорошо пророчествовал о вас Исаия, говоря: приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком, сердце же их далеко отстоит от Меня; но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим». Думают, отмолят поутру жалкие свои грешки и то вдруг поможет им пережить Апокалипсис, защитит от отродий, дарует сохранность. Ан-нет. Послушников нет, впрочем, тоже. Один лишь Каин в полутьме и звенящей тишине, кутанный розоватым свечением громадного витража с очередным заветовским сюжетом. Красивый, как мраморная статуя высеченного греческого бога, изваенное достояние язычников, коему молиться ещё и молиться, желательно, стирая коленки в кровь. Преклоняться пред широченным размахом белоснежных крыльев. Ах, если бы не краснота его лукавых глаз. — Лэйн? Что-то случилось? «Случилось» — думается ей, «Ты случился, выродок Небесный». Поднимается внутри вмиг вся таенная злоба, ручки кривоватые протягивая к ангелу, да корни пуская в мозг Лэйн, отравляя все мысли. Не отпускает её и когда криптограф останавливается прямиком перед ним, по обыкновению уже приподнимая голову, дабы видеть его искушающе красивое, бледное лицо в обрамлении белых растрёпанных волос. Слепит он своею белизной. Думала, утихнет поднадоевший гневливый трепет, но тот лишь возрастает, поумножившись. Следуя наваждению своему, Лэйн кладёт ладони на разворот его плеч, обводя большими пальцами чуть выступающие косточки ключиц. А Каин в ответ — на ее талию. По-свойски выверенным, хозяйским движением, словно сотни раз уже касался. Лэйн считала: всего четырежды. Когда искушал вспоротым чревом, когда чуть не убил падением с неба (сюда бы подошёл давно услышанный дурацкий подкат, мол, хэй, не больно ли было падать тебе с небес, красивая? а больно не было, только страшно), когда изучал её на крыше старого склада где-то между Ротковом и Оксфордом, и когда исступлённо целовал её в этой же церкви. Сей раз пятый. Лэйн решает, что в пятый раз обойдется без диалога, без бравадных речей или пустых обещаний, без философии о Небесах и Земле, а посему попросту врезается в его рот поцелуем, предварительно наклонив Каина за податливую шею, будто он только повода и ждал. Сминая холодные губы, чувствует, как сладкий трепет поднимается откуда-то из глубин её, делая её жаждящей большего. Поцелуев давным-давно стало мало. Но желание перебивается интересом, когда приоткрытым глазам попадается движение его крыльев, привычно сопровождённое отзвуком легкого колокольного перезвона. Если подумать, Лэйн никогда не касалась его крыльев, не беря в учёт выдранного по случайности в поезде пера. Она на пробу трогает внешнюю сторону огромного крыла, по росту длинных перьев, что наощупь оказываются гладкими и жёсткими. Каин прерывисто выдыхает ей в губы, но не останавливает. Тогда проворная рука, поднырнув под его локоть, исследует дальше, к внутренней стороне, огладив плавный сгиб. Там перья покороче, не такие жёсткие, лежат хаотично, а к основанию крыла так вовсе сменяются пушком. Тот чувствуется гораздо, гораздо нежнее, совсем податливый, охотливо принимает её пальцы, обволакивая и будто обнимая своей мягкостью. Каин прерывает поцелуй, дышит загнанно и просит: — Аккуратнее... Здесь крылья становятся чувствительнее. Она послушно снижает напор, но в глазах вспыхивает странный огонек. Заинтересованный, жадный и плотоядный. Как будто Лэйн хочется его съесть. Попробовать. Укусить. Переспрашивает, щурясь: — Чувствительнее? Вот тут? И пальцы возвращаются в пушок, зарываются в короткие мягкие перышки, поглаживая так же нежно, как и раньше, но более настойчиво. Ангел свистяще выдыхает сквозь сжатые зубы, чуть хмурится, не сводя с девушки стремительно алеющие глаза. — Да. Лэйн замедляет движения, слегка играя с основанием, затем скользит чуть выше, чтобы не стимулировать самую чувственную точку, проводит раскрытой ладонью по краю его крыла, приглаживая непослушные длинные перья. Каждый его вздох отзывается в ней зарождающейся страстью, тягучим чувством пресыщения и удовольствия. И нестерпимым желанием продолжения. Лэйн подталкивает его, вынуждая Каина отступать назад, пока он не упрётся бедрами в край скромноватого алтаря. Узорчатая катасарка соскальзывает им под ноги. Есть нечто бесконечно будоражащее в том, чтобы чувствовать себя плохой и греховной в условиях моралисткой чистоты, особенно в её апогее — у алтаря. А добавить к грехопадению (вернее, того, кто подтолкнет к нему) пастора, послушника или ангела — и это секс чистой воды. Луна сквозь витраж подсвечивает лик женский из мрака комнаты, как святыню, пока Лэйн напирает, подначиваемая желанным чувством контроля, нашедшая, наконец, уязвимую точку у бессмертного создания, некую Ахиллесову пяту, только значительно слаще. Крылья подрагивают под её прикосновениями и уже откровенными ласками, под дразнящими движениями пальцев, но куда лакомее сам Каин, так отчаянно старающийся держать себя в руках, но и не подозревающий, до чего очевидно всё по его глазам. Мутным рубиновым стёклышкам, застланным настолько искренним удовольствием. Маски, хвала умершему Шепфа, с него спадают вместе с первым несдержанным стоном, когда она пальцами зарывается между перьев и невесомо царапает. Недостаточно, чтобы вправду навредить. И вдоволь для его стона, запрокинутой головы и доверчиво открытой шее. Музыкальные пальцы его терзают ей талию, не зная, за что еще ухватиться, чтобы хоть как-то удержать себя. Лэйн двигается медленно, чувственно, нежно. Сначала сверху — разглаживая выступающий пушок, потом вниз — против роста перьев, лаская. С каждым новым вздохом ангела она утоляет странное трепетание в груди, стараясь уловить каждый неосторожный стон. — М-м-м, блять... — протяжно выдыхает Каин, хмурясь от удовольствия. Лэйн удивлённо вскидывает брови, а следом расплывается в хищноватой, ничего хорошего не обещающей улыбке. — Я впервые слышу, как ангел ругается... Он слышит её и чувствует горячее дыхание Лэйн прямо на своих губах. Она трётся носом о его скулу, чтобы дотянуться до уха и прошептать: - Ты настоящий грешник, не так ли, Каин? Произносит имя его со странным томным придыханием, таким собственническим и нежным, как не смог бы никто другой. Ее пальцы ложатся ему на лопатки и медленно двигаются обратно к мягкому и чувствительному основанию крыла. Не боится больше запятнать идеальную белизну своей чернотой, доломать, ведь помнит — Каин давно пал. Как минимум теперь, дрожащий под её руками и её усилиями. Тот же на глазах плавится, уступая, позволяя ей взять борозды контроля в свои загребущие ручки, передавая абсолютно всю власть. Над собой, над телом своим и разумом. Он тяжело дышит, пытаясь сосредоточиться, но единственная мысль, крутящаяся в светлой голове заведённой виниловой пластинкой, это: «Пожалуйста, не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся...» — Пожалуйста-а... Не... Каин старается, правда старается умолять её слабым, хрипящим голосом. Как хорошо, что Лэйн понимает с полуслова, как будто знает его очень-очень давно. Крестик жжёт грудь ей как никогда, однако это лишь приятное дополнение к развернувшемуся перед очами событию, донельзя сладкому. Каин смотрит с благоговением, таким чистым и честным взглядом, утратившим свою угрожающую красноту, теперь безупречно-голубой, подёрнутый дымкой неподдельного обожания. Толкает податливого, чтобы тот сел на алтарь, а следом седлает мужские бёдра, прижимаясь теснее. Руки, с упоением дарящие удовольствие, не останавливаются, а она промежностью притирается к его паху, к оттопыренной ширинке серых брюк, призывной твердости эрекции. Его ладони тут же поощряюще сжимаются на женских ягодицах, подталкивая ближе, хоть ей и кажется, что она уже к нему вплотную. Лэйн хочет насытиться им, насладиться... Она льнёт к груди, целует Каина в шею, зарываясь носом в концы белых волос, не переставая ласкать его трепещущие крылья. Затем звучно раскрывает губы и кусает. Не сильно, но заметно. Клыки смыкаются на бледной коже мужской шеи и тут же разжимаются, уступая место её теплому и влажному языку. Ангел кое-как держался за последние крохи своего самообладания, но укус, а тем более прикосновение языка к его чувствительной коже, становятся последним ударом, почти полностью уничтожившим его. Каин выгибается натянутой струной, непроизвольно отстраняясь от неё со слегка резким выдохом, и с его губ срывается более громкий стон, эхом проходясь между каждой иконы. Отражаясь от каждого креста этой ветхой церквушечки. Лэйн капризно дергается, желая продолжить тереться бедрами. Ей вдруг становится труднее переносить собственное возбуждение, особенно когда он умоляет ее таким голосом, когда стонет выразительно, громко... Его крылья дрожат под ее касаниями, она ощущает это, не переставая гладить, сжимать и нежить. Сама же ищет удовольствия, кусая губу, тяжело дышит. Ее пальцы неудержимо трясёт прямо в белом пушке; она безвольно склоняет голову, лбом упираясь в его плечо. И тихо, неслышно стонет, подыскивая правильный угол для своих бедер. Каин благодарно целует её в ключицу, открытую по милости сползшего ворота свободного свитера, двигается под ней, толкнувшись пахом навстречу, надавив, неполно, но ощущая собой мягкость её естества. Криптограф удивленно отрывается от мужского плеча, чувствуя, как он толкнулся, задевая под нужным углом. Дрожащими руками она вцепляется в торчащие перья на его крыльях. Запрокинув голову, Лэйн стонет громче, не скрывая наслаждения, а может даже и напоказ, чтобы если и сунется кто на ночную молитву или вернётся этот странный пастор Агапе, не умеющий держать язык за зубами, то пусть сразу поймут, что здесь сейчас не до молитв. — Стой, погоди, — шепчет прерывисто Каин, приподнимая её бедра, — Хочу тебя. Можно? Лэйн не колеблется: — Нужно. Порочно, несвойственно ангелам, улыбается. Они тратят считанные мгновения, чтобы приспустить брюки Каина и снять с Лэйн бельё, простецки задрав юбку, а после встречаются вновь — оголённые, откровенные, кожей к коже. Медлить ни к чему, влажной дорожкой выше, ведомые сладостью предвкушения, Лэйн направляет член в себя, плавно покачивая бедрами, пока не усаживается до конца. Ощущает горячую пульсацию внутри, каждую венку, так идеально задевающую нужные точки, она сжимает его, как в тиски, но Каин только стонет, слабо гладя её по взмокшей спине под свитером. Лэйн чуть отклоняется, рывком стягивая с себя верх и кидает в неопределённую сторону, чтобы еще ближе, чтобы голой грудью к его торсу. Хаотичные, но не потерявшие ритма движения, вторящие им судорожные вздохи рот в рот. И плевать на все вокруг, на этот надоевший Апокалипсис, на всеобщее сумасшествие, все эти культы и Ордены, мир сужается до этой церквушки, до пыльного алтаря; потерявшиеся друг в друге, а может, наконец, нашедшие отголоски самих себя и, несомненно, счастливые. На других непохожие и многими отвергнутые, со своими скелетами в шкафах, с общим рубиновым отблеском в глазах. «Итак, лучше быть двоим вместе, чем одному, ибо они найдут облегчение в общении между собой; если упадёт один, то его поддержит другой; но горе одинокому, ибо если он упадёт, то никто его не поддержит». И Лэйн уверена — Каин поддержит её. Гнётся она навстречу ему тонкой ветвью вербы, а он понятливо подхватывает, притесняя поближе, чтобы подпрыгивающая от толчков грудь терлась об него, чтобы чувствовать друг друга и наслаждение, искрящееся на губах каждый раз, как встречаются они в голодных поцелуях, распаляя лишь сильнее, огнивом высекая новые искры в общий костёр. Лэйн следует его прикосновениям, сильнее вжимается в мужские бедра и, закусив губу, запрокидывает голову от накатывающего удовольствия. Каждое движение отдаётся тупой, сладкой болью в ее перевозбужденном теле. Лэйн привыкла к холоду. И сейчас ей кажется, что она вся горит. — Тебе хорошо? — спрашивает он, не замедляясь, жмётся поцелуем к бьющейся пульсом жилке на вытянутой женской шее. — Да, очень-очен-н... — голос сбивается на стон. Крылья обволакивают её с двух сторон, куполом нависая над головой — Каин неосознанно то ли пытается спрятать её, то ли хочет касаться Лэйн всем своим существом. Порочная близость и изначальное желание попросту завладеть плавно перетекают в нечто большее, а в каждом касании сквозит неприкрытая ничем привязанность, задатки больших и страшных для Лэйн чувств, страшных в своей открытости и искренности, однако сейчас нет сил обо всём этом думать; он ищет её взгляда, особливо уязвимый и доверчивый. Стоны льются из неё мелодией, извлекаемые его музыкальными пальцами, словно Лэйн на секунду стала его излюбленным органом, инструментом, к которому ангел относится исключительно полюбовно. Нечто совершенно личное в этом есть. Вот так, лицом к лицу, шлепок за шлепком, плавно наступает такое желанное освобождение, а взаимная во всех смыслах нагота только подводит к самому краю. Они кончают одновременно, губами ловя лихорадочные стоны и вцепляясь руками так крепко, будто отпустить боятся. Когда блаженная дрожь стихает, первой реакцией оказывается столь нежное и простое — объятия. Грудными клетками слыша постепенно замедляющиеся сердцебиения. И если это — грехопадение, то страшно представить, каково же будет по ощущениям вознесение обратно на Небеса.