NOHANA

Напряжение в семье Сано постепенно нарастало, и его источником был именно Манжиро. После той роковой ночи молодой доминантный омега заперся в своей комнате, отказываясь видеть кого бы то ни было. Ни членов семьи, ни близких друзей из банды. Само по себе это уже могло бы вызывать беспокойство, но не это было главной причиной гнетущей атмосферы, из-за которой все в доме не знали, куда себя деть, лишь бы не мешать ему. Истинной причиной была течка, которая неотвратимо приближалась и могла продлиться либо три-четыре дня, либо даже целую неделю. Первые признаки уже проявлялись – ощущение, будто тело горит изнутри, непреодолимое желание уйти из дома, а вчера Шиничиро заметил нечто, заставившее его прикусить губу от тревоги. Майки уже начинал «запасаться» подушками и одеждой, готовя своё пространство так, как это происходило инстинктивно перед самым опасным периодом, когда тело будет жаждать близости, несмотря на волю разума. Осознание того, что этот момент неотвратимо приближается, заставило Шиничиро тяжело выдохнуть. Облокотившись о стену гаража, он задумчиво уставился на ящик с инструментами. Сквозь щели уже пробивались бледные солнечные лучи, мягко освещая разобранный мотоцикл, металлические детали и аккуратно разложенные на старом, но чистом полотне части. Можно было заставить себя продолжить ремонт, но усталость уже давала о себе знать и не только физическая, но и та, более коварная, что просачивается глубоко в душу. Тело всё ещё не восстановилось полностью, движения оставались скованными, но это было бы терпимо, если бы все его проблемы сводились лишь к физическому состоянию. – Надеюсь, ты находишь время для отдыха. – Тихий, но спокойный голос раздался у входа в гараж. Шиничиро едва заметно вздрогнул, не ожидая чьего-либо присутствия, но, когда понял, кто пришёл, напряжение в плечах немного ослабло. Это был Изана. — Не появляйся так неожиданно. — Несмотря на укоризненный тон, в голосе Шиничиро прозвучала едва уловимая теплота, а губы дрогнули в слабой улыбке, когда поднял взгляд на беловолосого омегу. Изана стоял в дверях гаража, держа в руках небольшой поднос, на котором аккуратно были разложены несколько закусок, стакан воды и… таблетки. Увидев их, взгляд невольно дрогнул, затем скользнул вниз. На миг брови слегка нахмурились, но выражение быстро смягчилось, на лице мелькнула почти незаметная улыбка, в которой читалось привычное, неизбежное смирение. — Понятно. Опять целая куча лекарств. — В голосе прозвучала нотка усталой шутки, но следом понизил тон, не сумев до конца скрыть лёгкое раздражение. — Ты же понимаешь, что не обязательно приходить каждый раз, верно? — По идее, ты здесь должен быть старшим. — Изана взглянул на него пронзительно, но в этом взгляде чувствовалась странная теплота. Голос оставался ровным, лишь изредка в нём проскальзывали укоризненные нотки. — И вести себя ответственнее. Особенно когда речь идёт о твоём собственном здоровье. Но нет, ты либо забываешь принимать таблетки, либо намеренно их игнорируешь. Омега негромко вздохнул, а выражение лица смягчилось, когда он проследил за движениями брата. Сколько раз он уже видел подобную сцену и всё равно, каждый раз она выглядела одинаково. Грусть в глазах Шиничиро, колебания, едва заметное поникшее движение плеч, словно он пытался стать незаметным. И неважно, кто приносил лекарства, Эмма, Вакаса или даже их дед, реакция всегда оставалась одной и той же. — Так что, вместо того чтобы ворчать, просто выпей. — В голосе Изаны прозвучала мягкость, но достаточно твёрдая, чтобы его слова не оставляли места для споров. Шиничиро знал, что тот прав. Он сам не раз упрекал младших, что они ведут себя безответственно, что даже Эмма, несмотря на возраст, куда более зрелая, чем они. И хотя его слова зачастую звучали как нелепые нравоучения, истина была болезненно очевидна, сам он не мог подать хороший пример. Поэтому в этот раз не сказал ничего. Просто принял свою судьбу с молчаливым смирением. Омега подошёл ближе, осторожно поставив поднос на ближайший стул, словно таким безмолвным жестом хотел подтолкнуть брата принять еду и лекарства без дальнейших возражений. Если бы они не были так близки, никогда, абсолютно никогда не стал бы заботиться о нём таким образом. Но… теперь пришла его очередь, верно? Шиничиро уже сделал первый шаг. Вытащил его из детского дома, дал крышу над головой, подарил тепло, чувство безопасности, всё то, что раньше казалось Изане недостижимой роскошью. Даже если требовалось время, чтобы привыкнуть к этой новой реальности. Особенно к Манджиро. Тишина вновь повисла между ними, но теперь она не была напряжённой, не скрывала за собой невысказанных слов или невидимого беспокойства. Это было просто спокойствие. Возможно, им обоим оно было необходимо. Молодой альфа почувствовал лёгкий голод и, немного помедлив, взял одну из закусок, дореяки. Однако, прежде чем надкусить, намеренно разломил её пополам и молча протянул одну часть Изане. Омега взглянул на него с приподнятой бровью. По выражению лица было ясно, что он колеблется. Хотел отказаться. Но когда заметил усталый, слегка затуманенный взгляд брата, что-то внутри вдруг изменилось. Не проронив ни слова, он взял предложенный кусок, приблизился чуть ближе и, наконец, сел на пол рядом. Само чьё-то присутствие рядом уже значило многое. Достаточно, чтобы не чувствовать себя одиноким. Достаточно, чтобы не позволить собственным мыслям поглотить себя. Достаточно, чтобы не утонуть в бесконечном внутреннем диалоге, который наверняка испортил бы настроение и ему, и брату. И всё же, новость, услышанная два дня назад, не переставала крутиться в голове. Шиничиро опустил взгляд, стараясь скрыть своё замешательство, и быстро доел свою половину дореяки. На подносе оставалось ещё несколько штук, но не потянулся за ними. Вместо этого взял стакан с водой, взял таблетки и начал глотать их одну за другой. Половина из них вовсе не имела вкуса, но это не имело значения. Гораздо хуже было само ощущение. Ощущение, что день за днём, без перерыва, приходится их принимать. Ощущение, что этому не будет конца. Ощущение, что, стоит прекратить, всё станет только хуже. Но хуже всего было осознание того, что он всего лишь больной человек, обуза для всех. — Очень надеюсь, что ты съешь всё. — Голос омеги прозвучал тихо, ровно, но в нём чувствовалась та едва уловимая забота, которую всегда старался спрятать за внешним спокойствием. Взгляд казался рассеянным, безразличным, но на самом деле был устремлён на разбросанные перед ним детали мотоцикла, слабо освещённые солнцем, отчего металл приобретал мягкий блеск. Как бы он ни притворялся, что состояние брата не волнует его, правда была в том, что каждая мелочь, каждое несказанное слово, любая перемена в поведении давались ему тяжелее, чем хотелось признать. — У меня целый день впереди, так что можешь не беспокоиться. Ответ последовал почти сразу, но прозвучал холоднее, чем он ожидал. Изана мог бы сделать вид, что не заметил этого, мог бы убедить себя, что это просто очередной всплеск раздражения, ничего не значащий момент. Но он знал, что это не так. Всё же промолчал. Не сделал замечания, не потребовал объяснений, не спросил, почему с ним говорят таким тоном. Просто позволил тишине вновь воцариться между ними, надеясь, что на этот раз она не отдалит их ещё больше. И всё же в груди осталось неприятное, глухое напряжение. Тягостное, почти болезненное чувство, которое упорно отказывалось рассеяться. Больно было видеть, как Шиничиро снова замыкается в себе, превращаясь в тень того, кем был когда-то - шутливого, немного наивного брата, который всегда находил способ разрядить обстановку, даже когда всё казалось безнадёжным. Теперь от него осталась лишь холодность, короткие ответы, стена, с каждым днём поднимающаяся всё выше. Изана пытался смириться с этим, убеждал себя, что у брата есть причины, что ему нелегко, что боль, которую он носит в себе, слишком велика, чтобы выразить словами. Но осознание этого не облегчало ситуацию. Напротив, делало её только тяжелее, заставляло чувствовать себя всё более бесполезным. А терпение… терпение начинало трещать по швам. Шиничиро, не сказав больше ни слова, вернулся к работе. Или, скорее, к тому, что от неё осталось. Глубоко вздохнув, взял книгу, что лежала рядом, её потрёпанные временем обложки давно потеряли прежний вид. Он открыл её, хотя знал почти наизусть каждую страницу. Это была не просто книга - руководство по мотоциклам, их устройству, сборке, сердце каждой машины. Когда-то он читал её с энтузиазмом, а теперь… теперь она тяжело лежала в руках, как и реальность, с которой пришлось столкнуться. Было мучительно больно вновь заново учить простые вещи, которые когда-то выполнялись с лёгкостью, которые были частью него самого. Когда-то мотоциклы были его спасением, свободой, смыслом. Теперь… теперь стали всего лишь ещё одним напоминанием обо всём утраченном. О том, чего он больше не мог делать. Не мог ездить. Не мог даже нормально ухаживать за техникой. Это, пожалуй, самое болезненное. Потому что не мог делать ничего, даже закурить, не вспомнив о своём состоянии. Эти ограничения душили его. Заставляли чувствовать себя не просто беспомощным, а ненужным. А это чувство было горче любого лекарства, которое приходилось принимать ежедневно, без права выбора. — Ты снова пытаешься всё вспомнить, да? Или тебя что-то тревожит. Монотонный голос заставил Шиничиро застыть. Пальцы едва заметно сжались на странице, где были изображены сложные механизмы двигателя, но взгляд остался неподвижным, устремлённым в пустоту. Губы дрогнули, словно хотел что-то сказать, но ни звука так и не сорвалось. Даже попытки ответить не последовало, словно само усилие выразить мысли было слишком тяжёлым. Желание говорить отсутствовало полностью, и он даже не пытался это скрыть. — Шиничиро. На этот раз голос омеги прозвучал громче, с ноткой раздражения, но брат вновь не удостоил его даже малейшего знака внимания. Да, иногда бывало так, возможно, потому что Шиничиро действительно требовалось время, чтобы найти нужные слова, а возможно, потому что речь ещё не до конца восстановилась, а память по-прежнему хранила провалы, в которых терялись мысли. Или же сам процесс разговора был слишком утомителен, слишком ясно напоминал, что он уже не тот, кем был прежде. Но каковы бы ни были причины, Изана не мог смириться с этим молчанием, с этой невыносимой, гнетущей тишиной, в которой брат превращался в тень самого себя. Не мог принять, что человек, которого он знал, исчез где-то там между потерянными словами и невысказанными мыслями. — Прости, но… — Голос звучал неуверенно, словно слова не желали срываться с губ, а сам он не был до конца уверен, что хочет их произнести. Поколебался, на мгновение замолчал, собираясь с силами, ведь знал, что будет тяжело. Тяжело слушать собственный голос, слышать, как спотыкается о слова, чувствовать, как мысль ускользает именно в тот момент, когда её нужно выразить. — У меня нет сил продолжать этот разговор. Так… так или иначе, скоро мне нужно уйти, прежде чем состояние Майки достигнет той стадии и он начнёт искать альф. Даже сейчас приходилось замедлять речь, тщательно подбирать интонацию, будто стоило чуть поспешить язык тут же предал бы. — А я… не понимаю, почему этот его период заставляет вспоминать… какие-то странные вещи… Изана. Голос дрогнул. Глаза опустились, взгляд впился в собственные руки, словно среди линий на ладонях можно было отыскать ответы. Как же трудно было не падать духом, притворяться, что всё в порядке, подавлять эту тихую, невыразимую боль, ставшую частью его существа. — … Это просто невыносимо. Зубы сжались крепче, пальцы судорожно вцепились в обложку книги, которую он всё ещё держал. В следующий миг резко захлопнул её, будто желая заглушить собственные мысли. Хотел сказать ещё что-то, ответить, но в последний момент передумал. В этом не было смысла. Ни нагружать Изану, ни вновь поднимать старые, болезненные темы ему не хотелось. К несчастью, после того происшествия, случившегося более двух лет назад, его психическое и моральное состояние окончательно пошатнулось. Что вообще можно было сказать, когда приходилось заново учить то, что когда-то являлось естественной частью жизни? От самых базовых знаний, связанных с работой, какие детали есть у мотоциклов, как они собираются, что и когда подлежит замене, до самых важных семейных воспоминаний, либо утраченных, либо спрятанных так глубоко в сознании, что до них просто не удавалось добраться. Но хуже всего было то, что это чувство никогда не отпускало. Оставалась горечь, внутреннее негодование, глухая, яростная боль. Чувство вины разъедало изнутри. За то, что забывает, за то, что не может вспомнить, за то, что что-то столь важное ускользнуло из памяти. А теперь, осознавая, насколько неразумно оставаться дольше, чтобы не поддаться феромонам брата, сердце болезненно сжалось в груди. Оно сжималось каждый раз, когда приходилось видеть Майки в таком состоянии. Потому что за каждым таким эпизодом следовали воспоминания размытые, фрагментированные, уродливые обрывки, врезающиеся в сознание, словно осколки стекла. От одной только попытки собрать их воедино голова начинала раскалываться. Желание забыть боролось с отчаянным стремлением вспомнить, что именно случилось, какие истины скрывались за этими мучительными картинами, которые сознание упорно отказывалось складывать в целое. Измученный этой внутренней дилеммой, Шиничиро закрыл лицо рукой, будто пытался спрятаться и от мира, и от самого себя. Это была его личная, безмолвная битва, невидимая для окружающих. Тяжесть собственного состояния давила, заставляя чувствовать себя обузой. А иногда, в самые мрачные мгновения, рождалась болезненная мысль, что бы было, если бы он тогда просто умер? Добавило бы это ещё больший груз на плечи близких, или, напротив, принесло бы им какое-то облегчение? Было бы проще, если бы его не стало, чем смотреть, как он страдает… снова и снова? — Хватит уже бесконечно винить себя! Голос Изаны резко прорезал тишину, в нем прозвучала непривычная для него резкость. Он стремительно поднялся с земли, сжал кулаки, и в следующее мгновение сладость, что держал в руках, упала на пол, бесполезно смятая в ладони. Какое бы терпение ни собирал, каждая подобная ситуация вновь загоняла его в один и тот же порочный круг. Он пытался помочь, сделать хоть что-то, что могло бы облегчить состояние Шиничиро, заставить его раскрыться, почувствовать себя лучше. Хотел вернуть ту самую уверенность, которую дарил ему в детском доме, когда защищал, когда поддерживал, когда оставался единственным человеком, перед которым тот мог признаться в своих чувствах. Но теперь что? Всё повторялось раз за разом. — Понял, ясно. Видимо, это не по мне, — голос дрогнул, но он не позволил себе проявить слабость. — Прости, что только создаю тебе лишние проблемы. Я ухожу. - Слегка отвернул лицо в сторону, но в его взгляде сквозило не просто раздражение, а усталость, смешанная с разочарованием. — О Майки можешь не волноваться. Я здесь единственная омега, так что останусь в доме и прослежу, чтобы всё было в порядке. В окно он не полезет, тем более таблетки должны подействовать. Шиничиро ощутил, как по телу пробежала дрожь, которую невозможно было сдержать. Слова Изаны ударили с неожиданной силой, спровоцировав в голове настоящий хаос. Мысли вспыхнули одна за другой, сталкиваясь, переплетаясь, превращаясь в гулкий, беспокойный шум. Он несколько раз моргнул, словно пытаясь вернуть себя в реальность, но вместо этого внезапно почувствовал головокружение. В животе разлилось тяжёлое, тягучее ощущение, как будто он выпил что-то отравленное. — Изана?.. — Голос звучал чуть хрипло, но вовсе не от спокойствия. Напротив. На секунду он сжал губы, будто надеясь сосредоточиться, но... слова ускользали. — Подожди, подожди... — Чёртова память. В моменты напряжения, когда нужно было думать быстро, бывали секунды, когда сознание зависало, когда слова попросту отказывались складываться в осмысленные фразы. — Нет… ты не создаёшь мне лишних волнений. Что… произошло!? Испугавшись, что Изана может уйти, Шиничиро порывисто шагнул вперёд и инстинктивно схватил его за запястье. Пальцы сжались слегка, даже сам не понимал, держит ли Изану или просто цепляется за что-то, что могло бы удержать его в этой секунде. Всё внутри горело, но не от гнева, а от мучительного осознания: если сейчас отпустит, если не скажет что-то нужное, если не сделает хоть что-то... этот миг останется ещё одной пустотой в памяти, которая будет преследовать его вновь и вновь. — Отпусти меня. На этот раз голос Изаны не был ни громким, ни жёстким, а каким-то холодным, наполненным едва уловимой ноткой усталости, смешанной с горечью. Он стоял спиной к брату, не удостоив даже взглядом, но напряжение, разъедавшее всё тело, читалось слишком ясно. В сведённых бровях, в жёстко сжатой челюсти. Губы были слегка прикушены, а в глубине груди разгоралось то самое знакомое, жгучее чувство разочарования, которое с каждой секундой становилось лишь сильнее. Но настоящий удар пришёлся не от самого прикосновения, а от его отсутствия, от нехватки силы в руке Шиничиро. Его хватка была настолько слабой, почти неуверенной, что ничто не мешало просто отдёрнуть руку и уйти. Именно это болезненное осознание пронзило сердце. Раньше… до инцидента, даже если брат не был хорош в драках, в действиях всё равно чувствовалась решимость. Он мог не просто сжать чью-то руку. Сжимал так, чтобы дать понять: не отступит. А теперь… теперь ладонь едва заметно дрожала, а пальцы будто утратили и силу, и волю удерживать. Возможно, всему виной была боль, время от времени пронзающая тело и лишающая контроля над движениями. А может, дело было в чём-то другом. В чём-то гораздо более глубоком. В том, что давно отразилось в его взгляде, в этом выцветшем, измученном выражении, пропитанном безнадёжностью. — Что ты не понял из сказанного? — голос Изаны стал резче, в груди поднималась досада, но не на Шиничиро, а на всё, что привело их к этому моменту. — Я сказал, что ухожу. Ни как брат, ни как жалкая омега я не способен сделать абсолютно ничего. Похоже, единственное, в чём я хорош, это успокаивать Майки, но, видимо, только потому, что я омега более низкого ранга, чем он. Просто великолепная насмешка судьбы. Хах. Наигранная улыбка была как рана, которую он сам себе наносил, одновременно презрительная и печальная, одновременно насмешливая и пропитанная болью. Слегка покачал головой, как бы насмехаясь над собой, затем резким движением освободил руку от вялой хватки старшего брата. Глаза сузились, но не обернулся. Не хотел видеть его выражение. Не хотел поддаваться колебанию, которое уже начинало прокрадываться в нем. Но это действие подействовало на Шиничиро как спусковой крючок неприятных эмоций, вызванных именно страхом и виной за то, что он сказал что-то не так. — Подожди… Эй! — Голос его дрогнул, как и всё тело, а губы, казавшиеся утратившими контроль, нервно зашевелились. В момент замешательства, вызванного резким всплеском напряжения, он инстинктивно схватился за спинку стула рядом с собой, используя его как единственную опору, чтобы встать. Боль пронзила конечности при этом движении, но проглотил её, охваченный гораздо более сильным страхом. Страхом, что Изана уйдёт. — Подожди, Изана! Почему… ты не бесполезен, подожди! Тревога глубоко вонзилась в сердце, а шок от того, как Изана с силой вырвал руку из его руки, тяжело лег на грудь. Это было так внезапно, так резко, что в следующий момент его охватило ощущение полной потери контроля. Паника снова нахлынула, мысли спутались, слова начали запутываться в горле, а дыхание оборвалось, как будто лёгкие не могли набрать достаточно воздуха. Он пытался не запнуться, не сбиваться, говорить нормально, но само напряжение заставляло губы дрожать. Стул под рукой тоже затрясся, отражая его собственную нестабильность, и на мгновение он почувствовал, как мир наклоняется, как будто пол под ним размазывался. Колени ослабели, почти не выдержав тяжести предательской слабости, проявившейся в теле, и была большая вероятность, что он свалится обратно на землю, ещё не сделав и шагу вперёд. Именно потому что слышал, что происходило за ним, дрожание стула, приглушённые, но неуверенные движения старшего брата, Изана инстинктивно обернулся, замерев на секунду. Этот идиот. Разве он действительно хочет упасть и пораниться!? Резкая, пронзающая паника охватила его, когда осознал, что Шиничиро не просто пытался встать. Он уже терял равновесие. Изана не позволил себе даже полностью разозлиться, прежде чем инстинкты заставили его действовать. В одно мгновение шагнул вперёд, протянул руки и крепко его схватил, не дав возможности для сопротивления. Почувствовав неустойчивость брата и то, как его руки тряслись, Изана без колебаний вернул его обратно на стул, на этот раз решив удержать его там. Держась за него, на лице Изаны ясно отразилась тревога. Но внутри, глубоко под слоем беспокойства, снова появилась горечь вины, но и раздражения. Он даже не мог просто уйти. Не когда знал, что если повернётся сейчас, если оставит его так, Шиничиро что-то натворит, поранится, потому что торопился. — Не двигайся, идиот! — Изана почти крикнул, голос был резким, но не совсем стабильным. Глаза горели, встречая дрожащий взгляд брата. — Твоё тело задрожит, хочешь что, снова удариться!? И снова пораниться!? Шиничиро уже сидел на стуле, пусть и не по своей воле, но всё равно... — Объясни, почему ты так себя ведёшь! Голос его был слабее, но всё же сохранял настойчивость, которая его поддерживала. Внутреннее состояние сыграло с ним злую шутку. Дыхание немного сбивалось, а тело напряглось, пытаясь удержать концентрацию. Пальцы рефлекторно вцепились в запястья Изаны, вновь схватив их, как будто единственный способ удержать брата здесь, это физический контакт. Мысли были слишком беспорядочными. Нужно было ответить быстро. Прежде чем запнется. Прежде чем Изана решит уйти. Хотя...А чувство вины? Оно никогда не исчезало. — Черт возьми… — сжал зубы, ощущая, как напряжение впивается в челюсть, а тонкие губы слегка дернулись. Глаза расширились на мгновение, слегка влажные от гнева и тревоги, в то время как брови сдвигались вверх, создавая то невыразимое ощущение бессилия, смешанное с раздражением. Раньше споры не были такими мучительными, такими истощающими... раньше всегда был выход, всегда можно было сказать что-то резкое, разозлиться, уйти, подождать несколько часов, пока обстановка успокоится, и потом Шиничиро сам пришел бы к нему, и они бы разрешили недоразумение. Но теперь? Теперь он не мог просто позволить себе быть резким, не мог повернуться и уйти, не сейчас, не в этот момент... но можно ли было? Может быть, было бы лучше просто уйти сразу, не дождавшись? — Шиничиро, я... Но слова повисли в воздухе, потому что именно в этот момент осознал, что не может уйти. Его брат стоял перед ним, вцепившись пальцами в его запястья с такой силой, которая не соответствовала телу. Пальцы дрожали, но хватка не ослабевала, словно боялся, что если отпустит, Изана исчезнет навсегда. Тело его было болезненно напряжено, как будто каждый мускул находился под давлением, как будто любое движение причиняло дискомфорт. Во взгляде не было ни капли жизни - глаза тряслись, устремленные на Изану с отчаянием, которое не могло быть выражено словами, немо молили его не уходить. Даже губы слегка дрожали, а челюсть была болезненно сжата, как будто боролся с самим собой, чтобы не прикусить язык. Дыхание было поверхностным, нерегулярным, почти прерывистым, словно даже оно требовало усилия. Изана замерз на месте. Каждая клетка его тела кричала, что он должен успокоиться, не терять контроль, не позволять чувствам захватить его. Но было так трудно, так невыносимо видеть брата в таком состоянии. Видеть его таким бессильным, таким... хрупким. — Дай… дай немного времени... — его голос прозвучал немного тише, чем обычно, слегка напряженно, но достаточно ясно. — Я... я останусь здесь. Просто успокойся, понял? Давай немного помолчим... и успокоимся. Как... как ты раньше делал. Его голос заглох, но слова были уже сказаны. В них звучала тревога, напряжение, но и решимость. А в душе пылал гнев. Болезненный, душащий гнев, который поднимался, как яростная волна, от которой не было спасения. Потому что именно в такие моменты, когда Шиничиро не вел себя, как обычно, Изана взрывался от гнева. Эти моменты разжигали в нем желание, которое он не мог подавить. Желание сесть в первый автобус, поехать в это проклятое исправительное училище и разобраться с этим ублюдком лично. И не имело значения, что Кадзутора был другом Майки. Это не имело никакого значения. Единственное, что имело значение, это тот факт, что из-за него, из-за его действий, Шиничиро теперь стоял перед ним таким… разваленным. И в этот момент Изана хотел взять какой-то тяжелый металлический прут, найти Казутору и со всех сил ударить его по голове, но не чтобы убить, а чтобы показать ему, что чувствует Шиничиро в этот момент. Что чувствовал он, когда видел брата в таком состоянии. — Просто объясни мне, что произошло. Тишина не поможет. Чем я смог тебя ранить?... Изана просто не мог больше смотреть на брата в таком состоянии, не мог слушать тот жалкий, умоляющий тон в его голосе, который разрывал каждую частицу его терпения. Очевидно, это бремя старшего брата, да, Шиничиро? Видеть самого близкого человека в такой агонии и при этом осознавать, что ничем не можешь ему помочь. И чем больше ты не можешь помочь, тем сильнее чувствуешь, как тяжесть опускается на грудь, как будто ты сам погружаешься в этот безвыходный момент. Что оставалось делать, когда ты не можешь ничего сделать, а твои младшие братья и сестры, те, кто должен заботиться о тебе? – Я знаю, что ты не хотел. – Тихо прервал его, не дав и слова произнести. Легко вздохнул, на мгновение закрыв глаза, как будто пытаясь заглушить всё, что происходило внутри. Боль, усталость, ощущение, что чего бы ни делал, этого будет недостаточно. – Я не такой, как ты. Вижу, что не получается. Я не самый терпеливый, и не могу быть поддержкой... явно для тебя. Поэтому, прошу тебя... разговор может затянуться. Давай просто позвоню Вакасе, чтобы вы вместе поехали к нему домой. А когда закончится этот период Майки, если ты так хочешь, мы можем поговорить. Но, прошу тебя... не сейчас. Я не могу... просто не могу слушать твой голос и смотреть, как ты страдаешь. Пожалуйста... давай переждем это время. Голос был тихим, почти отчаянным. Каждое слово звучало как признание, не для Шиничиро, а для самого себя. Потому что, что бы они ни говорили, Изана был не таким, как он. Он не умел быть терпеливым, не мог быть той опорой, которую Шиничиро ожидал от него. Как вообще Какучо удавалось справляться с ним? Какучо был спокойным, всегда знал, что сказать, как повлиять на людей. А Изана? Он справлялся только с Майки, и то... даже уже не был уверен, что ему удавалось это сделать. Может быть, это получалось только из-за гормонов, из-за того, что он был омегой, из-за того, как привязался к нему после того неприятного инцидента. Или... может быть, он просто воображал себе, что может быть полезен кому-то? Черт возьми. Опять эти мысли. Шиничиро молчал. Смотрел на него, не произнося ни слова, но даже это молчание было тяжёлым. Глаза медленно начали опускаться вниз, как будто осознавал, что не может ничего сказать. Или, может быть, просто пытался перевести дыхание, не позволить панике захватить его полностью. Он дышал тяжело, но без звука, а руки слегка дрожали, как всегда, когда напряжение достигало своего пика. Смотреть на это было больно. Напряжение вокруг них сгущалось, но одновременно тишина продолжала царить. Никто не двигался, никто не поднимал головы, но хотя бы их тела перестали дрожать. Им это было нужно. Просто миг безвременья, чтобы просто остаться там, ничего не говоря, не пытаясь исправить что-то, что, возможно, уже было давно сломано. – Хорошо… – Наконец раздался чей-то голос, тихий, почти угасающий, и это был голос Шиничиро. Он звучал намного смиреннее, приглушённо, словно вся эмоция была поглощена усталостью, которая глубоко укоренилась в теле. Он не поднял головы, не попытался встретиться взглядом с Изаной, просто смирился, позволяя словам утонуть в пустоте между ними. – Если ты этого хочешь… Его хватка ослабла, пальцы медленно раскрылись, как будто силы покинули его совсем, а руки бессильно повисли, абсолютно безжизненные. Изана вздрогнул. На мгновение что-то в нём пошатнулось, губы чуть подернулись, как будто хотел что-то сказать, но… в последний момент отказался. Нет смысла. Да и нет сил. Воспользовавшись наступившей тишиной, той болезненной, но хрупкой нитью спокойствия, которая наконец установилась между ними, сделал два медленных шага назад, краем глаза заметив, как колени брата слегка подгибаются под тяжестью тела. Тогда глаза дрогнули, тяжесть за ними поднялась, как волна, но он не позволил ей затопить себя. Без слов, не позволив себе даже взглянуть в последний раз, резко повернулся и покинул это место. Шаги были быстрыми, почти торопливыми, как будто убегал не только от ситуации, но и от самого себя. Войдя в дом, не сделав и вдоха, вытащил телефон из кармана и, не медля, набрал Вакасу. Как только услышал знакомый голос, не дал ему времени на вопросы или уточнения. "Приди и забери Шиничиро." – Это были его единственные слова, холодные, короткие, почти механические. Даже не дождался ответа, просто отключил звонок и сразу направился в свою комнату. Вторая дверь в коридоре. Его комната. Она находилась прямо напротив комнаты Манжиро, что было немного удобно, но сейчас… сейчас это было почти как пытка. Ещё до того, как подошёл к дверному проему, рука инстинктивно поднялась и прикрыла рот. Феромоны… они ударили его, как волна. Он научился распознавать их ещё много лет назад, но этот запах… он был другим. Ферментированным. Одновременно сладким, но с навязчивым гнилым привкусом, от которого желудок сводило. Горло пересохло. Почему? Почему феромоны брата всегда были такими… особенными? Обычно они должны были быть приятными, созданными, чтобы привлекать, а не отталкивать. Неужели из-за того, что он доминант? Но Шиничиро тоже был таким… и его феромоны никогда не были такими пронзительно навязчивыми. Изана тяжело сглотнул, быстро преодолел оставшиеся несколько шагов и, не раздумывая, закрылся в своей комнате, прижимая лоб к холодной поверхности двери. Что-то в груди сжалось, но заставил себя не думать об этом. Не сейчас. Не в эту ночь. Снова. Изана снова почувствовал знакомое головокружение, которое прошло как волна через сознание, но на этот раз не позволил своему телу согнуться под давлением ощущений. Эти реакции давно стали частью его, почти привычкой, когда Майки находился в своём периоде. Он привык или, по крайней мере, так повторял себе, несмотря на то что каждый вдох приносил тот особенный привкус, который заставлял его чувствовать, как будто Какучо был рядом, обвивая его своими феромонами, прямо перед тем, как начнётся настоящая игра. Как только рухнул на кровать, потянулся к подушке и безмолвным жестом прижал её к лицу, как будто это могло хоть немного приглушить тяжесть мыслей, которые метались в голове. Как, черт возьми, найдёт нужные слова, чтобы начать этот разговор, когда всё закончится? Как вообще решится начать этот разговор, когда течка Майки закончится?

***

Вечер наступила тихо, окутывая всё вокруг спокойствием. Шиничиро уже был у Вакасы на этот раз он ушёл почти без слов, не попрощавшись ни с Майки, ни с Изаной. Не то чтобы хотел быть таким резким, но в такие моменты слова просто не приходили. А может, он не хотел оставить за собой то, что потом могло бы его преследовать. И всё же эта тишина, эта невысказанная разлука оставили в сердце тяжесть, которая огорчала его больше, чем мог признать. Единственное, что оставалось, это объяснить Вакасе, что случилось, если вообще находил силы говорить об этом, и попытаться избавиться от неприятного привкуса воспоминания. В такие моменты Шиничиро действительно ценил, что Вакаса был рядом. Что он давал ту уверенность, в которой порой даже сам Шиничиро не знал, что нуждается. Его уход, пусть и невольно, пришёл как раз вовремя. Течка Манжиро уже достигала своей кульминации, и атмосфера в доме становилась тяжёлой от смеси ароматов, которые впитывались во всё вокруг. Ночь была долгой. Почти бессонной. Особенно для Изаны. Никому не рекомендовалось подниматься на второй этаж, не когда феромоны обеих омег переплетались так, создавая атмосферу, которая могла поколебать даже самых сильных. Но он был единственным, кто мог оставаться в этой среде, не испытывая настоящего страха. Единственным, кто мог быть рядом с Майки, не превращая это в опасность. И хоть напряжение висело в воздухе, а ощущения пронзали его, как мелкие иглы по коже, эта ночь прошла спокойно. Точно так же, как и каждая другая ночь, когда наступали эти дни. Изана сидел рядом с Майки, который прижался к нему, обняв его за талию, как будто пытаясь найти утешение в знакомом присутствии. Лицо младшего было зарыто в его животе, а дыхание учащённое, отмеченное напряжением тела, которое боролось с бурей феромонов. Они всё ещё витали в воздухе, тяжёлые и удушающие, но постепенно стихали, когда таблетка начала действовать. Тем не менее, Изана ощущал побочные эффекты на себе. Дыхание было неравномерным, кожа горела от внезапного покраснения, а тело дрожало, несмотря на попытки сохранить самообладание. Воздух между ними был плотным, пропитанным чем-то почти первобытным, что трудно было игнорировать. Он знал, что не должен был так реагировать. У него уже был настоящий партнёр, Какучо, и его тело не должно было откликаться на чужие феромоны. Но Майки был доминантом. Настоящим доминантом, несмотря на то, что был омегой, и именно это делало его таким опасным, даже для других омег, как Изана. В такие моменты каждый инстинкт кричал, что нужно отдалиться, что близость с ним означает подвергать себя ненужному риску. Но, несмотря на всё, Манджиро никогда не переходил границы. Единственные моменты, которые можно было бы назвать "интимными", это когда он клонил голову на голые груди брата, ища утешения в его теплоте, или когда его рука непроизвольно скользила слишком близко к определённым интимным зонам. Но никогда, никогда он не делал ничего больше. Изана привык. Он уже не боялся так, как в начале. Даже когда Какучо был категорически против того, чтобы он оставался с Майки в эти дни, он не отступал. Оставалось пройти всего два или три дня. Только несколько ночей, и боль уйдёт. А к сожалению, только он мог по-настоящему понять брата. Но никто не подозревал, что эта ночь окажется судьбоносной. Наименее всех, сам Изана, который не раз позволял брату искать утешение в себе, не останавливая его. Эта ночь не стала исключением. Манджиро провел всю ночь с головой, откинутой на его груди, а когда наступило утро и таблетки позволили снова двигаться, он не захотел отдаляться. Он держался за Изану, как будто тот был единственным, что держало его на земле. Держал за руку, отказывался уходить, почти не ел, а если бы Изана не настоял, возможно, даже не попробовал бы и кусочка. Атмосфера в доме была тяжела, удушающа, пропитана феромонами, но все знали, что бояться нечего. Никто не осмелился бы войти сюда, ни в дом доминантной омеги, не в дом, где жил доминантный альфа лидер босозоку банды. Это было бы чистым самоубийством. Оставалось всего два дня, которые могли быть либо невыносимо интенсивными, либо кажущимися спокойными. Именно на это время Эмма решила провести ночь у своей новой подруги, а их дедушка воспользовался возможностью навестить старых друзей. Возраст все же давал о себе знать, а бурные феромоны омег не давали ему спокойно спать, не говоря уже о головной боли, которую они вызывали. Но он не собирался уходить слишком далеко от дома все-таки беспокоился о них. Феромоны Майки уже удушали. Когда в середине дня Изана наконец смог заставить брата уснуть, а Эмма уже была у своей подруги, выбрался на улицу. Как только вдохнул свежий воздух, тело содрогнулось от облегчения. Запах доминантной омеги всё ещё лип на коже, но хотя бы на мгновение почувствовал себя свободным. К сожалению не мог уйти далеко, по крайней мере, не сейчас, потому что должен был оставаться рядом, если Майки его позовет, но одна мысль не давала ему покоя. На самом деле... он мог позволить себе выйти и вернуться только к вечеру, не так ли? Из-за своего состояния он не видел Какучо несколько дней, а с каждой секундой ощущал его отсутствие. Телефон в кармане тяжело лежал, как будто призывал его воспользоваться им, и в конце концов он не выдержал. Набрал номер, и как только услышал спокойный голос на другом конце, напряжение в нем сразу же ослабло. Какучо приехал быстро, звук его байка прорезал тишину улицы, и когда остановился перед домом, выражение его лица изменилось. Глаза сузились, а брови нахмурились, он почувствовал чужой запах на своем партнере. Изана ощутил его недовольство, напряжение, которое проникло в руки, когда тот сжал руль, но прежде чем сказать что-то большее, его тут же остановил легкий жест, одно прикосновение, которого было достаточно. Какучо глубоко вздохнул и больше ничего не сказал, просто раскрыл руку, приглашая Изану сесть за ним. Путь до их квартиры был коротким, но наполненным ощущением безопасности. Какучо не произнес ни слова весь путь, но Изаны так сильно скучаль по нему, что только его присуствие было достаточно. Когда они, наконец, вошли в квартиру, Изана почувствовал, как тяжесть последних дней начинает рассеиваться. Запах Майки все еще лип на коже, но здесь, в собственном доме, среди знакомых вещей, все казалось другим. Уютным, теплым, настоящим. Какучо не отрывал от него взгляда даже когда тот пошел в ванную, но ничего не сказал, лишь слегка нахмурил брови и проследил за ним. Тёплая вода была настоящим блаженством. Феромоны Майки постепенно смывались, а с ними и напряжение, накопившееся за эти дни. Он почувствовал себя лучше, как если бы тяжесть, которую носил, растаяла в воде и потекла в канализацию. Честно говоря, в этот момент он не возражил бы, если бы Какучо вошел в ванную. Если бы он подошел тихо и незаметно, обвил руками его талию и прижался бы к нему, пока вода капает на них, поглощая теплоту, которая ускользала из их жизней, потерянная где-то среди повседневных забот. Эти моменты нежности и близости, которых так не хватало, завладели бы им. Изана мог бы позвать его, удержать рядом хотя бы на некоторое время, в этой прекрасной интимности. Забудут обо всем, потеряются в этом тепле. Но это было не только усталость, овладевшая им, а скорее ощущение предательства. Тяжелые феромоны доминантной омеги все ещё оставались на нём, он ощущал их с каждым вдохом, как будто невидимая тяжесть его действий не могла быть смыта. Он не мог игнорировать тяжёлую тишину, собирающуюся вокруг него и его сердца. Не хотел новых споров, не хотел вновь бросаться в бурю слов, как это происходило так много раз раньше. Не сейчас. Нужно было сохранять спокойствие, не взрываться, не сказать что-то, о чём потом пожалеет. Нужно было подождать, пока напряжённый период с младшим братом пройдет. Дать себе время, чтобы думать ясно, не торопясь. Все же не хочеть причинить боль Какучо, не хочеть стать причиной нового отчуждения между ними. Какучо… его Какучо, снова терпеливый, молчаливо покорный, исполняющий его волю. Какучо, который, вероятно, вновь заставлял себя сдерживать истинные чувства, молчал, избегал вопросов, способных нарушить хрупкое молчание между ними. Эта дистанция отдаляла их, и осознавал это не только Какучо, но и он сам. Изана не мог вынести этой пропасти, этого чувства, что запах родного тела больше не ощущается, что тепло, которое когда-то было рядом, ускользает. Эти мысли всегда настигали его под струями воды, когда капли стекали по коже, тщетно пытаясь смыть «грязь» не только ту, что прилипла снаружи. Чужие феромоны не исчезали, как бы он ни старался. Тишина в ванной висела тяжёлым свинцом, наполненная несказанными словами и невысказанной болью. Она вынуждала сжать губы, опустить голову, погружаясь в собственные мысли, накатывающие холодными волнами, разбивающимися о берег сознания. Внутри бушевали мантры, обвинения, но сильнее всего обещания. Обещания, данные самому себе, чтобы удержаться, сохранить терпение, не разрушить то немногое, что ещё связывало его с Какучо. Особенно в такие моменты, когда напряжение нарастало, когда каждый жест, каждое слово, даже случайный взгляд близких будил внезапный гнев, заставлял вспыхивать, не успев подумать. Любой негативный знак, даже мельчайший, становился спусковым крючком, толкал к резкости, к потере правильных приоритетов, к размыванию фокуса на том, что действительно имело значение. Сейчас… именно сейчас он не мог позволить себе ошибку. Сказать что-то, что ранит Какучо, дать чувствам вырваться на свободу, утратив контроль. Вина, которую никогда бы не показал, начинала душить, накатывала с такой силой, что невозможно было игнорировать. Казалось, будто только Какучо борется за них, за их отношения, только он пытается удержать всё вместе, пока сам Изана отчаянно старается не разрушить остатки того, что ещё связывает их. Особенно в такие моменты, когда течка появляетса либо у брата, либо у него. Когда стресс и напряжение достигали предела. Это были секунды, в которые уязвимость обнажалась сильнее всего, когда риск сорваться, потерять контроль и сказать то, о чём впоследствии придётся пожалеть, был самым высоким. Слова, которые нельзя будет забрать обратно. Больше всего пугало то, что боль, скрытая так долго, может вырваться наружу. Боль, которая была неизбежной, потому что он – омега. Ощущение слабости, страх потерять всё лишь потому, что не вписывается в навязанные обществом стереотипы, не похож на остальных. Это была глубокая, невидимая рана, о которой никто не знал, и даже сам он редко позволял себе признать её существование. Но в моменты, когда всё становилось невыносимо тяжёлым, когда казалось, что теряет себя, разрываясь между ролью партнёра и человека, отчаянно пытающегося справиться с собственными демонами, эта боль рвалась наружу. И если не быть осторожным, она могла поглотить его, заставить сказать слова, которые разрушат всё, что связывало его с Какучо. Мысли настигали вновь. Они были тёмные, тяжёлые, словно мрак, медленно разливающийся по душе. Они были невыносимыми, каждая из них стремилась задушить, поглотить, не оставляя выхода. Встретившись с ними, Изана прикусил нижнюю губу до боли, ощутив металлический привкус крови, возвращающий к реальности. Нужно было смыть всё, избавиться от запаха брата, стереть с кожи каждую частицу чужого присутствия. Но сколько бы ни старался, эти неприятные мысли, не исчезали, и всё так же звучали в голове. Когда наконец вышел из ванной, пар ещё витал в воздухе, а горячая вода оставила на коже лёгкий розоватый оттенок. Сделав несколько шагов к комнате, внезапно почувствовал, как сильные руки резко схватили его. Какучо, без предупреждения, притянул к себе, удерживая так, словно не собирался отпускать никогда. Хватка была крепкой, настойчивой, в ней ощущалось нечто большее. Стремление защитить от всего, что терзало, от мыслей, что не давали покоя. Дыхание его было чуть сбивчивым, а взгляд… В этом взгляде отражалось то, что Изана едва мог распознать. Ревность, которую тот редко позволял проявиться. Она была тихой, но в глазах пылал огонь, разгорающийся всё сильнее, согревая его изнутри. Какучо прижался лицом к плечу, будто пряча что-то несказанное, что-то, чему не находилось слов. Но не ослаблял хватки, не отпускал, а сердце билось так быстро, словно сам момент должен был стать вечным. Он не задавал вопросов, не хотел утяжелять и без того хрупкое равновесие. Лишь оставался рядом, держал в объятиях, давая понять: он здесь и не требует ничего взамен. Эта тихая, безмолвная просьба остаться, хоть немного, хотя бы до вечера, была единственным, что ему было нужно. Потому что без Изаны, без его присутствия, он не знал, как сумел бы выдержать. Этот миг, это чувство принадлежности, близости, всё, что давало силы дышать. Всё, что позволяло продолжать существовать. Изначально Изана испугался резкости его движений, но, осознавая, что за всё это время они почти не обменялись ни словом, постепенно расслабился, опустив взгляд на его руки. Лёгкий румянец проступил на щеках, когда почувствовал тёплое дыхание рядом. Он не мог быть жестоким с партнёром, особенно зная, какое значение Какучо придаёт таким моментам, и одновременно понимая, что тот явно ревнует. Тонкими пальцами начал медленно гладить его руки, молча, мягкими, неспешными движениями. В этом прикосновении была вся его немая нежность. Позволил себе устроиться рядом, расслабиться, закрыть глаза. В этом тихом согласии звучало больше, чем в словах, он выбирал остаться, по крайней мере, до вечера, рядом с тем, кого любил.

***

Вечер медленно, но неумолимо наступал, окутывая мир мягким, безмолвным покрывалом. Находясь в уютных объятиях партнёра, омега даже не заметил, как усталость взяла верх, и веки тяжело опустились. Напряжение последних дней высосало из него все силы, а отсутствие столь привычных, нежных феромонов толкало всё глубже в пустоту тоски. Они были настоящими партнёрами, связанными неразрывными узами, и когда время разлучало их, отсутствие другого превращалось в мучительный голод, в тихую, разъедающую тревогу, делающую сон беспокойным, а одиночество невыносимым. И всё же даже эти несколько коротких часов, что он проспал, ощущая присутствие любимого, благотворно сказались на нём. Тело расслабилось, тревожные мысли рассеялись, а тепло, царившее между ними, стало той единственной неподвижной точкой в мире, который не переставал раскачиваться. За это время, пока спал, Какучо осторожно переодел его в более тёплую и удобную одежду, двигаясь бесшумно, почти призрачно, чтобы не разбудить. И тот факт, что даже тогда партнёр не открыл глаз, говорил сам за себя. Усталость была слишком глубокой, слишком накопленной, слишком безжалостной. Поэтому Какучо и не собирался прерывать этот заслуженный покой. Устроившись поудобнее на диване, он просто наслаждался редким мгновением близости. В этот момент ничего больше не имело значения. Ни время, ни проблемы, ни тяжесть грядущих дней. Единственное, что имело смысл, это тепло между ними, ощущение живого, родного присутствия. Эти краткие мгновения покоя были бесценны... Ближе к вечеру, когда омега почувствовал себя достаточно отдохнувшим, приятное тепло всё ещё не покидало его. В такие моменты действительно хотелось подольше оставаться в объятиях любимого, ощущая не только ласковый жар, но и эти сладкие, успокаивающие феромоны. Однако внутреннее беспокойство не давало покоя. Мысль о том, что младший брат, возможно, сейчас совсем один в их доме, грызла изнутри, не позволяя полностью насладиться этим мгновением. Как бы ни хотелось остаться, на этот раз пришлось слегка пошевелиться, нарушая идиллию. С трудом выбравшись из мягких объятий, почти сонная омега едва слышно зевнула и устало потерла глаза. Потянулась через тело альфы, дотянулась до стола и взяла телефон, чтобы проверить время. Экран мгновенно осветился, но внимание привлекло вовсе не это. Взгляд скользнул по ряду сообщений от Майки. Читая их, он не испытал облегчения от известия, что брат в порядке. Вместо этого в груди холодной волной поднялось тяжёлое, гнетущее беспокойство. «Изана, я хочу сегодня остаться один.» «Не хочу никого в доме. Абсолютно никого.» «Мне плохо.» « Твои феромоны всё ещё ощущаются в комнате… Это… странно. Не могу объяснить, но мне не нравится.» «Пожалуйста, просто оставь меня в покое.» Слова были короткими, почти отрывистыми, но между строк скрывался груз, который Изана не мог игнорировать. Это было так нетипично для брата, писать подобным образом, так резко и настойчиво… словно он боролся с чем-то, чего сам не мог понять. Это было не просто временное плохое настроение. Не обычная потребность Майки в одиночестве. Что-то другое. Что-то, из-за чего в его словах сквозил страх. Пальцы сжались вокруг телефона, сердце застучало быстрее. Уже не ощущалось уюта. Тревога вновь тихо настигла его. Особенно беспокойство о том, что Майки может уйти из дома, хотя раньше никогда так не поступал. Но ведь он уже пообещал быть рядом. Дал слово Шиничиро. А значит, не мог подвести. Именно сейчас он должен сыграть роль старшего брата, верно? Тёплое чувство уюта исчезло, уступая место холодной решимости. Какучо слегка пошевелился, недовольно нахмурившись, а затем, почувствовав отсутствие Изаны рядом, приоткрыл глаза, щурясь от света экрана. — Хм… Почему не спишь? — голос звучал хрипло от сна, рука лениво потянулась в его сторону, но напрасно. Рядом никого не было. Лишь холодная поверхность дивана. Изана не ответил сразу. Слишком занят был собственными мыслями. Почти машинально поднялся с дивана и направился в спальню, уже стягивая кофту, собираясь переодеться. — Изана…? — Какучо моргнул, теперь уже окончательно просыпаясь, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. — Что-то не так. — Изана произнёс это быстро, почти отрывисто, одновременно засовывая руки в первую попавшуюся одежду. — Подожди, подожди, что случилось? — Какучо нахмурился, сел на диван и протёр глаза. — Ты только что уснул, а теперь… что вообще делаешь? — Майки. — Напряжённо ответил беловолосый. — Написал, что не хочет никого в доме. Что плохо себя чувствует. — Он… сказал почему? — Лицо тут же помрачнело ещё больше, и смысл этих слов врезался в сознание. Изана сжал пальцами висок, ощущая, как голова пульсирует от напряжения. — Нет. И именно это меня беспокоит. Тихий выдох сорвался с губ альфы, пальцы прошлись по волосам, но прежде чем успел что-то сказать, Изана уже натягивал обувь, готовый уходить. Тёплое спокойствие между ними испарилось. Всё было нарушено. Он действительно собирался выйти, но Какучо даже не думал просто так его отпустить. Напротив, напряжение внутри только росло. Оно копилось на протяжении всего разговора, и теперь, когда Изана просто собирался уйти, что-то внутри взорвалось. Пальцы сжались, затем снова разжались, словно он не был уверен, стоит ли действовать. Но инстинкт сработал быстрее разума. Резко поднялся, сделал шаг вперёд и, не задумываясь, сжал запястье партнёра. В глазах полыхал огонь, в голосе сквозила с трудом сдерживаемая тревога, злость, но за ними скрывалось нечто большее, безмолвное отчаяние, которое уже невозможно было удерживать внутри. — До каких пор это будет продолжаться, Изана? — Его слова прорезали тишину, сердце гулко стучало, голос дрогнул. — Каждый раз, как только что-то случается, ты бросаешься к нему. Каждый раз! Ты даже не задумываешься, не спрашиваешь… просто уходишь. Два года… Два чёртовых года прошло, а теперь вдруг он стал для тебя всем! Разве раньше тебе не было наплевать? Вы даже не кровные братья! Откуда взялась эта внезапная забота!? Почему ты никогда ничего мне не объясняешь? Изана резко обернулся, прищурил глаза, плотно сжал губы, пальцы мелко дрогнули от раздражения. Конечно же, Какучо не мог понять. Не мог осознать, что значит их связь, что значат для них солидарность, сила инстинкта, принадлежность. Потому что они оба низшие омеги. Но самое худшее только начиналось. Наверняка всё снова сведётся к спору, чего Изана меньше всего хотел, но сейчас опять оказался в непростой ситуации. Любимый начинал повышать голос, уже тревожный знак. Это всегда оборачивалось проблемой, потому что так легко было потерять контроль, разозлиться и в конечном итоге сказать то, о чём потом придётся жалеть. Но хуже всего было то, что Изана всё ещё испытывал трудности в общении. К тому же именно сейчас существовал огромный риск поддаться напряжению и неправильно расставить приоритеты. — Это не одно и то же, — процедил он сквозь зубы, пытаясь сохранить самообладание. Точно так, нужно было сохранить самообладание и попытаться исправить ситуацию. Как минимум, не поддаваться гневу и попытаться сгладить момент. Хоть как-то успокоить партнёра. Но, к сожалению, к его огромному сожалению, Какучо решил перебить его и не дать шанса. Это была первая ошибка, потому что Изана не выносил, когда его перебивали, особенно когда боролся с самим собой. — Тогда объясни! — Голос звенел от напряжения. — Объясни, потому что, честно говоря, мне осточертело слышать, что случилось два года назад, если ты даже не говоришь по-настоящему! Всё изменилось, а я старался — пытался понять, пытался быть терпеливым, но сколько ещё я должен сидеть и делать вид, что меня это не задевает?! Изана стиснул зубы, но не ответил сразу. Какучо не дал ему ни секунды. В глазах вспыхнула неприкрытая боль, отчаянная решимость, прежде чем прозвучали самые страшные слова: – Проблема в Майки. – Его дыхание прервалось на мгновение, но вскоре продолжил. – Он не как ты... он не обычный, он доминирующая омега! И это делает его опасным, Изана. Для тебя. Потому что если он захочет... если решит, он может взять тебя и сделать своим, не будет никого, кто мог бы его остановить... кх... – Губы слегка подёрнулись, потому что даже не хотел произносить, что может случиться, какая именно интимная близость, ведущая к чему-то нежеланному, может возникнуть между доминирующей омегой и совершенно обычной омегой. А они не были родственниками, чтобы хотя бы инстинкты могли защитить их. В тот момент, когда эти слова сорвались с его уст, воздух в комнате стал тяжелым, словно всё рухнуло в один единственный миг. Изана побледнел, затем резко сжал кулак, тело напряглось до боли, до жгучего внутреннего напряжения, зубы скрежетали, но в этот раз он не мог сдержать гнев, который пронзил его, как молния. Тогда ударил всей силой в стену рядом, так сильно, что звук проник в тишину, как выстрел, а когда повернул голову, глаза были полны чего-то более сильного, чем ярость, они были полны глубокого разочарования. Какучо слишком быстро начал конфликт. Изана понял, что эта ситуация ему явно не нравится, что, видимо, он скрывал много проблем и неизреченных мыслей. Ведь если в их отношениях возникал какой-то конфликт, именно Какучо не кричал, именно он пытался говорить тихо и спокойно. Он мог бы повысить голос, да, они и ссорились, но именно Какучо не начинал споры. Если бы он начал спор, если бы отреагировал слишком резко, это означало бы, что либо слишком долго скрывал какие-то проблемы, либо достиг предела, потому что что-то угрожало их отношениям. Но… Но если бы не были произнесены именно эти слова, эти неприятные для ушей Изаны слова, возможно, он не разозлился бы так сильно. Тогда, возможно, попытался бы «подчиниться» и объяснить, что скоро вернется. Но… этому не было предначертано случиться. – Значит… – голос был тихим, но убийственным. – Так ты меня видишь? Как очередную омегу, которая просто поддастся, не имеющую выбора, которая согнется перед кем-то только потому, что он доминант? Гнев не утихал, а продолжал расти, как неконтролируемый огонь. – Майки никогда… никогда не имел таких намерений! – слова его горели от ярости, но и от чего-то другого, что ранило даже больше, чем гнев. – Он никогда не прикасался ко мне так, никогда не пытался сделать то, что ты, похоже, уверен, что он сделает! - Грудь поднималась с усилием, а затем с внезапной, болезненной горечью, добавил. – Но да, он все-таки омега. И знаешь, что самое жалкое? В наших инстинктах прописано размножаться. Подчиняться этой части нас, которая делает нас ошибкой природы, дефектом, существующим только для того, чтобы продолжить род. Какучо тяжело проглотил, в глазах уже не было гнева, а нечто, что заставило его вздрогнуть - вина. И помимо вины поднималось такое неприятное жгучее чувство. Чувство, которое даже не мог себе объяснить, потому что то, что слышал, было действительно неприятно. – Изана… Но Изана не слушал. Он уже достиг той точки, где уже не мог остановиться, не теперь, когда всё внутри него кипело. – Омеги… ненормальны. Мы дефект! – слова вырвались из него, наполненные яростной болью. – Природа создала нас так, потому что это было нужно. Чтобы женщины радовались, что не только они будут ощущать боль от того, что быть… инкубаторами. Какучо моргнул, потрясённый. Потому что эти слова прозвучали, как гром среди ясного неба. Они появились так резко, когда не было никакого повода для них. Когда спор был совсем о другом. А самое худшее было то, что он знал о некоторых мыслях своего партнёра. Знал, слышал, как Изана высказывается об омегах. Знал о части его чувств, но… Сколько бы они не спорили, сколько бы бесед ни было, но Изана никогда, даже в самых тяжёлых ситуациях, никогда не упоминал именно эти подробности. Никогда не делился этими мыслями, из-за которых Какучо начал чувствовать себя ничтожеством. А самое страшное было то, что эти мысли были высказаны внезапно, не в тот момент, и звучали так обвиняюще, как будто Изана думал, что его любимый, просто омега, которая поддаётся своим инстинктам. – Перестань… – его голос немного дрогнул, как будто пытался сдержать нарастающее всё больше и больше чувство вины. Но Изана не мог остановиться. – Моя ненависть к нашим инстинктам не исчезнет, я не перестану ненавидеть то, кем мы являемся, потому что это несправедливо! Потому что мы родились такими, не имея выбора! Альфа не ответил сразу. Он просто стоял там, смотрел на своего партнёра, осознавая глубину этой боли, её тяжесть, а внутри него что-то сломалось. Гнева уже не было, осталась только вина. Но и она не приносила утешения. Потому что снова он был тем, кто разжигал этот огонь. Снова они были здесь. Среди ссор, среди боли, среди ран, которые не заживают. А сердце, с каждым последующим словом, разрывалось всё больше и больше. Блеск в глазах уже исчез. Слова Изаны поразили его с такой силой, как если бы кто-то специально вбивал гвозди в его тело, без капли милости, без желания остановиться, даже не осознавая, что с каждым следующим словом, с каждым движением губ, причиняет не просто боль, а разрушение, оголяя раны и заставляя их кровоточить снова. Именно в этот момент Какучо должен был его успокоить, обнять, прижать к себе и показать, что Изана не один, что никогда не будет один. Потому что именно он его альфа, тот, кто должен защищать, тот, кто должен беречь от всего, тот, кто должен даровать безопасность, а не стоять оцепеневший, охваченный чувствами, которые сам не знал, как назвать. Страх, отчаяние, гнев, печаль, боль, всё смешивалось в одно, всё бурлило и кипело в груди, а он не мог ничего сделать, потому что впервые не был уверен, впервые задавался вопросом, действительно ли знает, что творится в сердце любимого. Адреналин бурлил в венах, руки чуть заметно дрожали, но сам он ощущал это как землетрясение внутри себя, как бурю, которую не мог остановить. Воздух между ними становился тяжёлым, густым, удушающим, но в то же время как-то пустым, словно пространство вокруг них было лишено всякого тепла, всякого понимания, и вместо этого наполнилось разочарованием. Изана стоял перед ним, всё ещё сжимающий кулак, всё ещё чувствуя жжение в костяшках от удара, но даже эта боль не была достаточна, чтобы заглушить то, что происходило внутри. Какучо… Какучо действительно думал так? Действительно видел его как того, кто не контролирует своё тело, как того, у кого нет выбора? Как того, кто, если его коснуться определённым образом, просто поддастся своим инстинктам, как животное? В глаза вспыхнула от ярость, но это был не просто гнев, это было разочарование, это была боль, это было нечто гораздо глубжее, нечто, что, похоже, Какучо так и не понял. – Но... разве я не твой настоящий? Как... как ты можешь испытывать такие страхи? – голос альфы был хриплым, сломленным, таким тихим, что казалось, он боялся, что если поднимет голос, Изана отступит ещё дальше и тогда окончательно разрушит всё. – Ты знаешь... ты знаешь, что никогда не относился к тебе как к инкубатору или... Слова повисли в воздухе, незавершённые, обрезанные, потому что он сам не хотел их завершат. Потому что понимал, что если завершить их, они будут звучать как просьба. А он не хотел просить. Не хотел оправдываться, не хотел, чтобы Изана думал, что нужно его убеждать в том, что Какучо считал уже очевидным. А Изана просто смотрел, с тем разочарованным взглядом, который был даже хуже гнева, который был хуже всех криков и ударов. Это было оглушающе. – Никогда... никогда бы не сделал этого, никогда бы не позволил кому-либо воспринимать тебя так, никогда бы... – Какучо прикусил губу, потому что слова путались, потому что не знал, как выразить себя, чтобы Изана понял, чтобы услышал. – Но почему тогда продолжаешь говорить так? Почему продолжаешь ставить себя в эту роль? Почему не видишь, что ты не просто омега, что ты не просто какая-то... какая-то ошибка природы, как ты сам говоришь?! Изана! – Произнося это настолько сокровенное и важное для себя имя, голос его поднялся, а боль в сердце лишь усилилась. Он не хотел использовать феромоны. Не сейчас, не в этот момент. Если использует их, это только ухудшит ситуацию. – Разве я не твой настоящий? Разве мы не созданы друг для друга? Разве мы не должны быть вместе? Почему... почему продолжаешь... Голос уже был хриплым, пропитанным разочарованием, но в первую очередь направленным к самому себе. Он просто не понимал… почему? Почему между ними всегда возникают эти болезненные разрывы, почему иногда они ссорятся так яростно, что слова оставляют следы на коже, а потом, в следующий момент, всё стихает, наступает то блаженное спокойствие, которое заставляет его думать, что, возможно, они наконец-то нашли гармонию. А в конце происходит что-то, что одним ударом разрушает всё и заставляет сомневаться, что они когда-либо были созданы друг для друга. Но это невозможно, правда? С самого начала, с самого первого их мгновения вместе, они были предназначены идти бок о бок. Они были вместе уже три года, три года, наполненные любовью, взаимопониманием, но и болью, сомнениями, страхами, которые не хотели полностью исчезать. Так почему же… почему Изана до сих пор мучается от этих предрассудков? Почему продолжает чувствовать себя просто инкубатором? Почему, несмотря на все те интимные, глубокие и бесконечно нежные моменты, которые должны были бы успокоить страхи и утешить отчаяние, он всё ещё сомневается? А почему Какучо снова задаёт себе эти вопросы? Это, наверное, снова ситуация, возникающая из взрывного характера Изаны, да? Он снова говорит, не подумав, верно? В голове сталкивались настолько много мыслей, что они превращались в тяжёлый груз, разрывающий сердце. Страх. Именно это он сейчас ощущал, именно это чувство разъедало его изнутри, пока стоял перед любимым и боролся с непреодолимым желанием коснуться его, убедить, что нет причины сомневаться, что нет причины уходить, что нет причины верить, что они ошиблись. Но если это действительно… если это была ошибка? Какучо не хотел думать об этом, не хотел допускать эту мысль, даже на секунду, но страх потери был настолько силён, что пронизывал каждую клетку тела. Что он мог сделать? Поставить ультиматум? Дать ему причину остаться, причину, которую невозможно отвергнуть? – А если это была ошибка? – Голос Изаны был тихим, ровным, почти монотонным, но в этой тишине скрывалось нечто гораздо более разрушительное, чем гнев, гораздо более болезненное, чем крик. Он опустил взгляд, потому что не мог вынести того, что видел в глазах Какучо – ту боль, тот потерянный, сломленный огонёк, который он так любил. Тело затрепетало, горло сжалось, слова застряли где-то глубоко, как будто душа кричала ему остановиться, а разум пытался заблокировать доступ к голосовым связкам, чтобы не произнести ещё более разрушительные слова. – Что если… мы не созданы друг для друга? Эти слова упали тяжело, как камень, брошенный в глубокую воду, медленно тонущий, унося с собой все, что оставалось от надежды Какучо. Они поразили его с такой силой, что казалось, будто невидимая рука вонзила нож прямо в сердце, разрывая всё, что когда-либо поддерживало его. Дыхание перехватило, пот выступил на лбу, руки задрожали, а горло сжалось, словно кто-то грубо сжал его грудную клетку, мешая дышать. – Как… что? Почему… Изана… – Его голос был тихим, дрожащим, едва слышным, но пропитанным такой болью, что мог бы сломить даже самого сильного человека. Он был в отчаянии. Он был ранен. Но Изана не ответил. Просто отвернулся, зубы вцепились в нижнюю губу, а руки задрожали, пытаясь скрыть эмоции, которые разрывали его изнутри. На долю секунды замедлился, но затем, резким движением, открыл дверь квартиры. – Оставь меня одного! – Крик был болезненным, потрясающим, наполненным такой эмоцией, что казалось, разрезал воздух, как лезвие. Не дал ему шанса, не оставил возможности остановить его. Просто вышел, захлопнув дверь с грохотом, оставив Какучо одного, без воздуха, без слов, без утешения в этой такой напряжённой, такой опустошительной тишине. Как будто сам воздух в комнате стал тяжелее, холоднее, болезненно насыщеннее невысказанными словами, раздиравшими сердце. Адреналин пульсировал в теле, но не как сила, а как навязчивый озноб, который сковывал и разрывал изнутри, заставляя грудь гореть и болеть, как если бы само сердце сжималось до точки, до ничтожной, бессильной массы, которая не могла ни выдержать, ни продолжать биться нормально. Альфа инстинктивно сжал грудь, пальцы впились в ткань одежды, а дыхание стало выходить прерывисто, резко, обрывисто, панически. Попытался вдохнуть, но легкие отказывались полностью расширяться, как будто задыхался от чего-то невидимого, от чего-то более глубокого, чем обычная боль. Колени подогнулись, и он просто упал на пол у двери, взгляд отчаянно прикован к ручке, которая не двигалась. Секунды тянулись как века, в уме было лишь ожидание. Мучительное, болезненное, почти обреченное ожидание того, что дверь откроется, что Изана вернется, что опустится на колени перед ним и прошепчет, что не имел в виду своих слов. Что снова говорил на эмоциях, что снова не думал. Что это был лишь момент слабости. Что они созданы друг для друга. Что он не оставит его, не сейчас, не так. Но ручка не сдвинулась. Какучо прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Дыхание все так же было прерывистым, каждый вдох казался ожогом в горле. Глаза горели, а соленые капли на щеках уже не были просто слезами, а тяжестью, которая с каждой секундой опускала его все ниже. Сознание отказывалось принимать реальность. Он не хотел. Не мог. А где-то снаружи, по лестнице, быстрым, яростным, но при этом шатким шагом, Изана покинул дом. Он был ослеплен собственными мыслями, пульсирующей болью в груди, навязчивым ощущением, что всё рушится, что он сам уничтожил нечто, что было его, нечто, что было настоящим. Шел по улице без определенного направления, не зная, что делает, лишь с одной целью - уйти. Убежать. Заткнуть собственные мысли, которые кричали, что ошибся, что перешел границу, что сказал слишком много, что ранил того, кого никогда не хотел ранить. Только когда добрался до узкой, полузатененной улочки, ноги подкосились, и он почти бессознательно упал на землю, прижимая руки к груди. Ощущал, как трясется тело, чувствовал влажность на лице, проклятое ощущение, что дыхание прерывисто, что что-то внутри сжимается и разрывается одновременно. Провел пальцами по волосам и сжал голову, как будто мог остановить навязчивые мысли, которые не переставали звучать - «Почему? Почему это сказал? Почему не молчал? Почему убежал?» И самый болезненный вопрос поднялся как волна и ударил прямо в сознание – «А что если он уже не захочет меня?» Именно тогда почувствовал, как тело сжимается, как сердце безудержно колотится, как дрожь не прекращается, даже когда минута за минутой проходит, а он все еще сидит на земле в узкой, пустой улочке, которая в этот момент, казалось, отражала то самое одиночество, которое он сам создал своими словами. Пять минут. Десять. Дыхание немного замедлилось, но грудь все еще болела, а руки не могли остановиться от дрожи. Разум боролся с чувствами, сознание искало выход, побег, решение, но все сводилось к одному: нужно было сделать выбор. Вернуться. Встать перед Какучо, упасть на колени, извиниться, объясниться, все исправить. Но… Он не был таким. Не знал, как говорить о таких вещах, не знал, как справиться с болью, которую сам причинил. Он привык убегать. Привык отдаляться. Привык скрываться от собственных чувств, выбирать легкий путь, отступать, прежде чем боль станет невыносимой. Привык, потому что когда что-то подобное происходило, именно Какучо начинал его искать, успокаивать, помогать. А теперь… Теперь в сознании всплыл другой образ. Майки. Майки, который был один. Майки, который был уязвим. Майки, который в этот момент мог бы быть с какой-нибудь альфой, которая использовала бы его слабость. И этого было достаточно. Это было оправдание, которое ему нужно было. Разум сразу ухватился за эту мысль, за это оправдание - «Я должен увидеть Майки. Он может нуждаться во мне. Просто проверю, все ли с ним в порядке, и сразу вернусь.» Даже если это означало оставить Какучо одного всего на один или два часа. Даже если это означало избежать этого разговора хотя бы на мгновение. Потому что было проще волноваться о другом человеке, чем столкнуться с собственным чувством вины. С трудом переборов, хоть на мгновение, удушающее чувство вины и отвращения к себе, заставляя ноги двигаться вперед, он не колебался ни секунды, сразу направился к дому семьи Сано, потому что просто нужно было увидеть брата, убедиться, что с ним все в порядке, что ничего ужасного не произошло. А если возникнет хоть малейшая причина для беспокойства, сразу же закроет двери и окна, примет все меры, которые придут в голову, а потом вернется к Какучо. Сейчас не мог оставаться на месте, не мог позволить себе бездействовать, не сейчас, не когда все, казалось, ускользало между пальцами. Десять минут он шел быстро, почти бегом, проходя через знакомые улицы, которые раньше, вечером обнимал уют, но на этот раз тьма не приносила покоя, на этот раз тени были не просто тенями, а зловещими отражениями тревожного разума, который не переставал проигрывать произошедшее, напоминая, что он мог поступить по-другому, что мог сделать что-то еще, что мог остаться с ним, что мог не убегать от боли. Но каждая секунда приближала его к дому, каждый шаг давал новое оправдание. Он почти пришел, нужно было только проверить брата, только это, ничего больше. И когда наконец остановился, запыхавшись, измученный, ноги едва держали его, но несмотря на усталость, стоял на пороге дома, где когда-то было тепло, но теперь не горела ни одна лампочка. Оттуда не исходило ничего, кроме пустоты и тяжелой, одинокой ауры, которая заставляла чувствовать, как будто опоздал, что уже слишком поздно. Но не мог остановиться сейчас, не после того, как пришел так далеко. Не медля, вошел внутрь, резко снял ботинки, шаги отдались в мрачном пространстве, но не колебался, не остановился, сразу направился вверх по лестнице. Тело двигалось по привычке, а разум лихорадочно ожидал почувствовать феромоны брата, почувствовать его присутствие, услышать даже малейший звук, но единственное, что его встретило, была тишина. Удушающая, поглощаюшая тишина, которая сжала грудь, а нетерпение взорвалось в гневе. — Майки! Эй, Майки! Ты жив вообще?! — Голос прорезал ночь, полный напряжения, хриплый и слишком громкий, как будто не просто звал брата, а ругал его. Он звучал так, словно был готов отчитать его за неподобающее поведение. Скоро снова крикнул, на этот раз громче, яростнее, нетерпеливее. — Майки! Как только переступил порог второго этажа, тяжесть на плечах стала почти невыносимой, словно кто-то вдруг сбросил на него огромный груз, сжимая легкие и потрясая все существо. Реакция была мгновенной. Руки инстинктивно поднялись, чтобы прикрыть рот и нос, но это было совершенно бесполезно, потому что волна феромонов нахлынула с такой силой, с такой опаляющей, разъедающей мощью, что ему показалось, что воздух в доме горит. Что каждый вдох был наполнен тяжестью этого невыносимого, удушающего запаха, заставляющего пошатнуться, потерять равновесие и едва удержаться на ногах. Легкое дрожание, прошедшее через тело, было не просто от волнения. Это был первичный, неосознанный рефлекс, потому что все инстинкты кричали одно: беги. Разум пытался сохранить контроль, но грудь сжималась, дыхание учащалось, а горло казалось пересохшим, как будто задыхался в самом воздухе, пропитанном этой ощутимой, почти навязчивой тяжестью. Одна часть его хотела просто уйти, вырваться из этого удушающего пространства, потому что лояльность к партнеру, к его альфе, была глубоко укоренена в нем, но была и другая часть, более сильная, более настойчивая, которая заставляла двигаться дальше, потому что в этот момент важнейшим было беспокойство о Манджиро, что, черт возьми, происходило здесь, почему его брат излучал такие невыносимые феромоны, почему таблетки не действовали, были ли они просрочены, нечто ли в нем изменилось, пил ли он вообще свои лекарства? Слишком много вопросов, слишком мало ответов, но одно было точно. Нужно было найти его, нужно было проверить, все ли с ним в порядке. С волей, которая у него еще оставалась, с последними каплями самоконтроля, несмотря на тяжесть в ногах и дрожь, пробегающую по телу в попытке справиться с этим воздухом, насыщенным до предела, Изана стиснул зубы и, делая маленькие, но решительные шаги, приблизился к двери, вцепившись в ручку, словно от этого зависела его жизнь. Глубоко вдохнув, нажал ее и вошел. Он выдержит. Он должен был выдержать. Два года привыкал быть под воздействием этих тяжелых, доминирующих феромонов с этим специфическим, странным и в какой-то степени раздражающим запахом, который всегда заставлял чувствовать себя неудобно, но принял его как нечто, что можно терпеть. Если удавалось устоять до сих пор, значит, справится и сейчас. Или, по крайней мере, так думал, пока взгляд не помутнел от силы нахлынувших ощущений, пока пульс не начал стучать в груди, а живот не сжался в болезненный, странный спазм, который он совершенно не хотел анализировать. Потому что в этот момент осознал, что даже не заметил, когда и как, но совсем немного и его тело начало выделять феромоны. — М... Майки? — тихо, едва слышно произнес, ощущая, как голос онемел, как слова будто не хотят выходить из уст, пока стоял на пороге, уставившись в кровать перед собой. И именно в этот момент кровь в венах застыла. Манджиро лежал, раскиданный на кровати, с растрепанными влажными волосами, а кожа блестела от того специфического лёгкого слоя пота, который делал воздух в комнате ещё более тяжёлым, дыхание было поверхностным, сбивчивым, словно он бегал часами. На нём были только чёрная майка и шорты, но даже эти вещи казались небрежно брошенными на него, майка была поднята вверх, обнажая гладкую кожу и контуры мускулов, а шорты, хотя и оставались на нём, были сдвинуты немного вниз, так что оставляли слишком много места для воображения. Комната была пропитана тяжёлым запахом, каждая молекула воздуха была насыщена этим плотным, насильственно доминирующим ароматом. Было невозможно не почувствовать этот аромат, невозможно было не вдохнуть, даже когда Изана отчаянно пытался избежать этого. Но самое тревожное заключалось не только в этом. Глаза расширились, лицо вспыхнуло, а кровь с силой цунами хлынула в голову, когда осознал, что на одеяле перед ним, прямо там, где лежал брат, было небольшое, но слишком очевидное пятно белой жидкости, которую невозможно было с чем-то спутать. Но хуже всего было то, что Майки даже не отреагировал. Или скорее отреагировал, но слишком медленно, слишком заторможенно, словно сознание витало где-то далеко, слишком далеко, чтобы осознать происходящее. Глаза, хоть и приоткрытые, не отражали ни капли понимания, а руки двигались лениво. Одна опиралась на постель, другая всё ещё находилась где-то в области между животом и бёдрами. Он выглядел так, будто находился под действием каких-то наркотиков, полностью теряясь в собственном мире и не осознавая, что в комнате есть кто-то ещё. А Изана, несмотря на то, что грудь сжимало, сердце колотилось как бешеное, а каждая клетка тела кричала бежать, попытался глубоко вдохнуть и повторять себе, что бояться нечего. Ведь каким бы потерянным, каким бы неадекватным ни был Майки, как бы неправильно ни выглядела эта ситуация... он никогда, никогда бы его не тронул. Никогда. Поэтому нужно было взять себя в руки. Найти таблетки. Вытащить его из этого состояния. — Май… ки? Голос Изаны был настолько тихим, что почти растворялся в полумраке комнаты, горло сжимало, а слова с трудом пробивались сквозь губы, словно само произнесение этого имени заставляло его колебаться, стоит ли идти дальше. Ноги казались тяжёлыми, дыхание сбивчивым, но, несмотря ни на что, он не остановился, продолжая приближаться, стараясь сосредоточиться на единственной вещи, которая сейчас имела значение, — на тумбочке, в которой, как знал, брат хранил подавляющие таблетки. Возможно, они могли бы помочь, если бы тот вообще смог их принять в таком состоянии. Но больше всего удивило не это, а то, насколько уязвимым выглядел Майки в этот момент, так ясно он ещё никогда его не видел. Затуманенный взгляд, потерянное выражение, едва сфокусированный на реальности, словно целиком погружён в какое-то далёкое, неизбежное ощущение, поглотившее его без остатка. Лицо раскраснелось, несколько прядей упали на лоб, но даже они не могли скрыть лихорадочного блеска в глазах и того, как тяжело вздымалась грудь, словно он задыхался, борясь за каждый вдох. А сам Майки, казалось, не осознавал, где находится. В ушах звенело, в голове оглушительно бился пульс, заполняя его тем болезненным ритмом, который с каждой секундой становился всё сильнее. Всё было размытым, далёким, а голос, пробившийся сквозь пелену сознания, звучал чуждо, странно, будто принадлежал кому-то незнакомому. Попытался сосредоточиться, понять, кто стоит перед ним, но мир плыл перед глазами, тело не слушалось, а горячая волна, прокатываясь по венам, охватывала каждую клетку, вынуждая подчиняться инстинктам, которые он никогда прежде не чувствовал так остро. И тогда он увидел. Когда зрение стало проясняться, когда звуки вокруг начали приобретать смысл, в груди внезапно поднялось новое чувство. Нечто между страхом, паникой и неконтролируемой яростью. Потому что человек, стоявший у кровати, был не случайным прохожим. Не тем, кого можно просто оттолкнуть без последствий. Это был Изана. Зрачки сузились, как у дикого животного, всё тело напряглось, а дыхание, и так прерывистое, стало ещё тяжелее. Руки сжали одеяло, будто в поисках опоры, защиты, хотя в этот момент понимал, что ничто не может остановить то, что происходило внутри. Губы подёргались, но слова так и не сложились. Внутри него всё кричало, предупреждало о той опасности, которую несло присутствие брата. И тогда он двинулся. Резко поднялся с кровати, паника разлилась по груди, как бурное море. Ноги инстинктивно попытались отстраниться, но всё в теле было настолько тревожно, настолько нестабильно, что он будто оказался в ловушке. Сердце билось в груди, как у загнанного зверя, а в следующий момент, ещё до того как осознал, его голос прорезал тишину криком, скорее предупреждением, чем просьбой. — Что ты здесь делаешь!? Горло жгло, слова выходили порванными, но в них звучало напряжение, гнев, отчаяние. Достаточно, чтобы Изана замер на месте, шок отразился на его лице, но Майки не мог остановиться, не мог думать ясно, не мог позволить себе оставаться таким уязвимым перед ним. Он стиснул одеяло ещё сильнее, пальцы побелели от усилия, пока всё его существо кричало, чтобы отдалить брата, выгнать, сделать всё, чтобы этот человек, его собственный брат, не увидел слабость, которую он так отчаянно пытался скрыть. — Убирайся немедленно! НЕМЕДЛЕННО! Голос был хриплым, наполненным паникой, с тем дрожащим, рычащим оттенком, который больше напоминал животный инстинкт, чем человеческую эмоцию. Всё тело дрожало, словно стоял перед какой-то непреодолимой опасностью, но на самом деле угроза исходила изнутри, что-то, от чего не было спасения. Что-то, что невозможно было контролировать, как бы сильно ни пытался. Изана моргнул, будто осознавая всю серьезность ситуации, но не сделал шаг назад. Майки не мог больше выдержать. Дыхание было прерывистым, взгляд горел, руки дрожали, а единственный инстинкт бежать, убежать от собственного брата, который смотрел на него с тревогой и нерешительностью. Но убежать было некуда. Это было самым страшным. Комната была пропитана тяжёлой, липкой атмосферой напряжения, воздух казался раскалённым, а каждый звук, каждое движение только усиливали ощущение угрозы. Изана не мог не обратить внимания на дрожащий, задыхающийся голос брата. Он посмотрел на его кровать, увидел напряжённость, прекрасно услышал его предупреждение. Может, действительно лучше было бы уйти, покинуть комнату. Но как мог оставить Майки совсем одного? Глаза затрепетали, сколько бы силен он ни был полон, в конце концов оставался просто омегой, которая могла только подчиняться. Оставался бесполезным омегой. — Уйду, но только когда выпьешь свои лекарства! Если ты в таком состоянии, значит, ты вообще не пил их! — Мысль о том, что может быть бесполезным даже как омега, мысль о том, что может быть бесполезным даже как старший брат, начала терзать его изнутри. Интересно, какую цель он вообще преследует, если сознательно игнорирует предупреждения не только младшего брата, но и свой собственный разум? — Когда выпьешь их, почувствуешь себя лучше! Это сознательное игнорирование, судя по состоянию Майки и опираясь лишь на собственный опыт и свои периоды, вместе с незамечанием того, что Майки доминирует, а также игнорированием личных границ было одним из самых глупых поступков, которые он когда-либо совершал. Пальцы уже касались ручки шкафа, когда Майки потерял контроль. С последними силами, с последним остатком воли, он поднялся, его кулак резко врезался в стену с глухим звуком, достаточным, чтобы дерево шкафа слегка подрагнуло. Он кричал не просто слова, это был чистый, необузданный крик ярости, где каждый слог разрывался болью и судорожным дыханием. — Убирайся от шкафа, уходи немедленно! — Голос был низким, хриплым, почти незнакомым даже самому себе, но в нем было столько опасности, столько животного гнева, что Изана инстинктивно отступил. Глаза, широко открытые, зрачки сжаты, как у хищника, Майки тяжело дышал, а взгляд был устремлен на брата с таким настойчивым предупреждением, что не было нужды говорить еще что-то. Там, в этом шкафчике, было что-то, нечто настолько ценное, настолько сокровенное, что сама мысль о том, чтобы Изана протянул руку к нему, заставила тело оцепенеть от ярости. А Изана, его сердце уже кричало, уже хотелось убежать, каждый мускул тела повторял, что что-то не так. И, несмотря на желание приблизиться, попытаться понять, подойти поближе с намерением успокоить, дать понять, что не хочет причинить вреда, это было действительно плохим решением... но... именно в этот момент что-то изменилось. Что-то изменилось в Майки. Он почувствовал это сначала как нечто легкое, как тяжесть в легких, как аромат, такой сладкий, что закружилась голова. Лаванда. Слива. Феромоны, которые вонзились в легкие, которые опьянели разум, сделали его уязвимым. А Майки, который и так был на грани, который и так не собирался позволить ему добраться до шкафчика, на этот раз не дал ему шанса убежать. Не позволил ему сбежать. Прежде чем Изана успел осознать, что происходит, Майки резко вылетел вперед, как будто сам воздух разорвался вокруг него. Через секунды уже был перед братом, его рука стремительно протянулась, пальцы обвились вокруг запястья брата с такой силой, что Изана вскрикнул, и прежде чем успел хоть как-то среагировать, уже падал назад, столкнувшись с мягкой поверхностью кровати, что выбило из него воздух. Майки уже нависал над ним. Не полностью, но достаточно, чтобы Изана почувствовал, что ему некуда убежать, что эта близость не то, что он сам выбрал, а то, что было ему навязано с грубостью, с настойчивостью, почти удушающей. Даже его нога оказалась между ногами Изаны. А взгляд был настолько тёмным, настолько жадным, что он впервые в своей жизни почувствовал настоящий страх. Воздух снова стал тяжёлым, теперь не только от феромонов, но и от чистой, сырой угрозы, исходившей от Майки, от захвата его запястья, так сильно, что казалось, если захочет, сломает кости без труда. – Я предупреждал тебя, – слова вышли медленно, низким, почти рычащим голосом, но в них не было ничего игривого, ничего нежного. Только суровость. Только контроль. – Я сказал тебе уйти. Я сказал тебе не приходить. А ты что сделал? Вошёл в комнату доминантного омеги. И не только это, осмелился трогать то, что тебе не принадлежит. Изана попытался пошевелиться, но захват вокруг руки только усилился. Попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Это было другое. Это был не просто раздражённый Майки, не просто больной Майки, это было что-то иное, нечто дикое, нечто опасное, то, чего он никогда не видел в своём брате, нечто, что напомнило ему, что иногда, независимо от того, насколько близки вы, независимо от того, что вы одной крови… некоторые границы не стоит переходить. Изана хотел, освободиться, хотел сбежать но не было куда. В отчаянной попытке освободиться, поднял другую руку, попытался оттолкнуть его, но Майки поймал её ещё до того, как она успела дотянуться до его плеча. Схватил её и с лёгкостью прижал обратно к кровати, полностью приковав, заключив в хватку, которая не оставляла ему никакого выбора. Тогда Изана понял - этой ночью он не имел контроля. Они уже не были равны. Уже не были просто двумя омегами. Феромоны, наполняющие воздух, были достаточно сильными, чтобы прояснить ситуацию – настолько различными, настолько тяжёлыми, что всё в теле Изаны кричало о опасности. Феромоны омег всегда были мягкими, даже когда они излучали властность, но теперь… Теперь феромоны Майки были доминирующими, навязчивыми, агрессивными. Они были настолько насыщенными, что душили воздух, заставляя тело Изаны подчиняться, выпускать ещё больше собственных сладких феромонов, как будто отвечая на что-то, что он не мог контролировать. Но это было ненормально. Это было неправильно. Момент, когда Майки прижал его к кровати, когда его взгляд стал жаждущим, когда его тело приказало Изане подчиниться, страх прошел по позвоночнику, как электрический ток. Это был не его брат. Это было что-то другое. Что-то неконтролируемое. Глаза Майки не просто хотели — они требовали, сжигали, а его присутствие становилось тяжёлым, как волна, которая затягивала его вниз. Паника ударила, как гром. Не раздумывая, Изана взмахнул ногой, в отчаянной попытке пнуть его, оттолкнуть, вырваться из его захвата. Нужно было сбежать. Нужно было остановить его. Ударил его в живот, достаточно сильно, чтобы тот почувствовал удар, но не настолько, чтобы сдвинуть его. Майки даже не среагировал. Нет… наоборот. Это его спровоцировало. Он смотрел на него. Не моргал. Его дыхание было глубоким, перемешанным с рычанием, а феромоны сгущались еще сильнее, тяжёлые как цепь вокруг горла Изаны. Страх исказился в нечто другое — в панику, в отчаяние, в нужду убежать любой ценой. И тогда Майки отпустил его руку. Секунда надежды... но нет. Доминирующий не отступал, а отодвинулся достаточно, чтобы схватить его ногу выше колена и потянуть назад. Изана почувствовал, как мышцы напрягаются, как бедра раскрываются еще шире, как пах обнажается под жаждущим взглядом, и тогда сердце словно остановилось. Дыхание стало прерывистым. Тело покрылось мурашками. – Нет… нет, нет, нет, нет! – закричал он, слова разрывались на истерические ноты, а глаза наполнились слезами. Он не мог думать, не мог дышать, не мог поверить. – Майки, не делай ничего! Даже не думай! Но в комнате было душно. Феромоны одурманивали его, шатали сознание, затуманивали каждую мысль, которая пыталась пробиться сквозь панику. Всё было перепутано. Всё было неправильно. Он должен был убежать. – Ты пожалеешь, если сделаешь это! Стой! – Голос снова сорвался, разорванный между гневом и страхом, между борьбой и осознанием, что он может не выбраться. – Я сказал тебе... Наконец-то доминант заговорил. Его голос звучал с хриплым рычанием, как будто оно уже стало частью его. Взгляд был одновременно жадным и пустым – без жизни, без сопротивления. В нем не было разума, только напряженное до предела тело, которое уже не могло сдерживать бурю гормонов, бушующих внутри. Гормонов, подавленных годами. – Я сказал тебе уйти. Я сказал тебе не приходить. Я сказал тебе, что не чувствую себя хорошо из-за твоих феромонов, но... – голос его дрогнул, а руки непроизвольно сжались. – Но ты пришел. Не ушел. Осталcя с впечатлением, что я ничего не сделаю. Это была твоя ошибка. Краткая тишина. Взгляд доминанта снова остановился на омеге, взгляд, полный бездны отчаяния. Его рассудок был разорван, потерян. Изана видел это. Видел нестабильность, безумие, которое вырвало из глаз Майки всю логику. Затем всё произошло за секунды. Доминант резко наклонился вперёд. Не дождавшись никакой реакции, не встретив взгляд брата, а грубо сменил его положение. Потянул его ногу в сторону, затем отступил на мгновение, но лишь для того, чтобы укрепить хватку. Дал ему секунду, секунду иллюзорной свободы прежде чем перевернул его чистой силой, прижимая его лицом вниз к кровати. Изана боролся. Сжимал зубы, метался, но Майки был безжалостен. Одним движением закрепил его руки над головой, прижимая их ладонью. Изана захлёбывался от усилия, тело было натянуто как струна, наполнено паникой. Он пытался освободиться, но безуспешно. Страх разливался по коже, сжигал лёгкие. Каждая секунда была мучением. Феромоны всё ещё витали в воздухе, но их тяжесть ослабевала, удерживая его бодрствующим, как садистическое напоминание о его безвыходном положении. Руки болели, хватка была слишком сильной. Паника выливалась в агонизирующие крики, в умоляющие просьбы. Но никто не слышал. Майки не реагировал, не дрогнул. А дыхание было неравномерным, будто терял контроль над собственным телом. Изана ощущал, как теряет силы. Его дыхание перехватывало. Но он не мог позволить себе упасть в обморок. Не сейчас. Не когда уже не был уверен, что это насильственное желание, насильственное желание секса, не продолжится даже когда он будет без сознания. — Манджиро! Второй удар. После короткого, тяжёлого молчания. Его лицо врезалось в подушку с такой силой, что боль взорвалась по всему черепу. Рука Майки, которая прежде лежала на одной из его интимных зон, стала причиной этого шокирующего удара — не только физическая боль, но и ужас от того, что последовало. — Никогда... не произноси моё имя снова. — Его голос был тихим, но удушающим, полным предупреждения, которое не оставляло места для возражений. Тон был рычащим и повелительным. — Замолчи и просто подчиняйся. И, наконец, пришёл третий удар, который, как гром, потряс сердце слабой омеги, вмиг отняв все надежды и оставив его с застывшим взглядом. Единственное, что оставалось, его дыхание, становившееся всё более учащённым и подавленным, как звук исчезающей жизни. Его тело снова начинало напрягаться, а феромоны, которые прежде излучали силу, уже начали исчезать, становясь всё слабее, как будто часть его умирала с каждой секундой. Момент тишины не длился долго. Майки двинулся снова. Воспользовавшись удобным положением, он позволил себе устроиться как можно более комфортно. А самым удобным было прижать своё тело к его. Страх омеги был слишком велик. Теперь он был слишком уязвим, чтобы сделать что-либо, а любое движение могло привести к чему-то ещё более худшему. Было унизительно чувствовать, как Майки без предупреждения придвигается все ближе и ближе между его ног, или, скорее, к ягодицам. Его пах почти касался кожи, расстояние между ними было таким маленьким, что каждая дрожь, пробегавшая по телу, была словно прикосновение болезненной реальности. Что он мог сделать, когда у него полностью перехватило дыхание, когда почувствовал уже затвердевший член доминанта, который, конечно же, был виден через шорты. Когда через несколько секунд почувствовал, как его член трётся между его ног, между его ягодицами. Когда ощущение пространства между ними полностью исчезло. Когда Майки наклонился вперед, прижимая свое тело к нему. Когда почувствовал, как каждая клеточка тела сопротивляется. Когда голова брата теперь была так близко к его голому, что он мог слышать его дыхание. Тяжелое, смешанное с тихим рычанием. Теплое дыхание Майки, целующее его ухо, стало последним ударом по его разрушенной психике. Но его сотрясало не только дыхание. Рука брата начала двигаться, скользя по телу омеги. Медленно начиная с плеч, продвигаясь к животу, ощущая каждую мышцу тела, и наконец достигая конечной точки назначения - живота. Когда горячие пальцы стали проникать под блузку, они принялись жадно ощупывать его тело, все больше и больше приподнимая ненужный кусок ткани вверх, все больше и больше обнажая его. Наконец добираясь до еще одного интимного места, груди. Когда пальцы наконец достигли своей цели, остановившись на груди, Изана уже потерял всякую надежду на спасение. Майки не только прижал его, начал тереть свой член в него, начал сжимать его грудь, как будто сжимал подушку, заставляя брата издать тихий, такой отвратительный стон. Майки даже позволил себе провести языком по его горлу, словно пытаясь попробовать феромоны на вкус. Этот соблазнительный вкус слив, который ему не должен был принадлежать. Стоны, интимные места, раскрасневшееся тело, вся интимность и уединение, которые предназначались только для одного человека, для его альфы, для его возлюбленного, теперь были испорчены. Больше не было смысла бороться. Изану переполняло чувство бессилия, он мог лишь чувствовать, как каждая его клеточка окутывается феромонами Майки, и отсчитывать секунды, чтобы не потерять сознание. Но его истинные страдания были не в самом действии, которое неизбежно должно было произойти. Самой большой болью для него было осознание того, что Какучо был прав. Что все его предостережения, все его сомнения сбылись. Как он после этого посмотрит ему в глаза? Как предстанет перед ним, осознав, что оказалься в этом аду исключительно из-за собственного выбора? У него даже не было бы права сказать: «Прости». У него даже не будет права просить прощения, потому что он застрял в этой ситуации именно из-за своих собственных решений. Что он пытался доказать своими действиями? Что он стремился достичь? Оправдать ожидания других? Доказать Какучо, что он прав? Или убедить Шиничиро, что может быть достойным старшим братом для Майки? Может быть, он просто хотел почувствовать себя частью этой семьи, несмотря на то, что у них не было кровной связи. Ирония заключалась в том, что если бы такая связь существовала, она была бы естественным барьером, который остановил бы Майки, потому что члены семьи не испытывают таких желаний друг к другу. А теперь... о чём он думал? Из-за ссоры с Какучо он решил, что должен противостоять своей природе как омега? Что он должен обманывать себя, игнорировать здравый смысл и намеренно закрывать глаза на очевидное, вместо того чтобы сбежать при первой возможности? Даже тогда, когда Майки ясно и категорически показал ему, что не хочет быть рядом с ним? Да, теперь это была его вина. Именно из-за собственных решений он оказался под Под своим младшим братом. Именно из-за них пришлось прислушиваться к собственному голосу, тонущему в тоске и страхе, и именно из-за этого сильно прикусил нижнюю губу, почувствовав металлический привкус крови. Именно из-за своих решений мог чувствовать, как Майки дышит ему в ухо и тихо рычит. Когда тело постоянно напрягалось, ощущая, как влажный, горячий язык младшего скользит по обнаженной шее. Ощущаль пальцы брата, которые с силой сжимали его грудь. Как они его давили, сжимали, даже сжимали соски. Чувствуя, что его телу становится все жарче, он постоянно дрожит. Когда Манджиро не собирался останавливаться. А сейчас он просто играл с его телом, ощущая каждую его часть. Каждую интимную часть, внимательно и медленно ее исследуя. Надавливал пальцами на его соски, щипал их, иногда даже тянул один из его сосков, останавливаясь только тогда, когда слышал хотя бы легкий болезненный вздох из его уст, из уст этого бесполезного слабого омеги. Каждое движение Манджиро, каждое болезненно интимное сближение разрушало его изнутри. Потому что будеть осквернен. Потому что потеряеть нечто свое, личное и неописуемо ценное. То, что должно принадлежать только его любимому, а не тому, кого он в тот момент не мог распознать как брата. Как бы он ни думал, что смирился со своей судьбой, страх бессилия. Страх, что если будет сопротивляться, то может потерять сознание, и тогда... тогда это продолжится, парализовал его. В тот момент он был беспомощен. Если бы попытался сопротивляться, то был бы велик шанс, что просто задохнулся бы от этих неприятных феромонов. Существовала вероятность, что этот акт насилия будет продолжаться дольше, чем необходимо. Был ли смысл вообще пытаться, если существовал огромный риск ухудшить ситуацию? Но когда он почувствовал следующее действие Майки...и тогда что-то внутри него треснуло. Новая искра жизни вспыхнула в сердце, а мышцы, словно впервые с начала этого кошмара, наполнились достаточной силой, чтобы действовать. «Безопасные» игры уже закончились. Изана больше не могл притворяться, что не чувствует твёрдый член брата, который всё ещё был вдавлен в его ягодицы, словно отчаянно пытаясь не войти в него. Он не мог притворяться, что не чувствует жара, давления и даже неровного ритма, которые заставляли его осознавать, насколько реальна эта ситуация. Если раньше между ними существовала преграда. Одежда, разделявшая их, то на этот раз доминирующаий омега напротив него решил полностью ее убрать. Точно так же, как рука, которая до этого была занята игрой с его грудью, животом и всеми остальными частями его тела, медленно начала скользить вниз. Она щекотала его по всей длине, пока не достигла цели. Пока не остановился на тонких брюках, он схватил их за конец, начиная уже раздевать брата, показывая свое ясное намерение. В этот самый момент внутри него что-то вспыхнуло. Его разум осознавал, что происходит, но тело отреагировало инстинктивно, что-то глубоко внутри него дрогнуло. – ПРЕЗЕРВАТИВ... Используй презерватив! – Слова оборвались с уст, голос оборвался. Живот сжался от странных, даже неприятных ощущений, внутри него боролись отвращение, страх и что-то, что он даже не осмеливался назват. – Даже не думай... о том, чтобы продолжать без... даже не думай об этом! Но когда услышал ответ, глаза расширились. Монотонно, лишено эмоций, почти безразлично. – Но ты уже... — голос был спокойным, почти ленивым, но слова пронзали, как лезвия. – Ты уже течешь. А ты даже не в постели со своим альфой. Ты мокрый. Разве это не особое приветствие? Демонстрируешь свою готовность к скрещиванию с доминантом, который даже не является альфой? Который даже не твой любимый? Монотонно, даже несколько равнодушно, словно сам приняв свою судьбу, приняв, что в данный момент не контролирует свои инстинкты, доминант даже не прекратил своих действий. Его миссия уже была завершена. Ремень старшего брата был ослаблен, штаны спущены. Но все же Майки не осмелилься обнажить свой член. Возможно, сейчас единственное, что вызывало у него какие-то эмоции, это боль, которую он чувствовал от медленного полового акта. Его член болезненно пульсировал, словно предупреждая, что взорветься, если вскоре не почувствует облегчения. Поэтому он снова крепко прижался к телу брата, крепко прижимая свой член, через штаны, к его входу, который уже был влажным, но не желал проникать внутрь. Он просто стоял там, словно давая старшему брату время осознать, что сейчас произойдет. А Изана... он почувствовал еще один удар. Как пощечина, как тяжелый камень, застрявший в груди. У него перехватило дыхание, руки дрожали. Его тело... этого не может быть. Глаза наполнились слезами, затуманив все происходящее перед ним. Ужас парализовал, словно весь мир рухнул. Как могло... Как его тело могло так отреагировать? Разве у него нет своего настоящего? Тогда почему? Почему тело так реагирует? В данный момент он изображал именно то, что ненавидел. Теперь он был под властью своих инстинктов. Слабый, покорный омега, которого собственное тело толкает к более сильному и доминирующему партнёру. Но бремя стало еще более невыносимым, когда вспомнил, что сказал Какуче, прежде чем оставить его одного. «А что, если это ошибка?» «А что, если нам не суждено быть вместе?» И тогда...просто расслабился. Не потому, что согласился, а потому, что шок ошеломил его. Настолько, что даже не заметил, как его младший брат устроился на нем поудобнее, как его хватка оставалась крепкой, но небрежной. Дыхание возле его уха было медленным, контролируемым, а от тепла по всему телу пробежали мурашки. «Кто-то» потянул его за воротник. Легкое движение, холодный воздух, касающийся кожи... Затем — теплое, влажное ощущение на шее. Как этот «кто-то» дышал ему в затылок, вдыхая его феромоны. Но потом... После всё застыло. Тело за ним напряглось, дыхание сбилось. Взгляд, наполненный чем-то трудным для понимания, уменьшился. Он видел. Изана не знал точно, что изменилось в этот момент. Но он знал, что человек, который держал его, прикованный и неподвижный, теперь тоже застыл. Майки замер на месте, как будто всё его тело замёрзло, каждая капля крови застыла, пульс, казалось, остановился, а лёгкие отказались расширяться. Глаза потемнели, но, несмотря на это, не мог оторвать взгляд от единственного, что он видел двух анемонов, белых как снег, переплетённых в одно, но с центрами, которые горели как огонь, пылающие и неумолимые. Это была не просто татуировка. Это не был просто шрам. Это была метка. И не просто какая-то метка, а незгладимая, непоколебимая, метка принадлежности. Символ истинной любви, душ, навсегда связанных. Обет, который ничто и никто не мог бы нарушить. Грудь сжалась так болезненно, что внутри что-то разорвалось, рвалось, исчезало в бездне, где никогда не будет никакой связи с такой святостью, такой чистотой, с чем-то, что могло принадлежать только одному единственному человеку на всём свете. Глаза расширились, шея онемела, холодные иглы пробежали по коже, словно кто-то положил руки в жаркую угольную кучу и запечатал его грех навсегда. Это был знак. Это была черта. Это не был просто стоп. Это была бездна, которую нельзя было перейти. Мир вдруг закружился, его феромоны, тяжёлые и насыщенные, окутали его, как удушающая волна, от которой не было спасения. Он почувствовал, как лёгкие не могут втянуть воздух, горло пересохло, пот на коже стал ледяным, а резкая, болезненная боль под ключицами пронзила его, как молния, пронизывая каждую нервную клетку в теле. Руки дрожали. Дыхание сбивалось и становилось хаотичным, каждое вдохновение было тяжким, словно груз, и воздуха не хватало. Только эта татуировка. Только она. Только она оставалась. Она была всем. Голос исчез, когда попытался заговорить. Челюсти сжались так сильно, что он почувствовал металлический привкус крови. Боль в шее не прекращалась, как в тех воспоминаниях, которые никогда не должны были всплывать на поверхность. Внезапные вспышки мелькали в сознании, беспорядочные, хаотичные, разорванные… шрамы, зубы, кровь, обещания, которые никогда не сбылись, которые никогда не принадлежали ему, которые никогда не должны были принадлежать. Он сам не понял как, но резко отпрянул назад. Не ощущал даже, как руки метнулись вперёд, вцепились в собственную майку. Будто отчаянно пытался ухватиться за хоть что-то, иначе… Иначе разбился бы на осколки. Боль лилась потоком, но дыхание так и не удавалось перехватить. Глаза метались, взгляд был затуманен, но то, что видел, вызывало нестерпимое желание стереть себя, исчезнуть, утонуть в собственной вине. А Изана не принадлежал ему. Никогда не принадлежал. Никогда не будет принадлежать. И тогда, тогда мир обрушился со всей своей тяжестью, заставив принять правду – он был чудовищем. Чудовищем, подчинившимся инстинктам. Чудовищем, доминантом, которое, если бы не увидело метку, наверняка… Да, да, он бы изнасиловал собственного брата. Тварь, не обладавшая ни каплей воли, чтобы остановиться, лишь покорно принявшая свою природу, будучи готовой совершить нечто настолько неправильное. И этим актом он не просто причинил бы боль брату – разрушил бы всю семью. Одна только мысль о том, что придётся увидеть разочарованное лицо Шиничиро, отчаяние, застывшее в сердце Изаны, ужас, вспыхнувший в глазах Эммы… увидеть непонимание и разочарование, отразившиеся на лице Дракена… увидеть… увидеть разбитую душу Какучо. Нет, не просто увидеть, столкнуться с ней. Это чувство предательства и непонимания было слишком сильным, слишком ясным. И всё же что-то внутри Майки заставило подняться. Тело продолжало дрожать, руки не могли оставаться на месте, пока паника сковывала движения. Она разрасталась, захватывала всё сознание, особенно в тот момент, когда стало ясно Изана настолько потрясён, что даже не пытается утешить его, как прежде. Не делает ни малейшей попытки подняться, не старается удержать его. Просто лежит, хрупкий, беспомощный, с пустым взглядом, в котором не осталось ни капли той прежней заботы. Лишь страх. Глубокий, пронзающий страх, будто любое движение принесёт ещё большее наказание, ещё большую боль. Это стало последней каплей. В этот миг инстинкт выживания вспыхнул с новой силой. «Бейся или беги» - этот голос внутри, ведший его всю жизнь, теперь яростно подталкивал к бегству. Комната, наполненная давящей тишиной, словно душила. Всё тело налилось свинцовой тяжестью воспоминаний, которые он не хотел нести, а боль в спине и шее, непрекращающаяся, напоминала о неприятных событиях прошлого. Последний удар по шаткому равновесию. Каждый звук, каждый жест, каждый взгляд, всё казалось предвестником ещё большего страдания. Отчаяние накатывало. Майки резко вскинул голову, сердце гулко билось в груди, кровь шумела в ушах, а сама мысль о том, чтобы искать утешение у брата, вызывала тошнотворную тревогу. Он лишь поправил шорты, но даже не взглянул на Изану, не посмотрел на того, кто остался лежать в своей беспомощной позе. А потом сорвался с места. Рванул к двери, как загнанный зверь, обезумевший от ужаса. Пролетел по лестнице с такой скоростью, что удивительно, как не свернул себе шею, промчался по коридорам, судорожно размахивая руками, чтобы распахнуть входную дверь и вырваться наружу. Ледяной ветер обрушился на него, словно тяжелый молот, ударил, но не остановил. Тело дрожало от холода, ноги едва двигались, но чувство вины оказалось сильнее всего остального, а желание сбежать невыносимым. Поэтому он продолжал идти, заставляя себя двигаться. Наконец, переступив порог дома, скрылся в темноте улиц, стараясь убежать как можно дальше, пока адреналин еще разгонял кровь по жилам. Изана все так же сидел в комнате, с глазами, которые до сих пор не могли поверить в произошедшее. Взгляд затуманился от шока, от неожиданности, но он не поднялся. Не сразу. Не хватило ни смелости, ни сил сделать что-то большее, чем просто остаться в постели и смотреть на пустую дверь, через которую Майки только что исчез. Сердце замерло, застыло в этот момент. Когда-то он бы кинулся следом, чтобы его остановить, но теперь был слишком напуган, слишком подавлен, чтобы предпринять хоть что-то. Оцепенение сковало язык, но тяжелое чувство, сжимающее грудь, ощущение того, что что-то ускользнуло из рук, заставило все же подняться с трудом. Ноги дрожали, казалось, в них не осталось ни капли силы, а душа была опустошена, словно все внутри расплавилось и стекло. Он медленно поднялся с кровати, дрожащими пальцами поправил одежду, с трудом сделал первый шаг. Но нет. Не для того, чтобы догнать Майки, а чтобы взять телефон, лежавший на тумбочке. Перехватило дыхание, но он все же поднял его, набрал номер Шиничиро, а голос пока дрожал от отчаяния и слез. — Майки… сбежал. — Эти слова с трудом сорвались с губ, сердце бешено колотилось в груди. Шиничиро, находившийся на другом конце провода, не сразу смог осознать услышанное. Первым порывом был шок, но голос Изаны, захлебывающийся слезами, срывающийся на хрип — лишь усилил его тревогу. — Что случилось? — спросил он взволнованно, но ответа не последовало. Изана не смог сразу ответить — дыхание сбивалось, грудь сжимало так сильно, что он едва мог собраться с силами, чтобы продолжить. И тогда, из последних сил, услышал, как Шиничиро сказал, что позвонит Какучо, но связь оборвалась раньше, чем Изана успел произнести хоть слово. Теперь он остался совсем один в комнате. Положил телефон и вернулся в постель. Тело дрожало, душа все еще сотрясалась от паники, мысли путались, не желая складываться во что-то целостное. Закутавшись в одеяло, пытался найти в нем убежище, хоть немного успокоиться, но безуспешно. Слезы продолжали стекать, падать на ткань, на руки. Голова скрылась в коленях, а время потекло дальше. Как? Как вообще теперь сможеть посмотреть в глаза Какучо? Как объяснить, что произошло? Как дальше жить, зная, что этот момент останется с ним до конца жизни? Чем больше проходило времени, тем сильнее мысли спутывались, превращаясь в неразрывный клубок. Изнеможение медленно, но неумолимо проникало в тело, притупляло чувства, давило на грудь непереносимой тяжестью. Оставалось лишь свернуться в одеяле еще сильнее, искать в нем призрачное ощущение тепла, попытаться исчезнуть, спрятаться, пока ждал… Ждал брата, ждал своего… Хотя нет, было бы неправильно назвать его «любимым», не так ли? Прошло не так уж много времени, прежде чем донесся знакомый, до боли дорогой звук, который невозможно было перепутать. Рокот двигателя байка Какучо разнесся эхом по глухому, пропитанному одиночеством пространству дома. К нему примешался шум автомобиля, остановившегося неподалеку от входа. Вскоре хлопнула дверь, и воздух дрогнул от знакомого аромата, феромоны Майки все еще витали в комнате, но уже не так яростно, не были тяжелыми и удушающими, а лишь слабо напоминали о его присутствии. Изана слышал всё быстрые, нервные шаги по полу нижнего этажа, как спустя мгновение они поднялись по лестнице, приближаясь с каждым ударом сердца, пока наконец не замерли у самого порога. Не нужно было даже поднимать голову, чтобы понять. Какучо уже знал, где его искать. Потому что, даже несмотря на еле ощутимый, почти стертый собственный запах, альфа никогда бы не ошибся в нем. Дверь приоткрылась, впуская в комнату ледяную волну напряжения, прорезающую воздух. Какучо вошёл внутрь, уже несколько раз окликал его по имени, но ответа так и не последовало ни движения, ни звука, даже едва заметного шевеления одеяла, под которым его любимый прятался от всего мира. Даже когда альфа замер на пороге, даже когда тихо и взволнованно произнёс его имя, надеясь хоть на какую-то реакцию, тишина между ними казалась бездонной пропастью, через которую невозможно было перебраться. Какучо пытался сдержаться, не сорваться на крик, не позволить тревоге одолеть себя, но происходящее не давало ему покоя. Он не мог смириться с этим, не мог просто смотреть, как Изана прячется под одеялом, как не реагирует, как погружается в себя всё глубже, и, главное, не мог выносить это мучительное чувство, что, возможно, уже слишком поздно достучаться до него. Честно говоря, всё это было невыносимо. Прошёл всего лишь час, всего один час, а уже произошло нечто ужасное. И что самое обидное, именно час назад Изана разбил ему сердце. Оставил его, предпочёл другого. В тот момент Какучо почувствовал себя щенком, выброшенным хозяином на улицу. Брошенным, но всё ещё сидящим у двери в отчаянной надежде, что всё это просто кошмар. В собственном доме, в одиночестве, среди разрывающих сердце эмоций, он осознавал одно, что был предан. Но потом зазвучала мелодия телефона. Поднял трубку, даже не посмотрев, кто звонит, и в этот момент впервые в жизни ощутил пугающую пустоту. Услышав голос Шиничиро, услышал, что Майки сбежал… Голова опустела. Единственное, что сумел сказать, что выезжает немедленно. Но внутри было пусто. Возможно, случилось самое страшное. Возможно, Майки уже успел сломать Изану. Но больше всего ранила даже не сама мысль о том, что могло произойти, а осознание, что впервые за всю жизнь он задумался, стоит ли вообще ехать к Изане. Если раньше бы не колебался ни секунды, то теперь впервые позволил себе сомнение. Но… но он не такой. Он следовал своим принципам. Следовал данному когда-то обещанию. Обещал, что пойдёт за ним куда угодно… Может быть, это обещание было ошибкой. Как только шагнул вперёд, как только коснулся постели, намереваясь вытащить любимого из этого кошмара, сердце сжалось, застряло в горле. А затем замерло. Слова, сорвавшиеся с губ Изаны, разорвали его изнутри. — Ты был прав. Голос звучал глухо, ровно, безжизненно, до такой степени истощённо, что даже боль в нём казалась далёкой, словно он уже давно перестал её ощущать. Голова медленно поднялась с колен, но одеяло по-прежнему окутывало его, словно защитная оболочка. На свет показалось лицо, но на нём не осталось и следа от прежней решимости, от ярости, от тех эмоций, которые когда-то горели в чарующих аметистовых глазах. Ни дрожи в голосе, ни слёз, лишь глухая, всепоглощающая пустота. Глаза покрасневшие, опухшие, измученные бесконечными слезами. Всё тело обессиленно прижималось к стене, словно без её поддержки он просто рассыпался бы. — Даже… Чёрт… — Голос дрогнул, но не от эмоций, а от чистой, безжалостной усталости. — У меня нет права даже смотреть на тебя… Ты не обязан меня утешать. Не обязан помогать… особенно после того, что я с тобой сделал. Голова вновь склонилась, аметистовые глаза спрятались в тени. В голосе не было ничего, ни раскаяния, ни надежды, ни просьбы. Время, проведённое в одиночестве, дало возможность осознать всю ситуацию. В принципе, следовало бы извиниться, покаяться, но на это просто не хватало сил. Запас был исчерпан. Не осталось ни морального, ни физического ресурса, чтобы оправдываться, чтобы объяснять. И именно поэтому он так и не поднял взгляда. Не решился. Не осмелился даже на мимолётный взгляд в сторону партнера. Потому что знал, если посмотреть ему в глаза, боль накроет с головой. Но запах не мог солгать. Феромоны выдавали внутреннее состояние, и Какучо это прекрасно чувствовал. Именно поэтому настроение стремительно изменилось. Он и сам был вымотан. Изнурён бесконечными спорами, драмами, этим нескончаемым хаосом. Прекрасно знал, что если повысит голос, ничего хорошего из этого не выйдет. И, между прочим, сейчас был идеальный шанс отплатить той же монетой. Он мог просто уйти, не сказав ни слова. Оставить его одного. Исчезнуть на несколько дней, заставив ощутить, что значит быть брошенным, выброшенным, как ненужная вещь. Но… каким чудовищем нужно быть, чтобы пойти на это? — Ты безнадёжен. Это были единственные слова, сорвавшиеся с губ. Фраза, от которой слабое тело омеги дрогнуло, а через мгновение сжалось ещё сильнее. Губы задрожали в безмолвии, аметистовые глаза потухли, сердце замедлило ритм, словно едва билось. Пальцы вцепились в одеяло, лицо скрылось глубже в коленях, и хоть маленькие слёзы снова показались, голос оставался бесцветным, без единой дрожи. Феромоны были серыми, почти неуловимыми. Лаванда увяла, её листья осыпались на землю. Сливы переспели, став непригодными. Да. Сейчас Какучо имел полное право уйти, не оборачиваясь. Полное право не объясняться перед Шиничиро, просто развернуться и оставить всё позади. Имел право поступить ровно так же, как когда-то поступил Изана. Ведь он сам посеял сомнения, действительно ли они были парой, действительно ли принадлежали друг другу, или всё это оказалось лишь заблуждением, болезненным фарсом без выхода? Произнёс слишком много жестоких слов, не извинился, не задумался, когда отталкивал, снова ожидая, что Какучо, как всегда, возьмёт на себя роль того, кто исправит, сгладит углы, спасёт хоть осколки того, что, возможно, уже безвозвратно разрушено. В очередной раз проигнорировал его, в очередной раз сделал неверный выбор. Пошёл к Майки, не задумавшись о последствиях, не предугадал ситуацию, не осознал, что иногда единственный выход, это просто сбежать, отступить, пока не стало слишком поздно.       Но теперь уже было поздно. Потому что из-за этих решений, из-за отсутствия разума и контроля, он оказался в шаге от того, чтобы стать чьей-то игрушкой, чьим-то инструментом для удовлетворения чужих желаний. Если бы что-то не остановило Майки... если бы что-то не заставило его уйти... Сейчас... даже думать об этом было страшно. Единственное, что оставалось, свернуться клубком, спрятаться в мягкой, тёплой ткани одеяла, будто если затаиться достаточно глубоко, реальность забудет о его существовании. Но всё было не так просто. Чем отчётливее всплывали воспоминания, чем яснее приходило осознание того, как тело отреагировало на Манжиро, тем сильнее накатывало отвращение к самому себе. Живот болезненно сжался, ресницы задрожали, губы крепко стиснулись в отчаянной попытке не дать ни звуку вырваться наружу, но слёзы, эти предатели, медленно пробивали себе путь, хотя никто их не звал. Но не имел права жаловаться. Не имел даже права дышать. Так глубоко утонул в мыслях, что не заметил, когда Какучо оказался рядом. Последнее, чего можно было ожидать в этот момент, это ощущение погружения. Но не в темноту, а в чьё-то присутствие, в чужое тепло, когда матрас под ним едва заметно прогнулся, уступая место другому телу. В первое мгновение паника пронзила сердце, дрожь пробежала по телу, парализовав настолько, что даже попытаться отстраниться не хватило сил. Если бы это был Майки… если бы это был он… Но нет. Что-то потянуло к себе, что-то окутало, заключило в тепле, но в этот раз не насильно, не грубо, не с тем хищным голодом, что до смерти испугал его тогда. Было иначе. Было бережно. Это тепло согревало озябшие пальцы, позволяя почувствовать, что всё ещё здесь, всё ещё существует. Две сильные руки притянули ближе, заключили в объятия так крепко, так непреклонно, будто если ослабить хватку хоть на мгновение, омега просто рассыплется. Одна ладонь мягко легла на голову, другая скользнула по спине, а измождённое, слабое тело могло только дрожать, не в силах ни сопротивляться, ни отвергнуть этот жест. Но сломало окончательно вовсе не прикосновение. А запах. Тёплый, сладкий, нежный аромат медового персика. Это действительно был он. Какучо. И осознание этого окончательно разорвало последние нити самоконтроля, за которые Изана так отчаянно цеплялся. Слёзы, ещё миг назад дрожавшие на краю ресниц, теперь безжалостно стекали по щекам, предательски выдавая всё, что даже не пытался произнести вслух. Но тело расслабилось, перестало напрягаться, утратило силы сохранять гордость и делать вид, что можно вынести всё в одиночку. Впервые за долгое время позволил себе быть эгоистом, думать лишь о тепле, которое дарили эти знакомые руки. Просто утонул в этом тепле, прислонился лбом к груди и замер так, безмолвный, не имея ни малейшего желания задаваться вопросами. Почему Какучо не ушёл? Почему остался, несмотря на то, что стал свидетелем всего? Особенно если бы узнал правду о намерениях Майки, ведь тогда он не смог бы этого принять. Они оба пережили слишком многое, сказали друг другу слишком много жестоких слов, некоторые из которых до сих пор жгли изнутри, раздирая душу, и без того покрытую старыми шрамами. Но хуже всего было то, что этот разговор должен состояться. Рано или поздно. Не сейчас, но скоро. Какучо не хотел ни о чём думать. Не желал позволять мыслям уноситься в опасные догадки о том, что могло бы произойти, если бы что-то пошло иначе. Не мог поддаться этому мучительному воображению, рисующему ужасающие сценарии, только чтобы сделать их ещё реальнее. Но и уйти тоже не мог. Не мог оставить его в таком состоянии. Не мог сделать вид, будто не видит, как тот дрожит в его руках, как сжимается, словно испуганный ребёнок, который боится попросить утешения. Поэтому лишь крепче обнял его, запуская пальцы в волосы, обволакивая своим запахом, отчаянно стараясь перебить неприятные, въевшиеся в кожу феромоны доминирующей омеги. Глаза, потемневшие от усталости, тревоги и чего-то более глубокого, чего он не хотел называть, следили за каждым судорожным вздохом. Сейчас было только одно желание - успокоить. Сделать так, чтобы он больше не дрожал. И когда, хоть и неуверенно, с явным сомнением в себе, Изана протянул руки, опёрся ими в его спину и прижался, Какучо почувствовал, как его собственное сердце сжалось. Лёгкое объятие оказалось достаточным. Достаточным, чтобы заставить его обнять Изану ещё крепче, закрыть глаза, позволить телу немного расслабиться, но не прекратить поглаживания. Без слов. Без желания просить чего-то ещё. Единственным сторонним свидетелем этой тихой, хрупкой сцены был Шиничиро. Поддерживаемый Вакаса, он ничего не сказал. Не вмешивался. Даже не подал ни малейшего знака, что находится здесь, но в глубине души почувствовал, как неприятная горечь разливается в рту. Всё это заставляло его чувствовать себя более бессильным, чем когда-либо прежде. Теперь, когда Изана был с Какучо, оставалось только найти Майки. Подробности станут ясны позже. Едва заметным движением руки он дал Вакасу знак, что пора идти. Они оба отошли, спустились обратно на первый этаж, но прежде чем Вакаса успел сделать шаг к двери, без всякой церемонии усадил Шиничиро на диван, схватил его за плечи и вперил в него твёрдый, серьёзный взгляд, который без слов повелевал: Не вставай. Не двигайся. Ты не в состоянии идти его искать. Затем, не теряя времени, достал телефон и начал набирать номера друзей, ища помощь. Он прекрасно понимал, что сейчас в голове Шиничиро. Знал, что его единственное желание - выйти, бегать по улицам, пока не найдёт брата. Но не мог позволить ему сделать что-то столь безрассудное. Не в таком состоянии. Не когда был так разбит, что даже когда Изана позвонил ему, голос его был настолько дрожащим, что он едва мог объяснить, что на самом деле произошло. Эта боль была почти осязаемой, разъедающей, пронизывающей и неумолимой, заставляя его оставаться неподвижным, бессильным что-либо сделать, кроме как довериться другим, тем, кто был рядом, несмотря на то, что всё в нём кричало, что он должен сам встать и действовать. Он не мог смотреть, как Вакаса делает всё за него, не мог вынести мысль, что полагается на друзей брата, когда сам должен был быть тем, кто его найдёт, кто позаботится о нём, кто вернёт его назад, но тело было измотано, дух - разбит, а разум - омрачён тяжестью вины и страха. Вакаса, который редко показывал мягкость, в этот момент стал его единственной опорой, потому что, не произнеся ни слова, не дав возможности возражать, просто схватиль его, положил руку на голову и, лёгким, но настойчивым движением прижал к своему плечу, словно так мог бы удержать хотя бы часть его разбившихся кусков на месте. Но даже в этом кажущемся покое, даже в этой тихой утешении, Вакаса не прекращал набирать номер, не прекращал искать помощь, потому что знал, что Шиничиро не может, что если тот поддастся своему инстинкту, выйдет наружу, попробует действовать безрассудно и в итоге рухнет окончательно. Шиничиро понимал, знал, что его партнер был прав, но это не облегчало его боль. Напротив, это только усиливало её. Он опустил взгляд, закрыл глаза, проглотил нарастающее отчаяние и безмолвно позволил себе эту маленькую, но необходимую милость. Опереться на его плечо, полагаться на кого-то, пока мысли бурей метались в голове, как неконтролируемый ураган. Он мог полагаться на друзей из «Чёрного Дракона», знал это, но это не меняло того факта, что чувствовал себя тяжестью, что мучился от мысли, что не делает достаточно. Он не привык просто ждать, не хотель быть пассивным. Поэтому, когда ранее, в порыве отчаяния, попытался пойти один, когда почти не упал из-за слабости, Вакаса был достаточно быстрым, чтобы его остановить, достаточно безжалостным, чтобы отчитать, даже в глазах мелькнула та холодная решимость, которая делала его устрашающим. Если бы потребовалось, он бы дал ему пощёчину. Шиничиро знал это. И в этот раз он не стал бы злиться на него. Потому что Вакаса был прав. Поэтому он остался, стиснув кулаки, чтобы подавить дрожь, поэтому пытался убедить себя, что просить о помощи не означает быть бесполезным, хотя внутри всё кричало наоборот.

***

Ночь в Шибуе была холодной, тяжёлой, зловещей. Чёрный её плащ пропитан дымом и влагой, а огни уличных фонарей, хотя и яркие, не излучали тепла лишь тусклый свет, который бросал длинные тени на пустые улицы. Воздух пах асфальтом и давно потухшими окурками, а тишина была наполнена далёким гулом сирен и приглушёнными разговорами, будто исходящими из другого мира, недосягаемого для того, кто в этот момент бежит с учащённым сердцебиением и обжигающим страхом в груди. Майки бежал. Ноги ударяли по холодному бетону, босые, поцарапанные, онемевшие от шока внезапного бегства. Ветер кусал кожу, заставляя майку прилипнуть к дрожащему телу, в то время как короткие шорты едва прикрывали всю его уязвимость. Дыхание было прерывистым, грудь горела, лёгкие, казалось, сжимались, но он не мог остановиться. Адреналин сжигал каждую мысль, каждое чувство, каждый инстинкт, кроме одного. Бежать, ускользнуть, исчезнуть. Голова пульсировала, а внутри неё звучал единственный образ - его брат. Тот тёплый, старший брат, которого он едва не… Нет! Не стоит думать об этом! Если начнёт вспоминать, сойдёт с ума. Глаза начали жечь, в них вновь предательски собирались слёзы, но он быстро заморгал, отказываясь поддаться слабости. На мгновение потерял равновесие, едва не споткнулся, но остался на ногах. Боль в стопах была настойчивой, но не настолько сильной, как боль в груди. Каждый удар сердца отдавался в ушах как удары барабана, как зловещая сирена, не прекращающаяся. Он не понимал, сколько времени бежал. Не знал, насколько далеко ушёл. Даже не знал, куда бежит. Но когда усталость взяла верх, был вынужден свернуть в одну из узких улочек, прижался к теням и резко опёрся о стену. Но воздуха не хватало, лёгкие отказывались наполняться. Казалось, что снова теряет контроль над собой. Глаза снова задрожали, а сознание снова помутилось, как будто он погружён в кошмар, из которого не может проснуться. Всё вокруг казалось нереальным. Ночь, огни, звуки, даже его собственное тело, которое отказывалось подчиняться. Едва успевал отдышаться, едва удавалось успокоить дыхание, едва заставлял тело перестать дрожать. Ноги умоляли о покое, но, к сожалению, в тот момент, когда был готов упасть на землю, чуждое присутствие вновь обострило его инстинкты. Два парня, не намного старше его, начали приближаться. Это были беты. Их запах не был угрожающим, а в глазах не читалась агрессия, скорее беспокойство и неуверенность. Они искренне колебались, стоит ли подойти, но Майки не собирался давать им этот шанс. Они могли бы задавать вопросы, предложить помощь, но паника, разъедающая его разум, не позволяла ему оставаться на месте ни на секунду. В следующий момент он резко развернулся и снова побежал, несмотря на то что его лёгкие кричали от усталости, а тело уже не могло больше выдерживать. Единственная мысль, которая вспыхнула в сознании, была найти укрытие у Дракена. Найти убежище рядом с ним, прижаться к безопасности, которую только Кенчин мог ему предоставить. Но эта мысль была сразу отброшена, как только в голове возник образ Эммы. Глаза вновь наполнились слезами. Так же инстинктивно, как он направился к Дракену, так же резко изменил направление к дому Мицуи, но и эта возможность казалась ловушкой. Сейчас он не мог пойти к Кенчину. Не тогда, когда вина изъедала его изнутри, а в голове звучала ужасающая мысль, что мог бы спровоцировать что-то, создать ситуацию, которую оба потом ненавидели бы. А Мицуи? Дом был ближе, район знаком, но даже если бы он был гаммой… Какова была вероятность, что останется равнодушным? Что если его инстинкты возьмут верх? Что если Майки совершит ошибку, которую потом не сможет исправить? Мысли душили его, путали, усложняли каждое следующее действие. Он бегал, но не знал куда. Избегал освещенных улиц, людей, мест, где кто-то мог его увидеть. Вели ли его ноги все-таки к дому Мицуи, хотя бы чтобы спрятаться в темном переулке, где хотя бы мог обмануть себя, что близок к другу? Или на самом деле он бежал к детской площадке, где когда-то играл с Баджи? Или к закусочной, в бар, в то кафе, которое все еще пахло теплыми пирожными? Но насколько эти места были безопасны? Сколько из них были пустыми? В каждом, возможно, был хотя бы один сотрудник, хотя бы один человек… Один невинный, которого Майки мог бы навредить. Чем больше он думал, тем хуже становилось его состояние. Он бегал несколько минут, сердце бешено колотилось в груди, ноги угрожали подломиться, а мир вокруг начинал вращаться, но выбора не было, он не мог остановиться, не мог сдаться. Тем не менее, когда тело уже не выдерживало, когда все же оперся на стену, пытаясь перевести дыхание, перед ним вновь возникли силуэты. Альфы. Они стояли всего в нескольких шагах, сначала не вполне уверенные, стоит ли подойти, но затем обменялись взглядами и, казалось, нашли оправдание своим намерениям. Конечно, омега в таком состоянии могла быть утешена только альфой, не так ли? Это было самое удобное оправдание, которое они могли найти, чтобы сделать то, что захотели. Но, конечно... Для них он был всего лишь омегой, слабой, отчаявшейся, уязвимой омегой, которая не могла защититься, не могла бороться, которая должна была принять их "помощь", их "внимание". Майки не имел сил реагировать сразу, поэтому они воспользовались его уязвимостью. Один из них шагнул вперёд, грубо схватил его за плечо, вцепился пальцами в ткань его одежды, как будто собирался притянуть его ближе, но в следующий момент внезапно остановился. Его глаза сузились, нос морщился от недоумения, а второй альфа тоже подошёл вперёд, чтобы ощутить то, что уже сбило с толку его спутника. Феромоны Майки не были сладкими, не были привлекательными, не были манящими. Они не пахли ничем приятным, а наоборот, несли в себе горькую, гнилую остроту, которая заставляла альф воздержаться инстинктивно, хотя их лица тут же искривились от раздражения. Он не был в течке, по крайней мере, не в той, какую они хотели бы видеть. Но этого короткого мгновения колебания было достаточно. Собрав последние капли сил, Манджиро резко ударил одного по голени, а второго смог выбить из равновесия, заставив резко отшатнуться назад. Не стал ждать их реакции, не остался, чтобы услышать их ругательства. Просто развернулся и снова бросился бежать. Но теперь движения были медленными, хаотичными, скорее отчаянной попыткой скрыться, чем реальным шансом на побег. Позади раздались яростные крики, ощутил, как их гнев настигал его, но шаги пока не приближались. Боль, хоть и незначительная, которую он им причинил, заставила преследователей замедлиться, а этого было достаточно. Сейчас не знал, куда бежать. Снова скрыться в лабиринте незнакомых тёмных улиц, рискуя потерять преимущество и попасть в ловушку, или попытаться добраться до дома Мицуи? Тело изнемогало, и казалось, что если заговорит, силы окончательно покинут его, заставив рухнуть на землю. И тут, словно сам разум пытался напомнить, что ещё не всё потеряно, в воздухе разлился знакомый аромат. Сладости. Сознание с трудом сфокусировалось, но воспоминание прорезало разум, как молния в ночном небе. Этот запах был ему знаком. Он проходил по этой улице раньше. Смеялся здесь вместе с друзьями, пока сладкий аромат свежей выпечки доносился из окон заведения. Кафе. Должно быть, это оно. Желание спрятаться, найти место, где можно позволить себе расслабиться, раствориться в ощущении безопасности, было настолько сильным, что он даже не задумывался, куда именно направляется. Вся его сущность подсказывала лишь одно направление, единственное место, которое инстинкты допускали как возможное убежище. Кафе. Там, где даже если бы оказался гамма, управляющий был взрослым и не представлял угрозы, верно? Но даже если логика убеждала, что там безопасно, инстинкты кричали обратное. Из последних сил скорректировал маршрут, заставляя ноги двигаться, бежать, но не к главному входу, не мог позволить себе пересекать оживлённые улицы, где рисковал встретить других людей, привлечь лишние взгляды. Не было времени размышлять, разумно ли это. Не было времени на логику, на стратегию. Была лишь тяжесть собственного измученного тела, которое всё больше отказывалось подчиняться. Ноги наливались свинцом, лёгкие горели, будто воздух больше не поступал, голова кружилась, а каждый шаг давался нечеловеческим усилием. Адреналин был последним, что ещё удерживало на ходу, но даже он подходил к концу. Вдалеке, за спиной, по мостовой гулко разносились шаги преследователей, приближались. А впереди, уже совсем близко, мелькал задний вход в кафе. Совсем чуть-чуть. Ещё несколько метров. Но хватит ли сил добежать? И вдруг дверь распахнулась. Черноволосый сотрудник, вышедший всего лишь глотнуть свежего воздуха, на мгновение отвлечься от рутины рабочего дня, даже не подозревал, что окажется в центре событий, которых не мог понять. Но и секунды не дали осознать ситуацию. В следующее мгновение что-то, кто-то с силой врезался в него, заставив отшатнуться. Не услышал шагов приближающегося, не успел почувствовать опасности, прежде чем чужая тяжесть обрушилась на него, вынуждая инстинктивно вскинуть руки, чтобы не дать упасть. Удар вышиб дыхание, сознание на мгновение отстало в осмыслении происходящего, но слух - нет. Издалека, недвусмысленно, зло и угрожающе, донеслись шаги. Голоса. Резкие команды не двигаться. И тогда он понял. Тогда осознал, что перед ним двое разъярённых альф. Их выдавали феромоны, смешавшиеся с необузданной агрессией. Омега в его руках не двигался, но не был без сознания. Дыхание сбивчивое, тело вздрагивало от едва заметных спазмов, словно боролось само с собой, а запах — смесь страха и чего-то гораздо более тонкого, глубинного, прочно запечатлелся в чувствах Такемичи, заставляя реагировать, даже не успев задуматься. Прижав крепче к себе, он мгновенно сделал шаг назад, втягивая его внутрь, не обращая внимания на то, что почти пришлось применить силу, чтобы удержать. Всё происходило слишком быстро. Всего несколько секунд — и дверь с грохотом захлопнулась за ними. Ещё одно мгновение и замок щёлкнул, заперев их внутри, как раз в тот момент, когда альфы добрались до входа. События развивались так стремительно, что Такемичи не знал, на чём сосредоточиться, на альфах, которые в последний момент достигли цели и теперь всё настойчивее колотили в дверь, грозясь ворваться в любой момент, или на омеге, находившейся в критическом состоянии, которую нельзя было оставить вот так, беззащитной и уязвимой, когда опасность была всего в нескольких метрах. Страх и адреналин накрыли его одновременно, сплетаясь в вихрь чувств, заставляя действовать на инстинктах. Нужно было как можно скорее переместить омегу в более безопасное место, несмотря на то, что собственные руки дрожали, а лёгкие горели от внезапного напряжения, сковавшего тело, будто стальной обруч. Единственная мысль о том, что альфы могли догадаться зайти через главный вход, если только не были окончательно тупыми или обезумевшими, заставила его сознание закричать в панике. Если бы это случилось, всё закончилось бы ещё до того, как он успел бы придумать хоть какой-то план. В этот момент губы резко сжались, он прикусил их до боли, а затем, действуя быстро, но осторожно, опустил омегу на пол. И в следующее же мгновение, словно огонь вспыхнул в жилах, сорвался с места, пересек кафе с напряжённым телом и бешено скачущим пульсом, не отрывая взгляда от дверного проёма, через который нужно было пройти, чтобы добраться до входной двери. Столы, обычно расставленные в идеальном порядке, сейчас лишь мешали, замедляя движение. В груди всё сильнее сжималось сердце, но, несмотря на это, он был почти благодарен за то, что в кафе не оказалось посетителей. Даже представить себе не мог, что бы делал, если бы пришлось защищать ещё и их. Ключи были в руках ещё до того, как он достиг двери. Но когда, наконец, сунул их в замок, пальцы оказались настолько влажными от пота, что ключи едва не выскользнули. Резко повернул их, но даже тогда паника не ослабла. Лёгкие словно были переполнены воздухом, но всё равно казалось, что задыхается, что нечто невидимое сжимает горло до такой степени, что каждый вдох причиняет боль. Он только успел сделать шаг назад, когда первый удар в дверь ошеломил настолько, что тело дёрнулось, а в глазах вспыхнул ужас, какого никогда прежде не испытывал. Запах феромонов, резкие, агрессивные голоса. Всё выдало, что это были те же самые альфы. Они не отказались от своей цели, не собирались уходить. Хотели войти во что бы то ни стало. И страх, поднявшийся внутри, был настолько сильным, что тело отказалось подчиняться. Ноги словно приросли к полу, а в голове пульсировал один-единственный вопрос: почему именно ему пришлось столкнуться с этим? Почему именно он, четырнадцатилетний подросток, оказался в столь жуткой, безвыходной ситуации, где никто не мог помочь? Работодателя рядом не было. Сейчас он был совершенно один. Запертый в кафе с омегой, находящейся в беде, и двумя альфами, не намеренными отступать. Пальцы инстинктивно сжались вокруг дверной ручки, словно это могло помешать кому-то войти. Хотя он прекрасно понимал, что это бесполезно. Если альфы захотят выбить дверь, они сделают это без особого труда. Ужас внутри нарастал, паника грозила поглотить его, но в этот момент в сознании вспыхнула единственная, грубая, но спасительная мысль. Если он не сможет сразиться с ними физически, ему придётся использовать другое оружие. — Если не уберётесь отсюда немедленно, мне придётся вызвать полицию и объяснить, что вы пытались изнасиловать невинную омегу! — выкрикнул он хриплым от напряжения голосом, громко, чтобы убедиться, что они его услышат, хотя сам не был уверен, говорил ли из отчаяния или из подлинной решимости. Воцарилась тишина. Но Ханагаки знал, что эти слова ударят их ровно туда, куда нужно. С другой стороны двери раздалось недовольное рычание. Альфы явно обсуждали что-то между собой, но рисковать не могли. Закону не было бы никакого дела до того, что омега лишь защищалась и ранила одного из них. Полиция всё равно арестовала бы их и насмехалась над мужчинами, не сумевшими справиться с «беззащитной» омегой. Такемичи с трудом сглотнул, наблюдая, как тени за стеклом начинают удаляться. Но прежде чем исчезнуть, одна из фигур обернулась в последний раз. — Если мы ещё раз его увидим, — зловеще прошипел один из них, — в следующий раз его будет ждать только катафалк! Он даже как проститутку не годиться! Ноги подкосились, и весь мир вокруг, казалось, рухнул под тяжестью этих слов. Невидимая сила сжала горло, заставляя его бессильно осесть на пол. Дыхание сбилось, грудь судорожно вздымалась в попытке вобрать воздух, но вместо облегчения паника лишь усиливалась. Глаза расширились от страха, наполненные ужасом и недоверием. Как это могло случиться? Почему именно сейчас? Почему именно с ним? Всего несколько минут назад господин Хон ушёл, уверенный, что, оставив Такемичи одного ненадолго, ничем плохим это не обернётся. И именно в этот момент судьба решила бросить его в этот кошмар. Тело стало тяжелым, мышцы напряглись, а в ушах раздавался мучительный гул. Смесь учащённого пульса и шагов, гулко отдающихся в тишине. Но страшнее всего был последний звук. Глухой удар, словно упавший свёрток, эхом прокатившийся по коридору. Такемичи застыл на мгновение, но затем его пронзило ужасающее осознание - омега! Вероятно, пыталась подняться, но ноги не выдержали, и теперь она беспомощно лежала на холодном полу. Мысли метались хаотично, но он не мог позволить панике взять верх. Не сейчас. Стиснув зубы, резко рванулся вперёд, игнорируя дрожь в конечностях. Ладони с силой ударили по щекам, заставляя прийти в себя. Не надо терять ни секунды. Коридор за витриной с выпечкой был узким и тускло освещённым. Слева, комната отдыха для персонала, открытое пространство без двери, справа - раздевалки. В конце коридора виднелся чёрный вход. И там, посередине, между комнатой отдыха и раздевалками, омега поваленная на пол, сгорбленная в беспомощной позе. Лёд страха пронзил грудь. Паника забилась в висках с новой силой, но сейчась не мог позволить себе застыть и ничего не делать. Сделав стремительный шаг вперёд, он опустился на колени и потянулся, чтобы поднять омегу, но тут же наткнулся на неожиданное. Кожа ледяная, но лицо пылает в жару. Из воспалённых глаз текли слёзы, дыхание было прерывистым, тяжёлым. Крайници дрожали в судорогах, напряжённые мышцы затрудняли малейшее движение. Такемичи собрал в кулак все силы, осторожно подхватывая омегу, пытаясь приподнять. Но тело оказалось тяжелее, чем казалось на первый взгляд, а неконтролируемые подёргивания усложняли задачу. Руки напряглись от усилия, но он стиснул зубы и не отступил. Сейчас не было места для слабости. Не было права на страх. Он должен был что-то сделать. Должен был помочь.       Именно тогда возникла вторая проблема. Пока пытался добраться до ближайшего дивана, чтобы положить омегу на мягкую поверхность, внезапно накрыла волна неприятных, пропитанных отчаянием и болью феромонов. Они обрушились, словно ледяной душ, заставив застыть на месте на несколько секунд. Аромат был слабым, разносился хаотично и не достигал далеко, но теперь, когда волнение постепенно угасало, а сознание прояснялось, игнорировать его уже не удавалось. Лицо исказилось в гримасе, брови нахмурились, а зубы инстинктивно сжали нижнюю губу в попытке сосредоточиться на задаче. Нельзя было позволить себе отвлекаться, нужно оставаться собранным, но... сама омега вырвала его из этих мыслей. Боль от удара о землю, спазмы, сковывающие мышцы, словно железные оковы, и головокружение, затуманивающее восприятие, не давали блондину осознать, где именно он находится. Кто-то держал его. Кто-то пытался что-то сделать. Но помогал ли этот человек или...? Всё расплывалось, путалось. Инстинкты отчаянно кричали об опасности, но тело не могло сразу отреагировать. Однако в тот миг, когда почувствовал, что его поднимают, когда паника нахлынула горячей волной и прорвала пелену в сознании, когда, наконец, уловил едва ощутимое, но безусловно принадлежащее альфе феромонов, что-то внутри взорвалось.       Ледяные, дрожащие пальцы вцепились в плечо Такемичи в отчаянной попытке оттолкнуться, вырваться, вернуть контроль, но сил в этом движении почти не было. Мышцы не слушались, каждое усилие отнимало последние крохи энергии, которых и так не осталось. Единственное, что ещё могло повлиять на альфу, это собственные феромоны, но, к сожалению, управлять ими не получалось. — Подожди! Я пытаюсь помочь! Не двигайся, иначе снова упадёшь! — голос Такемичи прозвучал резче, чем он собирался, но паника сжимала горло, разрывала мысли, заставляла действовать импульсивно. Он всего лишь четырнадцатилетний мальчишка! Что, чёрт возьми, он мог сделать в такой ситуации?! — Отпусти меня! Мне не нужны альфы… Убери от меня свои феромоны! Хриплый голос Манжиро, с трудом пробиваясь наружу, разорвал тишину, наполненный отчаянием, но достаточно громкий, чтобы отразиться в узком коридоре, ударом пронзая пространство между ними. Паника в глазах омеги полыхала, словно дикий огонь, а тело, доведённое до предела, яростно отвергало близость альфы, отказывалось примириться с навязчивым, давящим ароматом чужих феромонов. Инстинкты кричали, туманя разум, ввергая в хаос первобытного ужаса. Не раздумывая, не давая Такемичи ни мгновения на реакцию, Майки сжал остатки сил, вскинул ногу и изо всех сил ударил по его стопе, чувствуя, как под напором тело противника на миг дрогнуло. В следующую секунду пальцы, сжавшиеся на плече, были грубо сброшены, а за этим последовал неожиданный, но точно выверенный удар локтем прямо в горло. Глухой, сдавленный звук, сорвавшийся с губ альфы, смешался с приглушённым кашлем. Глаза распахнулись от боли, руки инстинктивно метнулись вверх, одна сжала горло, другая прикрыла губы, словно в попытке унять внезапное ощущение сдавленности и жжения в лёгких. Тело шатнулось, ноги на миг подкосились, но прежде чем удалось восстановить равновесие, прежде чем воздух вновь наполнил грудь, Майки уже отступил, воспользовавшись моментом, чтобы вырваться из хватки. Но сил он не рассчитал. Стоило сделать шаг назад, как окружающий мир закружился в хаотичном вихре. Истощение, до этого заглушенное приливом паники, хлынуло, подобно волне, накрыв с головой. Ноги потеряли опору, тело обмякло, и в следующий миг он рухнул. Глухой удар об пол прорезал тишину, отдаваясь болезненным эхом. Бёдра и колени с силой ударились о холодную поверхность, а верхняя часть тела, словно подчиняясь последнему инстинкту спасения, инерцией перевалилась вперёд, рухнув на край дивана. Из груди вырвался сдавленный, мучительный стон, прерванный сбивчивым дыханием. Лёгкие, будто отказавшиеся повиноваться, не могли вобрать воздух, рёбра болезненно сжались, а грудь тяжело вздымалась в тщетной попытке вдохнуть, но каждое движение лишь усиливало пульсирующую боль, разливавшуюся по телу. Такемичи всё ещё держался за горло, ощущая след удара, а в глазах метались боль, потрясение и нарастающая тревога. Он пытался справиться с собственными ощущениями, но стоило услышать, как тело Майки с глухим стуком осело на пол, как пересохшее горло предательски сжалось, а взгляд тут же вернулся к нему. Зрелище перед ним было достаточно, чтобы сердце сжалось от ужаса. Омега, лежащий наполовину свалившийся на диван, судорожно дрожал, тело, уже ослабленное и израненное, реагировало на боль лёгкими конвульсиями. Синие пятна, начинавшие появляться на коже, в сочетании с покрасневшими, пересохшими губами и отяжелевшими веками, выдали полную степень истощения, овладевшего им. Дыхание было поверхностным, задыхавшимся, а когда, наконец, он заставил себя кашлять, звук был сухим и болезненным, словно само тело отказывалось функционировать должным образом. И тогда осознание поразило Ханагаки, как молния. Этот омега... Это был не просто случайный, испуганный, раненый человек, которого встретил в том переулке. Это был Сано Манжиро. Сано Манжиро, который сейчас лежал перед ним, побледневший, измождённый, потрясённый, растерянный и напуганный до предела. Тело Такемичи напряглось, сердце забилось сильно, мысли спутались, злость на тех альф, которые явно преследовали Майки до того, как тот дошёл сюда, смешалась с волной отчаяния и самобичевания, потому что он не знал, что делать, не знал, как помочь, не знал, как заставить его ему довериться. Всё в нём кричало, что он должен что-то сделать, что нужно найти способ облегчить его боль, но одновременно он болезненно осознавал, что его собственное присутствие только усиливает страх омеги, что Майки не хочет иметь с ним ничего общего, что его феромоны лишь ухудшают состояние. Такемичи стиснул зубы, наблюдая за мальчиком перед собой, а отчаяние, пылающее в груди, усиливалось всё больше. Сам он был слегка запыхавшийся от напряжения, лёгкие горели, а в груди накапливалась тяжесть, которую не удавалось развеять, даже когда отчаянно пытался прийти в себя, не позволяя панике поглотить его. Но, несмотря на это, он остался оцепенелым несколько долгих секунд, в течение которых разум, казалось, отказывался функционировать, отказывался дать логичный ответ на происходящее, и единственное, что смог сделать, это крепко сжать кулаки, а зубы скрежетали от злости и разочарования к самому себе. Почему? Почему всегда оказывался беспомощным в самые важные моменты? Почему, когда что-то настолько серьёзное разворачивалось на его глазах, он просто застывал, как будто страх сделать ошибочное решение был сильнее, чем необходимость действовать? — Сейчас же позвоню в скорую, чтобы они позаботились о тебе! Его голос сломался, тон прозвучал резче, чем следовало, но он просто не мог себя контролировать, не мог подавить ощущение, что теряет контроль над ситуацией, что Майки рушится перед ним, а он не знал, как удержать его целым. Резко встал, игнорируя дрожь собственного тела, инстинктивно полез в карман фартука, доставая телефон, готовый набрать помощь. Уже сжимая экран с такой силой, словно это было единственное, что могло вернуть его к хоть какой-то стабильности, но в следующий момент голос Майки прорезал пространство между ними, заставив его замереть. — Нет! Этот голос был не просто приказом, не просто протестом. Он был хриплый, охрипший, как будто сам воздух отказывался проходить через горло омеги, но, несмотря на это, в этих словах, произнесённых с последними каплями силы, было столько категоричности, столько отчаянной решимости, что Такемичи бессознательно застыл, а пальцы его сжались вокруг телефона, не смея пошевелиться. — Позвони... только посмей... только посмей позвать кого-то... и при первой же возможности... я сбегу. Голось был хриплым, каждое слоговое слово вырывалось с усилием, как будто само произнесение было невыносимо, но, несмотря на это, даже когда он захлебывался в собственном голосе, когда кашель разрывал легкие и заставлял изгибаться, когда его рука сжалась в животе, как будто боль проникала в самую глубину его существования, несмотря на все это, он продолжал говорить, продолжал сопротивляться, продолжал угрожать, что сбежит, даже когда уже не было сил стоять прямо. Такемичи стоял, ошеломлённый, сжимая телефон в руке, его мысли сталкивались друг с другом, паника сжимала его, как железный захват, но он не мог ничего сделать. Он не мог отреагировать, потому что каждое его решение казалось ошибкой, каждое действие могло только ухудшить ситуацию. А если он позвонит за помощью, а Майки действительно попытается сбежать? Если это только усугубит его страх? Если в панике он действительно ещё больше навредит себе? Пальцы сжались вокруг телефона так сильно, что костяшки побелели, а в груди росло ощущение, что он снова делает, что-то не так, что снова не может ничего сделать, что снова бесполезен, что снова не находит решения, что снова просто стоит и смотрит, как кто-то перед ним страдает. А Майки страдал. Адреналин, который до этого был единственным, что держало его в движении, начинал падать, и вместе с ним наступал неизбежный крах, который уже нельзя было остановить. Тело начало дрожать, содрогаясь и неуверенно, грудная клетка сжималась в болезненных конвульсиях, каждый вдох давалься с трудом, каждое глотание заставляло его задыхаться, ощущая, как горит горло, как легкие отказываются выполнять свою функцию, как холод проникает в кости, а кожа пламенила в невозможном контрасте. Живот сжимался, тошнота ползла вверх, как ядовитая змея, обвивалась вокруг груди, сжимала их, заставляя его сворачиваться в себе, а руки, хотя и слабые, сжимали майку, пытаясь подавить боль, которая угрожала разорвать его изнутри. Но самое ужасное заключалось не в физической боли. Самое ужасное было то, что он не мог контролировать. Самое ужасное был шок. Шок, который не позволял думать. Шок, который заставлял чувствовать себя в ловушке, даже сейчас, даже здесь, даже вдали от опасности. Шок, который не давал прекратить дрожать, не давал прекратить корчиться, не давал дышать нормально, не давал остановить слёзы, которые наворачивались в глазах, катились по щекам, оставляя солёный след на коже, который было невозможно стереть. Слёзы, которые он не мог контролировать.       Хлипки разрывали грудную клетку, сдерживаемые, навязчивые, болезненные, а дыхание стало прерывистым, перекрывалось, превращаясь в тихое хрипение, которое он не осознавал, не мог остановить, не мог справиться с ним. А самое худшее было то, что чем больше Такемичи наблюдал, тем сильнее его душило отчаяние, тем больше разрывался изнутри, тем сильнее хотелось что-то сделать, но он не знал что. Потому что это было...Это было что-то другое... Потому что никогда раньше он не видел никого в таком состоянии. Потому что никогда не встречал омегу, которая была полностью разрушена, полностью истощена, полностью сломлена. И потому что, впервые в жизни, он не знал, как помочь. Потому что это была ситуация, в которую он не ожидал попасть. Такемичи чувствовал, как грудная клетка сжимается, лёгкие сжимаются под давлением паники, а всё его существо словно парализовалось от тяжести страха, который рос с каждой секундой, пока наблюдал за Майки, который уже терял контроль над своим телом. Дыхание омеги становилось всё быстрее, прерывистое и хаотичное, его грудная клетка поднималась с перебоями, руки неуклюже сжимались в одежде, а глаза, затуманенные болью и страхом, не могли сосредоточиться на чём-то конкретном. Это было не просто задыхание, не обычная усталость, это было нечто гораздо более страшное - гипервентиляция, паника полностью захватывала его разум, и если никто ничего не сделаеть, он мог бы впасть в ещё более опасное состояние. Что если гипервентиляция приведёт к панической атаке? Как он мог помочь, не усугубив ситуацию? Мозг Ханагаки отказывался найти решение, руки дрожали, сердце билось слишком быстро, а грудная клетка начинала сжиматься так же, как и у Майки. Но он должен был собраться, найти выход, потому что если поддастся панике, если позволит страху поглотить его, то тогда оба окажутся полностью потеряны. Он не мог вызвать скорую, знал, что если Майки испытает ещё больший стресс, если он заставит его столкнуться с незнакомыми людьми, даже если это будут именно беты, которые будут его касаться и ощущать его феромоны, это может привести к чему-то ещё худшему, к срыву, из которого они, возможно, уже не смогут выбраться. Пальцы всё ещё сжимали телефон, экран вспыхнул перед его глазами, но глаза отказывались фокусироваться, пока боролся с собственным дрожанием. Единственное, что ему удалось сделать, это открыть чат с господином Хоном и, дрожащими пальцами, набрать несколько коротких слов, прежде чем Майки заметит, прежде чем заподозрит, что он делает что-то, чего ему не позволено. «Нужна помощь. Омега в плохом состоянии. Всё заперто. Пожалуйста, не звоните в скорую, его состояние ухудшится. Не знаю, что делать. Он не хочет альф рядом. Не хочу усугубить его состояние. Сейчас гипервентиляция, не знаю, как его успокоить. Боюсь, что у него начнётся паническая атака.» Секунды, в которые он отправлял сообщение, растянулись до бесконечности, но он не мог просто сидеть и ждать ответа, не мог позволить Майки дрожать, свернувшись в себе, пока холод ещё сильнее ослаблял его тело. Тяжёлыми, но решительными движениями он встал, сделал несколько неуверенных шагов к вешалке, где лежало его куртка, взял ее и, не раздумывая, без слов и резких движений, осторожно накинул на плечи Майки, а затем сразу отошёл. Это было правильно? Он не знал. Но не мог оставить его замерзать. Он ждал реакции, и она не заставила себя ждать. Майки вздрогнул, его руки инстинктивно поднялись, как будто хотел снять чужую одежду, но в тот момент, когда почувствовал тепло, когда тяжесть ткани легла на его дрожащее тело, его мышцы, казалось, отказались подчиняться. Холод, который до этого пронзал его кости, начал ослабевать, но на его месте возникла другая волна истощения. Он попытался пошевелиться, но тошнота ударила живот с новой силой, голова пульсировала, легкие отказывались наполняться воздухом, а зрение стало мутным, как будто в любой момент он мог потерять сознание. Уже не мог следить за действиями Такемичи. Где-то в другом месте, далеко от этой комнаты, далеко от всего, господин Хон вел деловой, слегка серьезный разговор с хорошим другом, пока телефон в кармане не задрожал, заставив его остановиться посреди предложения и слегка нахмуриться. Он не был человеком, который игнорирует сообщения, всегда проверял их сразу, поэтому достал устройство, и его взгляд пробежал по тексту, но как только осознал, что читает, кровь застыла в жилах. Он поднял голову, кивнул своему другу, который сразу почувствовал изменение его выражения лица, прервал разговор резким «Мне нужно идти» и, не сказав больше ни слова, направился в сторону кафе, ускорив шаг. Пальцы начали быстро набирать ответ. «Не оставляй его одного в мыслях. Говори с ним, даже если не отвечает. Если он обезвожен, дай ему воду, но только когда немного успокоится. Держи его в тепле, но не навязывай свое присутствие. Будь рядом, но не трогай его. Не позволяй ему потерять сознание. Будь тихим, не повышай голос. Может быть, это будет менее эффективно, но постарайся заставить его дышать вместе с тобой - медленно.» Нажал «отправить» и ускорил шаг. Такемичи должен был удержать ситуацию до его прихода в кафе. Сообщение от господина Хона пришло мгновенно, заставив телефон в руках Такемичи вибрировать настойчивым, но приглушённым звоном, который прорвал напряжённую тишину в комнате. Но даже этот, казалось бы, незначительный звук заставил его вздрогнуть, так как сам он был в плену паники, борясь с учащённым дыханием, отчаянно пытаясь сохранить самообладание и не позволить страху полностью парализовать его. Однако, несмотря на все усилия мыслить логично, взгляд не мог оторваться от Майки, чья фигура, согнувшаяся и выглядящая такой хрупкой в этот момент, с каждой секундой казалась ещё более сжимающейся, оставляя в груди ощущение тяжести, бессилия и вины. Потому что что мог сделать он, если не знал, не ухудшит ли его присутствие ситуацию ещё больше? А он, тот, кто должен был быть сильным, кто должен был знать, как действовать стоял, застыв, беспомощный, поглощённый собственными сомнениями, которые разрывали его уверенность на мелкие, бесполезные кусочки. К счастью, его руководитель был достаточно ответственным и надёжным человеком, на которого Такемичи мог полагаться, потому что в этот момент у него был только его советы как ориентир в этом отчаянном море неуверенности. Поэтому, не теряя времени, он открыл телефон. Взгляд мгновенно остановился на сообщении, глаза быстро пробежали по строчкам, впитывая каждое слово с настойчивым вниманием, но в то же время с такой поспешностью, что даже не заметил, как начал прокусывать нижнюю губу, пока в сознании не начал пульсировать болезненно простой, но неизбежный вопрос, сможет ли он вообще помочь? Будет ли его присутствие хоть чем-то ценным, когда очевидно, что бесполезная альфа, как он, не является ничем иным, как помехой в такой ситуации? Потому что сколько бы плохо не было Майки, возможно, всё было бы хотя бы немного лучше, если бы рядом с ним был кто-то, кому он действительно мог бы доверять. Кто-то, кто не заставлял бы его чувствовать себя ещё более уязвимым, ещё более обнажённым и слабым, кто-то, кто не был бы просто потерянным и бесполезным чужаком в этом мире, который так отчаянно пытался найти своё место. Он даже не заметил, когда его дыхание стало тяжёлым, но не сбивчивым, не похожим на панический захват воздуха, а скорее как навязчивое, тихое бремя, которое вцепилось в грудь, сжимая её невидимыми оковами, которые не собирались отпускать. Потому что, как бы логичны ни были советы господина Хона, как бы полезными они ни казались на первый взгляд, в нём вновь проснулась та знакомая, но никогда до конца не исчезавшая неуверенность, заставляя мысли снова закружиться в порочном круге, в котором вопрос «Справлюсь ли я?» не покидал голову. И в конце этого лабиринта сомнений стоял только неизбежный, горький вывод. Он, альфа, который даже не был уверен, есть ли у него инстинкты, которые должны быть у всех, как у него. Снова он оказался на грани собственной неспособности быть полезным, нужным, быть чем-то большим, чем дрожащим, нерешительным присутствием в этой удушающей комнате. Но нет, он не мог позволить себе так думать, не мог поддаться этим мыслям, потому что в этот момент Майки нуждался в нём, а не в ещё одной бесполезной тени. Поэтому, стиснув зубы и заставив тело подчиниться своей воле, он прочитал сообщение ещё раз, вцепившись в инструкции, а затем, не теряя времени, убрал телефон в карман фартука и, собрав всю решимость, какую только мог выжать из этого разрывающего хаоса, поднял руки и с силой ударил себя по щекам. Нужно было прогнать любую каплю нерешительности, паники и страха. Теперь нужно было действовать, нужно было успокоить Майки, нужно было помочь ему, нужно было стать тем, кто покажет ему, что он не один, что есть кто-то рядом, что даже в этот момент, когда всё казалось безнадёжным, всегда будет кто-то, кто не откажется бороться за него. Пока Такемичи боролся с собственными мыслями, отчаянно пытаясь найти способ действовать, время словно растягивалось, и эти пять минут казались бесконечными, наполненными удушающим напряжением. Но Майки? Майки не мог сосредоточиться ни на чём, кроме разрывающей его паники. Присутствие альфы в комнате стало расплываться в сознании, потому что всё, что он ощущал в данный момент, была удушающая тяжесть в груди, не дающая нормально дышать. Дыхание было прерывистым, неровным, переходя от удушающей гипервентиляции к болезненным всхлипам, а слёзы продолжали катиться, заставляя его слушать свой разбитый голос, дрожащие рыдания, унижающие с каждой секундой всё сильнее. И если бы хотя бы он был дома, если бы хотя бы среди знакомых, которые знали бы, кто он на самом деле, которые понимали бы, что он никогда не выбрал бы сам попасть в такое состояние… но нет. Он не был дома. Он был в чужом месте, в компании совершенно незнакомого парня, который наблюдал за ним, который видел каждую его слабость, каждый рывок его обрывающегося дыхания, каждое подёргивание плеча, когда рыдания снова сотрясали его. А самое худшее? Этот парень был альфой. Альфой, которая могла делать вид, что она добрая, могла выглядеть слабой и безобидной, но в конце концов… всё равно была альфой. Эта мысль, это бессильное ощущение, что он не может контролировать себя, что не может остановить унижение, что не может сделать ничего, чтобы выбраться из собственного рушащегося мира, начало ещё больше удушать его. Паника перерастала в отчаяние, в отвращение к собственной слабости, в неконтролируемое желание положить конец всему этому, заставить сердце замедлить свой безумный ритм, заглушить беспокойное дыхание, вырваться из этого хаоса, который он не мог взять под контроль. И если единственный способ вернуть контроль, это боль… Его рука, хоть и дрожащая, поднялась. Было трудно её контролировать, как будто она не была частью его тела, но ему всё же удалось поднести её достаточно близко. Зубы впились между большим и указательным пальцами. Резко, безжалостно, не думая о последствиях, не опираясь на силу, сжимая так сильно, что аж почувствовал металлический привкус крови. Боль... Боль была реальной. Она возвращала его в тело, смещала фокус с удушающей паники, с унизительного состояния, с альфы, которая всё ещё оставалась где-то рядом. Дыхание осталось хаотичным, но теперь появились краткие паузы. Он все еще всхлипывал, а затем замолкал, губы разжимались на несколько секунд, когда пытался удержать воздух, а затем снова впивались зубы в плоть, заставляя сосредоточиться на болезненных пульсациях, а не на удушающем страхе. Всё, что он мог делать, это повторять этот порочный круг. Сжимать, отпускать, только когда боль становилась невыносимой, снова хватать, когда всхлипывания начинали доминировать. Это был единственный способ вернуть контроль. Однако его план был обречён на провал из-за действий одного человека. Его внезапные движения стали катализатором, из-за которого рука была мгновенно схвачена. Резкая, рефлекторная реакция. Чужая хватка, прикосновение к его коже, внезапное сжатие плеча, всё это заставило его тело напрячься, готовое к боли и защите. Глаза затрепетали, взгляд метнулся вверх, но в них не было ярости, не было того свирепого желания вернуть контроль, не позволить нарушить свои границы. Нет. В его глазах был страх и удивление, эмоции, которые Манджиро отчаянно не хотел показывать. Запястье было схвачено, и, ощущая чужую силу, не принадлежащую ему, челюсть напряглась ещё сильнее, зубы вонзились глубже в плоть. Боль всколыхнула его, металлический вкус крови растёкся по языку, но даже это не смогло заглушить паники. Дыхание сбивалось, всхлипы не прекращались, а дрожь в теле была настолько сильной, что каждый вдох ощущался, как нож, вонзающийся в лёгкие. Он снова оказался в ловушке. Снова, снова не он контролировал ситуацию. И что хуже всего, снова этот контроль был в руках альфы. — Не рани себя... Пожалуйста, — голос молодого альфы дрожал, в нём было искреннее беспокойство, но и страх. Его действия были инстинктивными, первобытными. Он не думал, когда рука резко потянулась вперёд, когда схватил Майки за запястье. Не думал, когда положил ладонь на его плечо, пытаясь успокоить. Он сделал это от страха. От ужаса, который охватил его, когда увидел, как Майки вонзил зубы в собственную плоть. — Я не хочу, чтобы ты усугубил свою ситуацию. Его взгляд был прикован к лицу Майки. Такемичи с трудом сглотнул, наблюдая за каждым движением омеги, за проявлениями боли, гнева, отвращения. Он дышал учащенно, тревожно, но когда осознал, что страх в глазах Майки был вызван именно им, его рука дрогнула. Такемичи понял, что его действия стали причиной этого страха, и от этого его хватка на запястье ослабла. Майки заметил, как его хватка ослабевает, почувствовал напряжение, неуверенность в прикосновении, и это заставило его чувствовать себя ещё более отвратительно. В этот момент, несмотря на свою сломленность, он ощущал, что контроль всё равно остаётся в руках альфы. Это был момент, когда именно альфа решал, что будет дальше. Пальцы Такемичи медленно ослабили хватку, и его рука скользнула по коже Майки, почти утешительно, перед тем как полностью отступить. Для Майки это прикосновение было особенно болезненным. В этой неожиданной мягкости он почувствовал ещё больше унижения. Альфа проявлял сострадание, которое он не хотел принимать. Именно эта нежность была самой жестокой частью происходящего, потому что она напоминала ему о его беспомощности. Снова альфа проявляет сострадание к беспомощной омеге. Такемичи чувствовал напряжение, сковавшее всё тело, ладони липли от пота, но не от страха перед Майки. Нет, дело было вовсе не в этом. Настоящий ужас рождался в осознании происходящего. Взгляд на мгновение замер в растерянности, затем рука медленно скользнула прочь с его плеча. Так осторожно, будто боялся напугать ещё сильнее. Даже это движение казалось навязчивым, неправильным. Но что он мог сделать? Как мог просто стоять и ничего не предпринимать? Перед глазами была картина, от которой сводило живот: стиснутые до боли зубы, дрожащая рука, сжатая, прокушенная, в крови. Майки сделал это сам. Боль, пронизывавшая напряжённые мышцы, отражалась в каждом его движении. Такемичи не знал, что делать, но не мог смотреть на это. Осторожно опустил вторую ладонь рядом, едва коснувшись пальцами его руки. Не чтобы удержать — чтобы показать, что он не один. После этого сел рядом, достаточно близко, чтобы не оставить его, но не настолько, чтобы загнать в угол. Сердце билось в бешеном ритме, грудь сдавило изнутри. Теперь, когда он видел всё так близко, собственный страх отступил, уступая место другому чувству, горячему, разъедающему яростному бешенству. Пальцы сжались в кулаки, дыхание сбилось. Взгляд метался по каждому движению: подрагивающие пальцы, бледные следы от зубов на коже, привкус крови, который, наверное, уже душил его. Такемичи опустил глаза, но не от страха. Нет, страху здесь не было места. Он просто не хотел, чтобы Майки увидел ненависть в его взгляде. Эти альфы… Эти грёбаные твари. Они не имели права называться этим словом. В голове всплывали их лица, надменные, самодовольные, уверенные, что им принадлежит весь мир. Это они сделали с Майки. Это они загнали его в угол, вынудили ломаться, довели до потери контроля. Они довели его до края, заставив прибегнуть к самоповреждению, потому что у него не осталось другого способа справиться с этим. Такемичи не сразу понял, когда его глаза наполнились слезами. Но руки дрожали не от слабости. От ярости. — Никакие они не альфы… — прошептал едва слышно, но каждое слово было пропитано яростью, наполнено такой злостью, что, окажись эти ублюдки перед ним сейчас, он бы не сдержался. Ударил бы. Пнул бы. Сделал бы всё, чтобы заставить их пожалеть. Даже если бы сам пострадал, даже если бы сломал кости, это не имело значения. Потому что нельзя позволять таким тварям, даже слово «твари» звучало для них слишком мягко, называть себя альфами. — Если то, что они сделали, делает их альфами… тогда я не хочу быть таким. Альфы не должны быть такими. Стиснул зубы, и в сознании промелькнули образы Аккуна, Чифую… всех, кого он любил больше всего. Если бы кто-то причинил им боль, если бы посмел сделать с ними то же, что эти подонки сделали с Майки… В теле тут же напряглась каждая мышца, сковав его в злобном, болезненном напряжении. Но он глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться, хотя бушующая внутри ярость отказывалась утихать. Медленно повернул голову и встретился взглядом с Майки. В его глазах уже не только пылал гнев. Там мелькало нечто другое. Беспокойство. Боль. Даже отчаяние. — Не делай этого, Майки… — голос звучал глухо, но твёрдо. — Не причиняй себе боль… Ты этого не заслуживаешь. Коснулся груди, будто пытаясь удержать сердце, не дать чувствам разорвать себя изнутри. Он не знал, что сказать, не знал, чем помочь, но в одном был уверен, что не уйдёт. Не оставит его. — Я не хочу заставлять тебя слушать меня. Не хочу говорить, что тебе делать, если ты этого не хочешь… Я просто хочу помочь. Обещаю, что не прикоснусь к тебе, если ты не позволишь. Не буду делать абсолютно ничего без твоего согласия. Просто… дыши со мной. - Сейчас голос звучал увереннее, оживлённее. В нём не было ни капли фальши, только искреннее желание помочь. Невыносимо было видеть Майки в таком состоянии. Видеть его, человека, который всегда казался непоколебимым, сломленного из-за каких-то нелюдей. — Эти твари, те, кто причинили тебе боль, не имеют права называться ни альфами, ни даже людьми. Но тебе не нужно ничего говорить. Просто слушай. Давай… давай вместе попробуем успокоить дыхание, хорошо? На его лице появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. Она не была попыткой притворства, не скрывала за собой намерений, которых нет. Это была тихая просьба. Просьба о том, чтобы Майки позволил себе принять помощь. Лёгкое прикосновение ещё оставалось, это едва заметный контакт, в котором не было ни капли давления. Просто тепло, которое давало понять, что рядом есть кто-то, кто не приказывает, не подчиняет, не требует. Майки это чувствовал. Такемичи просто сидел рядом. И дышал глубоко, ровно, осознанно. Просто вдох - выдох. Ритм был спокойным, предсказуемым. Он не знал, присоединится ли Майки, но это было неважно. Хотелось дать ему хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Да и самому следовало успокоиться, чтобы мыслить яснее, чтобы убедить его позволить помочь. Как минимум, нужно было осторожно переложить его на диван, чтобы тело могло полностью расслабиться. А потом, как только представится возможность, согреть его. Майки смотрел на него с неподдельным удивлением. Никогда прежде он даже представить не мог, что альфа, с которой даже не был знаком, может настолько яростно выступать против других альф… но при этом быть настолько потрясённой из-за одной омеги. Это было абсурдно. Это… не должно было быть правдой. Это должно было оказаться ложью, но… Но какая альфа стала бы совершать столько "излишних" движений, если её целью было лишь навредить или надругаться над телом омеги? Какая альфа, да и вообще кто-либо, мог бы так искренне расстроиться из-за незнакомого парня? Конечно, у всех поступков есть скрытые мотивы, и, возможно, у этой тоже, но… Адреналин уже отступил, осталась лишь удушающая, тяжелая усталость, которая всё сильнее накатывала с каждой секундой. Сил больше не было. Не было даже сил сопротивляться, доказывать что-то, держаться за собственные убеждения. Сейчас единственное желание, чтобы боль, наконец, утихла. И если для этого нужно было послушать слова этого мальчишки, если это поможет немного успокоить тело и даст хоть какой-то шанс выжить, то у него просто не оставалось другого выбора. Пальцы, наконец, разжались. Рука ослабла, потому что наконец стало ощутимо. Боль резала, колола, пульсировала в ранах, во всём теле, на губах снова чувствовался металлический привкус крови. Не хотелось чувствовать это больше. Рука ослабла, потому что не было смысла продолжать борьбу. Ослабла, потому что, как бы он ни отрицал, как бы ни отказывался признавать… Возможно, это был единственный способ, наконец, заставить боль замолчать. Ту боль, что разрывала не только тело, но и душу. Голова медленно опустилась обратно на мягкую поверхность дивана, веки дрожали от усталости, а пальцы продолжали едва заметно подрагивать, словно напоминая о неприятной, навязчивой боли, которая неотступно притягивала к себе всё внимание. Где-то на периферии сознания ощущалось тепло другой руки, осторожно касавшейся его собственной, но он не отдёрнул её, не сделал даже малейшего движения, просто не хотел смотреть. Не желал видеть ни кровь, ни следы зубов, ни того, что с ним случилось. Оставалось лишь слушать ровное, размеренное дыхание Такемичи, и, сам того не замечая, постепенно начинать подстраиваться под этот ритм. Глубокий вдох… иногда чуть более продолжительный выдох… и снова. Конечно, временами он всё ещё задерживал дыхание, но скорее из-за подступающих слёз, которые, к счастью, наконец-то начинали сходить на нет. Единственное желание в этот момент, чтобы дрожь прекратилась, боль исчезла, а всепоглощающая усталость наконец забрала его в себя целиком. Но даже когда веки наливались тяжестью, а взгляд терял чёткость из-за влажности в глазах и нарастающего изнеможения, тело всё равно оставалось напряжённым, словно ожидая худшего. Паника подстерегала где-то рядом, выжидая момента, чтобы захлестнуть с головой, как только он останется один на один с собственными мыслями. Но Ханагаки, сам того не осознавая, не позволил этому случиться. Его ровное, стабильное дыхание заполняло собой пространство, помогая не сорваться окончательно. Такемичи вдруг почувствовал, как его собственное сердце начинает успокаиваться, напряжение в груди понемногу спадает, и даже удивился, поймав себя на лёгкой, почти незаметной улыбке, когда пальцы непроизвольно сжались на ткани собственной одежды. — Это действительно работает, — выдохнул он тихо, почти с благоговейным изумлением, с каплей облегчения в голосе, потому что даже эти несколько минут покоя оказались достаточными, чтобы вернуть контроль над собой. А значит, теперь можно было сосредоточиться на Майки. Его взгляд осторожно поднялся, и в ту же секунду внутри что-то болезненно дёрнулось, когда увидел его руку, окровавленную и дрожащую, губы, запятнанные тёмными разводами крови. Захотелось коснуться, стереть её, сделать хоть что-то, чтобы он выглядел менее уязвимо, но страх спугнуть, заставить напрячься ещё больше, остановил прежде, чем пальцы успели дрогнуть. Поэтому он осмелился лишь на лёгкое, едва ощутимое прикосновение к его пальцам. Без нажима, без попытки заставить убрать руку, без какого-либо принуждения. Всё, что он мог сделать сейчас, это продолжать дышать ровно, намеренно удерживая прежний ритм, чтобы Майки смог сосредоточиться на нём. — Всё в порядке, — произнёс тихо, но отчётливо, подбирая слова так, чтобы Манжиро мог зацепиться за них, чтобы не утонуть окончательно. — Я обещал тебе, что не сделаю ничего без твоего разрешения. Мне действительно хочется, чтобы тебе стало легче. Последовала короткая пауза, во время которой он внимательно наблюдал за лицом собеседника, а затем добавил, теперь уже чуть мягче, теплее: — Господин Хон предусмотрителен. Я принесу воды, горло у тебя, наверное, пересохло. Здесь есть тёплые одеяла, я укрою тебя. Диван очень мягкий… я помогу тебе устроиться поудобнее. Голос оставался ровным, спокойным, но в то же время уверенным, потому что он знал — даже мелкие детали могли дать хоть каплю утешения. А если сейчас и было что-то важное, то именно это, хоть на мгновение облегчить чужую боль. Он воспользовался моментом, чтобы незаметно стереть слёзы с собственного лица, глубоко вдохнул, стараясь сохранять выдержку. Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда ощущалась как целая минута. Манжиро, даже если бы и хотел отрицать, всё равно невольно начал сосредотачиваться на ровном дыхании Такемичи, вслушивался в его голос, даже если сам не отвечал. Он не оставался в полном одиночестве со своими мыслями. Не тёр их снова и снова, загоняя себя в пучину самообвинений. В какой-то момент, к собственному удивлению, он заметил слезящиеся глаза Такемичи. Тело оставалось напряжённым, но постепенно начинало сдавать. Веки наливались тяжестью, почти смыкались, дыхание, ещё дрожащее мгновениями назад, теперь становилось ровнее. Судорожные всхлипы понемногу сходили на нет, а мелкая дрожь в руках уже была скорее от усталости и холода, чем от паники. Всё же мышцы оставались напряжёнными, забитыми от стресса, а неприятная пульсирующая боль в висках только усиливала общее истощение. Такемичи заметил перемену, незначительную, но достаточно важную. Несмело, почти неуверенно, он оставался на расстоянии, но тихо спросил, может ли помочь лечь удобнее. Одно только предположение об этом заставило живот неприятно сжаться, но в то же время… этот альфа с самого начала не сделал ничего, что могло бы показаться угрозой. И к тому же… в таком жалком состоянии, в каком он находился сейчас, даже самый похотливый, самый доминирующий альфа вряд ли бы вообще посмотрел на него, даже как на игрушку для утешения. Дал ему разрешения, не потому, что хотел, а потому, что боль была слишком изматывающей, чтобы сопротивляться. Почти неслышно приоткрыл губы, выдав слабый, едва различимый звук согласия, но взгляд так и не поднялся, не осмелился встретиться с глазами Такемичи. Он не мог смотреть на него. Не сейчас. Боль останется, как бы он ни лежал, какое бы положение ни принял, но сам факт того, что он уступил… он даже не мог представить, насколько это было важно для альфы. И не мог представить, что почувствует в следующие мгновения. Изможденный, с помутнённым сознанием, он всё же замечал каждое движение, каждый осторожный жест, каждое, даже самое лёгкое прикосновение. И даже в этой пелене усталости мысли его, размытые и хаотичные, ловили всё. Каждое движение, каждое неосторожное касание заставляло тело вздрагивать. И каждый раз за этим следовал тот самый тихий, но уверенный голос, звучавший рядом. Такемичи действовал неторопливо, с почти мучительным терпением. Его ладонь осторожно скользнула по плечу, продвигаясь сантиметр за сантиметром, замирая при малейшем вздрагивании, при каждом признаке дискомфорта. Он не спешил. Любое, даже самое лёгкое давление пальцев на спину, талию или ноги предшествовалось вопросом, просьбой о разрешении, едва заметным ожиданием ответа. Он останавливался при первом же намёке на боль. Даже спросил, можно ли приложить чуть больше силы, чтобы помочь. Это были мелкие жесты, раздражающе осторожные, и… и всё же в них не было ни капли принуждения. Майки не чувствовал себя сломленным, не тонул в беспомощности. Напротив… ему казалось, что, возможно… ничего страшного не случится. Им обоим было трудно. Каждое движение, каждый поворот вызывал судорожные спазмы, особенно в пояснице и ногах. Но в конце концов они справились. Или почти. Такемичи не позволил ему лечь на живот. Знал, что так дышать будет сложнее, так ему будеть сложно отдохнуть. И снова, с тем же терпением, с той же щепетильной внимательностью, с неуверенно заданными вопросами, осторожными касаниями сумел уложить его на спину. Действия были медленными, до изнурения медленными. Но вот, наконец, оказался на диване, с головой, покоящейся на маленькой подушке, которую Такемичи бережно подложил под него, стараясь обеспечить хоть немного комфорта. Только тогда, после всех этих напряжённых усилий, Такемичи отступил назад, глубоко вздохнув. Нервный. Измождённый. Но вместе с тем… немного облегчённый. Возможно, он не мог сделать слишком много, но хотя бы это… хотя бы с этим справился. Тело Майки медленно начинало расслабляться, дыхание постепенно выравнивалось, хотя головная боль и неприятные спазмы не исчезли полностью. Холод, цепляющийся за пальцы рук и ног, не спешил отступать, но больше всего ощущалась какая-то пустота… словно чего-то не хватало, что-то ускользало, не давая почувствовать себя в безопасности. Такемичи, позволив себе на мгновение выдохнуть, бегло оглядел комнату, и взгляд зацепился за куртку, бесформенно свалившуюся на пол. Тихо вздохнув, подумал, что мог бы поднять её, вернуть на место, заодно выйти за аптечкой, пледом… и водой, ведь, скорее всего, Майки был обезвожен. Сделав несколько шагов, он наклонился, поднял одежду, но в тот момент, когда пальцы сомкнулись на мягкой ткани, внутри что-то дрогнуло. Только теперь до него дошло, что Майки, вероятно, ощущал его феромоны, пусть даже едва-едва. Эта мысль на секунду заставила напрячься, но уже в следующее мгновение негромко выдохнул и едва заметно усмехнулся себе. Глупости. Эти феромоны уже давно ничего не значили. Ни для него, ни для кого-то ещё. Он уже собрался повернуться к Майки, стараясь не подходить слишком близко, чтобы не выглядеть навязчивым, и осторожно заговорил: — Я скоро вернусь. Просто уберу куртку, принесу аптечку, плед и воду. Тебе нужно попить хоть немного… А потом останусь здесь столько, сколько тебе будет нужно. Майки не ответил сразу. Казалось, он был на грани полного истощения, но, когда его взгляд зацепился за куртку. Ту самую куртку, пропитанную его запахом, чем-то едва уловимым, что заставляло чувствовать себя не таким одиноким, а голос, слабый и почти неразличимый, сорвался с его губ: — Куртку… оставь мне. Голос его был тихим, но в нём звучало нечто настолько хрупкое, что Такемичи инстинктивно сжал пальцы на ткани. В выражении лица появилась мягкость, словно именно в этот момент он наконец понял, чего на самом деле не хватало Майки. Это действительно его удивило. Взгляд дрогнул, опустился вниз, но он ничего не сказал. Просто без лишних слов выполнил просьбу, осторожно укутывая омегу в куртку с той самой бережной заботой, с какой человек защищает что-то бесконечно ценное. Он уже собирался отстраниться, дать ему немного пространства, но в этот короткий миг, в едва уловимом движении его губ, когда Майки неосознанно притянул куртку ближе к себе, а затем неуверенно, почти колеблясь коснулся его руки кончиками пальцев… что-то внутри дрогнуло. Сердце сбилось с ритма, грудь сжалось от странного, сладкого напряжения, когда увидел, как Манджиро несознательно прижал ткань к губам, словно пытаясь найти в ней тепло или забытый запах, который сам Такемичи не мог до конца понять. Но вовсе не это заставило задержать дыхание. Это было то почти невидимое прикосновение, осторожное, едва заметное движение пальцев Майки, легко коснувшихся его руки. Легко, почти мимолётно, но достаточно, чтобы ощутить его тепло. Взгляд снова опустился вниз, веки на мгновение прикрылись, а затем… раздалась эта тихая просьба. Голос Майки едва слышный, наполненный чем-то столь хрупким, будто он боялся, что слова растворятся в тишине. — Быстро возвращайся. Не оставляй меня одного. Эти слова… В них была такая нежность, что, казалось, они проникли в самые глубины души, в самые уязвимые её уголки. Тело Такемичи напряглось незначительно, едва заметно. Но дело было не в Майки. Не в его мягком голосе, не в этом лёгком прикосновении, не в простом человеческом желании быть рядом с кем-то. Нет. Всё дело было в другом. В том, что вдруг всплыло в памяти гнилое, липкое, пропитанное злобой. Голоса. Резкие, давящие, полные яда и угроз. Два альфы. Грубые, отвратительные создания, которые искренне полагали, что имеют право касаться, унижать, ломать омег так, как им вздумается. Пальцы сами собой сжались в кулак, прикусывая нижнюю губу, радуясь, что Майки этого не видел. Но что-то в нём вдруг расслабилось, когда снова посмотрел на него. Мягко, неторопливо, словно хотел запомнить каждую деталь, каждую линию его лица. Просто достаточно, чтобы голубые глаза сфокусировались на нём. Его лицо. Манджиро выглядел таким... хрупким. Усталые глаза были наполовину прикрыты, а легкий румянец на щеках, вызванный жаром, придавал его облику некую уязвимость, делая его более человечным, без той суровости, к которой все давно привыкли. Сухие губы, чуть взъерошенные пряди, частично скрывающие лицо... Всё это заставляло Такемичи чувствовать себя так, словно смотрит на нечто бесконечно прекрасное, но в то же время бесконечно печальное. Хотелось прикоснуться. Хотелось показать, что он здесь, что не оставит, что готов сделать всё, лишь бы защитить. Но страх сковывал движения. И дело было не только в том, что у Такемичи уже была девушка. Не только в том, что существовал риск, что кто-то из них почувствует ложные эмоции не дружеские, а те самые, любовные, потому что они альфа и омега. Не только в том, что мысль о запретности засела глубоко внутри, пуская корни в сомнения. Всё было сложнее. Он не хотел, чтобы Майки почувствовал себя осквернённым. Не хотел увидеть в этих глазах гордость, смешанную с ранимым недоверием. Не хотел, чтобы он, да и любая омега, хоть на мгновение усомнился в своём праве на свободу выбора. Но разве Майки вообще обратил бы на него внимание? Это был всего лишь мимолётный момент тепла, едва уловимый миг, в который границы между ними становились размытыми. Они даже не были так уж близки. Не было причины бояться. – Я скоро вернусь. Обещаю. Я не оставлю тебя одного. Голос звучал тихо, но в нём чувствовалось что-то, что Такемичи сам не мог до конца осознать, может, забота, а может, нечто большее. И в этот раз он позволил себе то, чего даже не успел заметить, осторожно накрыл ладонь Майки своей. Это не было случайным, мимолётным жестом. В этом было что-то большее. Нежность. Медленность. Прикосновение длилось ровно столько, чтобы оставить след. Глаза немного опустились, а на губах появилась слабая, едва заметная улыбка была тёплая, мягкая, почти печальная. Неважно, что Майки не видел. Это не имело значения. В тот же миг Такемичи ощутил, как напряжение под его ладонью слегка ослабло. Не сразу, а постепенно, будто этот короткий контакт оказался достаточным, чтобы снять хотя бы часть того груза, что давил на плечи. Задержался на секунду-две, словно колебался, словно не хотел разрывать этот хрупкий момент. Но в конце концов медленно убрал руку, осторожно, с той же мягкостью, с которой ранее коснулся, стараясь не разрушить наконец обретённое спокойствие. Затем поднялся, снова замер на секунду-другую, наблюдая за расслабленным лицом молодого, уставшего омеги, прежде чем бесшумно покинуть комнату. Тяжесть, давящая на плечи, становилась невыносимой, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, а в груди нарастала странная, удушающая смесь гнева, тревоги и чего-то более глубокого, почти неуловимого. Все мысли захватил образ Майки — тонкая, хрупкая фигура, безвольно раскинувшаяся на диване, розоватый оттенок кожи, полуоткрытые губы, словно сражающиеся за каждую глотку воздуха. Никогда прежде он не видел никого в таком состоянии, не просто омегу, не просто альфу, а человека, чьи страдания были почти осязаемы. Гнев вспыхнул с новой силой, когда в сознании всплыло изображение тех двоих альф. Грубые, самодовольные, пропитанные этим отвратительным чувством превосходства, от которого внутри все сжималось от отвращения. Прикусив нижнюю губу, он попытался стереть их образы из памяти, слегка качнув головой. Взгляд метнулся в сторону комнаты, дивана, Майки. Всего мгновения хватило, чтобы вновь впитать этот образ, мягкость черт, хрупкость, кажущуюся почти нереальной. Хотелось вычеркнуть из головы отвратительные лица, заменить их чем-то тёплым, чем-то светлым. Несколько секунд он просто стоял, затем глубоко вдохнул и зашагал вперёд. Быстро направился в основную часть заведения, твёрдо решив сперва взять воды, а затем проверить, не отправил ли господин Хон новые сообщения. Но, возможно, это было излишним, потому что, едва переступив порог в просторное помещение, он ощутил знакомый, пусть и слабый, запах его феромонов. Остановился как вкопанный. Глаза сразу же скользнули по помещению, пока наконец не остановились на фигуре господина Хона, сидящего за ближайшим столом, со скрещёнными на груди руками и взглядом, устремлённым прямо к входу для сотрудников. Туда, откуда только что вышел Такемичи. Сердце на мгновение замерло, а затем пронзила другая, ещё более пугающая мысль, закрыл ли он всё как следует? Одна лишь идея о том, что мог оставить хоть что-то открытым, прокатилась по телу новой волной паники. Ноги на мгновение ослабели, перед глазами вспыхнули ужасные образы тех двух альф, ворвавшихся сюда, совершивших нечто… Открыл рот, собираясь спросить, но тут же передумал. Покачал головой, провёл рукой по лицу и судорожно выдохнул. Разумеется. У господина Хона был ключ. Это место принадлежало ему. Такемичи осторожно сделал несколько шагов вперёд, инстинктивно прижимая ладонь к груди, словно пытаясь унять бешеный ритм сердца. Поднял взгляд на господина Хона — в его глазах застыла усталость, даже лёгкая мольба, но вместе с тем и что-то ещё, неуловимое, пока не поддающееся определению. — Всё в порядке. — Голос господина Хона прозвучал ровно и твёрдо, не оставляя Ханагаки ни малейшего шанса заговорить первым. В его взгляде читалась забота, а чтобы окончательно его успокоить, он протянул руку и мягко похлопал по плечу. — Ты хорошо справился. — В голосе появилась теплинка, когда он мельком глянул в сторону коридора, а затем снова сосредоточился на своём собеседнике. Даже чуть улыбнулся. Сдержанно, но искренне, стараясь разрядить напряжение. — Я не осмелился подойти ближе. Не хотел усугублять ситуацию. Вошёл тихо, заглянул в комнату отдыха. Увидел, что ты справляешься, и решил не вмешиваться. Я не знал, как он отреагирует, если появится ещё кто-то. Я, конечно, Гамма, но я уже в возрасте, а люди вроде Майки… они не любят показывать свою слабость. Атмосфера могла стать для него невыносимой. На мгновение он замолчал, будто обдумывая собственные слова, затем его взгляд чуть потеплел, но в нём всё же промелькнуло нечто печальное, почти обречённое. Он медленно выдохнул, склоняя голову, а затем, словно приняв окончательное решение, тихо добавил: — Принеси ему воды и останься рядом. Укутай его. Я знаком с его старшим братом, уже связался с ним. Попросил, чтобы, когда они придут, не поднимали шум и не врывались резко. Но сейчас… сейчас он нуждается в тебе. Такемичи почувствовал, как что-то внутри него немного расслабилось, но вместе с этим тревога только усилилась. Совсем скоро ему предстояло встретиться со старшим братом Майки... Возможно, стоило задать ещё несколько вопросов, но усталость, смешанная с непреодолимым желанием помочь, полностью захватила его. Всё остальное казалось незначительным. Сам тот факт, что господин Хон находился здесь, придавал ощущение стабильности, безопасности. Он был не один. Пальцы бессознательно сжали ткань рубашки, словно стараясь вернуть себя к реальности, а затем, с благодарностью склонив голову в поклоне, развернулся и устремился в сторону комнаты, не теряя больше ни секунды. Господин Хон проводил его взглядом и, когда дверь закрылась, едва слышно вздохнул. Ханагаки... осознавал он это или нет, но вся комната, где находился Манжиро, уже была наполнена его мягкими, почти утешающими феромонами. Но сейчас было не время думать об этом. Такемичи не задерживался. Он быстро взял бутылку воды комнатной температуры, взяль и соломинку, чтобы Майки не пришлось поднимать голову, а затем бесшумно вернулся обратно. Осторожно подошёл к шкафу, расположенному позади дивана, и открыл его. Среди аптечки и прочих мелочей лежало небольшое, но плотное одеяло. Господин Хон всегда хранил подобные на первый взгляд «ненужные» вещи в кафе… потому что они могли пригодиться в самый неожиданный момент. Как сейчас. Шаги Такемичи были тихими, почти неслышимыми, когда он осторожно двигался вперёд, наблюдая за лежащей на диване фигурой. Майки по-прежнему не шевелился, вытянувшись на спине. Его тело подрагивало от спазмов, холод особенно бил по ногам, но сил пошевелиться у него не осталось, словно само его существо отказывалось бороться со слабостью. Не произнёс ни слова. Просто на мгновение задержался за диваном, наблюдая, как брошенная поверх него куртка всё ещё сохраняла тепло. Было в этом что-то странное. В воздухе витало спокойствие, несмотря на то, что состояние Майки было далеко от хорошего. Такемичи медленно вдохнул, обошёл диван, но не стал садиться рядом. Не хотел выглядеть навязчивым, не желал нарушать личное пространство. Осторожно поднял руку, подхватил одеяло, которое сбилось в сторону, и аккуратным движением расправил его, накрывая тело, заботясь о том, чтобы оно полностью согревало. Затем сел на пол неподалёку, не навязывая своего присутствия. В какой-то момент Майки слегка приоткрыл глаза. Не полностью, будто просто хотел убедиться, где находится, один ли он, изменилось ли что-то. Такемичи затаил дыхание, стараясь не разрушить этот хрупкий миг осознания. Лёгкий вздох сорвался с губ Майки, но он не выказал ни удивления, ни сопротивления. Напротив, тепло, казалось, было принято им без раздумий. Через мгновение его незапачканная кровью рука рефлекторно сжала куртку, всё ещё лежавшую на нём, пальцы слабо сжались в ткани, подтягивая воротник ближе к губам. Ханагаки замер, наблюдая за этим непроизвольным жестом. В этом было что-то одновременно трогательное и странно интимное. Глаза его дрогнули, а по лицу разлилось тепло, мгновенно выдавая себя лёгким румянцем на щеках. Казалось, Майки… вдыхал запах его одежды. Сердце пропустило удар. Он не мог объяснить, почему именно эта мысль заставила его так смутиться, но в ней было что-то слишком личное. Тем не менее, ничего не сказал. Просто глубоко вдохнул, чтобы прийти в себя, и тихо произнёс: — Если тебе стало лучше, можешь попробовать выпить немного воды. Майки не ответил сразу, но спустя несколько секунд едва заметно кивнул, а пересохшее горло выдало приглушённый, слабый кашель, который он почти автоматически прикрыл рукой. Точнее, краем куртки. Такемичи снова заметил тонкую полоску крови на его губах, а во взгляде промелькнуло нечто мягкое, когда скользнул глазами к его руке. Той, что была ранена. Отпечатки зубов всё ещё ясно просматривались на коже. Охваченный чувством вины, альфа чуть дрогнул, взгляд его метнулся к столику рядом с диваном, где стояла почти допитая бутылка воды. Внутреннее решение было мгновенным, слегка поднялся, взял бутылку вместе с маленьким чистым платком, затем вернулся, вновь занимая прежнее место на полу. Открыл бутылку, намочил ткань, после чего поднял глаза, будто выжидая молчаливого согласия. Майки ничего не сказал, но когда Такемичи осторожно отодвинул край куртки, чтобы вытереть его губы, сопротивления не последовало. Такемичи чувствовал, как его руки едва заметно дрожат, пока осторожно прикасался краем ткани к тонкой коже, стирая кровь, стараясь не причинить боли. Это было… чем-то новым. Никогда раньше он не делал ничего подобного. Никогда не проявлял такой заботы. Даже не знал, что именно заставляло его быть таким осторожным. Вина, сочувствие или что-то другое, что уходило гораздо глубже. А лицо его горело. — Готово, — прошептал он, голос прозвучал почти неслышно, но Майки, очевидно, услышал, потому что веки слабо дрогнули. Такемичи отложил полотенце в сторону, взял новую бутылку с водой, вставил в неё трубочку, а затем осторожно придвинул ближе. Но побоялся, что тот может поперхнуться, и поэтому, не раздумывая, аккуратно провёл ладонь под его головой, чуть приподнимая её. И всё же, несмотря на свою решимость, вдруг почувствовал неловкость, осознавая, насколько самовольно действует. Не хотел делать ничего без разрешения. Однако на этот раз Майки не сопротивлялся. Только полное истощение могло заставить кого-то вроде него так безропотно принять помощь. Или… возможно, он просто дошёл до той черты, где больше не оставалось сил отталкивать то, что ему предлагали. Губы едва заметно коснулись трубочки, а альфа ощутил, как сердце его забилось быстрее. Всё это казалось таким странным. Таким непривычным. Он не шевелился, даже отвернулся, чтобы не смотреть, чтобы не поставить его в неловкое положение. Хотя, по правде говоря, смущался только он. Майки был слишком измождён, чтобы волноваться о таких вещах. Если действия Такемичи позволяли его телу, его душе хотя бы немного расслабиться, значит, он мог это принять. Прохладная вода коснулась губ, медленно стекая вниз по пересохшему горлу, смешиваясь с сухостью, которая ещё недавно жгла изнутри. Слабый глоток, почти неощутимый, но он принёс облегчение. Простая вода никогда раньше не казалась такой спасительной, но сейчас, в эту ночь, когда всё вокруг будто давило на него, даже самая малая капля казалась избавлением. Глаза Майки оставались полуоткрытыми, едва различая тусклый свет в комнате, пока Такемичи всё ещё держал бутылку. В воздухе повисла тишина, глубокая, отчётливая, наполненная чем-то неуловимо важным. Спустя несколько секунд Майки едва заметно качнул головой, давая понять, что больше не хочет. Такемичи тут же убрал бутылку, аккуратно отставляя её в сторону, и снова занял прежнюю позу, будто ничего не произошло. Но стоило только взглянуть на него вновь лицо, покрасневшее от жара и усталости, влажные пряди волос, прилипшие к лбу и вискам как внутри что-то сжалось. Желание хоть чем-то облегчить его состояние, пусть даже самую малость, пересилило всё остальное. Он вновь смочил маленькое полотенце, и, стараясь говорить как можно мягче, прошептал: — Я тебя немного протру... чтобы тебе стало легче. Не ждал ответа, не надеялся на какую-либо реакцию. Осторожно прикоснулся влажной тканью к разгорячённой коже, чувствуя, как Майки еле заметно вздрогнул. Будто на миг напрягся, но тут же расслабился, прикрыв веки. Никакого сопротивления. Лишь лёгкий поворот головы в сторону, словно хотел не мешать, не перечить. Полотенце мягко скользило по лбу, вискам, щекам, впитывая жар, который, кажется, постепенно начинал спадать. Тёплое дыхание касалось пальцев, и на несколько мгновений время будто остановилось. Такемичи сосредоточился только на движениях, на самом ощущении. Пусть он не может изменить ничего большего, но хотя бы это в его силах. Когда закончил, чуть отстранился и тихо спросил: — Тебе полегчало? Ответ прозвучал приглушённо, но достаточно ясно, чтобы на губах мелькнула едва заметная улыбка. Пусть всего на секунду, но Такемичи ощутил себя полезным. Почувствовал, что его присутствие не напрасно, что правильно остался здесь. Но в тот же миг взгляд сам по себе скользнул вниз к его руке. Веки Майки дрогнули, а тело словно чуть напряглось. Такемичи прикусил губу, когда в памяти всплыл тот момент как он вцепился зубами в собственную плоть, как крепко сжал, пока алая капля не скатилась по коже. И ни единого звука, ни единого колебания, словно это было чем-то обыденным. Так не должно быть. Не говоря ни слова, он потянулся к аптечке, принесённой вместе с одеялом, быстро открыл её, стараясь не выдать нахлынувшего беспокойства. В этот момент уловил едва заметное движение. Майки сжал пальцы, притягивая куртку ближе к лицу, будто желая спрятаться. Он отвернул голову к спинке дивана, закрыв глаза, но даже если ничего не говорил... тело выдавало все. Каждый осторожный жест, каждое прикосновение отзывалось дрожью. Ханагаки не хотел ничего форсировать. Поэтому, собрав самый мягкий и осторожный тон, на который был способен, он прошептал: — Я позабочусь о твоей руке… Буду осторожен. Не услышал слов в ответ, но заметил, как Майки слегка прикусил губы. Этого было достаточно. Его пальцы осторожно коснулись кожи, ощущая её тепло, ощущая напряжение, скапливающееся в теле омеги с каждым последующим движением. Рана была уродливой. Синяки вокруг, следы от зубов, разорванная кожа, из которой всё ещё сочилась кровь. Больно было даже просто смотреть. Даже не мог себе представить, каково это, чувствовать такую боль. Боль, которую ты сам себе нанёс осознанно и без колебаний. Осторожно нанёс на рану холодный гель, надеясь хоть немного облегчить боль, но тут же заметил, как Майки невольно вздрогнул. — Знаю, прости… — тихо выдохнул он, на мгновение замирая. Но если остановится сейчас, всё будет напрасно. Собрав волю в кулак, он продолжил, стараясь быть как можно нежнее. Пальцы двигались медленно, методично, пока он аккуратно накладывал стерильную повязку, плотно, но не слишком туго, чтобы остановить кровотечение. Майки вздрогнул ещё раз, но на этот раз промолчал. Он просто остался таким тихим, неподвижным, с глубоким вдохом, который будто хотел сделать незаметным. Такемичи немного помедлил, затем мягко произнёс: — Всё в порядке. Я перевяжу твою руку, а потом останусь здесь, пока ты не уснёшь. Он не знал, имели ли его слова какое-то значение для него в этот момент, но и не ждал ответа. Просто хотел дать ему хоть что-то, даже если это всего лишь уверенность в том, что он не один. Закончив последний узел на повязке, осторожно коснулся её, проверяя, всё ли в порядке. Взгляд скользнул к лицу Майки, который не шевельнулся, его дыхание было ровным, глубоким, а ресницы слегка дрожали, словно всё ещё колебался между сном и бодрствованием. И тогда в Такемичи что-то дрогнуло. Но не вина и не та тяжесть, что иногда сковывала его грудь. Нет, на этот раз это было нечто другое, что-то тёплое, мягкое, проникающее прямо в сердце и наполняющее его спокойствием. Это была забота, искреннее желание подарить своё тепло, обернуть его нежностью и защитой, просто остаться рядом, не позволяя ему чувствовать себя одиноким. Он хотел быть здесь. Хотел быть частью того, что дарило ему чувство защищённости. Не хотел отпускать его руку, которая так крепко сжимала его. Хотел остаться вот так навсегда. — Эти феромоны… это твои, да? — вдруг раздался в тишине тихий, усталый голос Манжиро. Такемичи вздрогнул от неожиданности, не ожидая, что тот заговорит. Медленно повернул голову, встретившись с его взглядом, и на мгновение застыл, увидев, сколько усталости отражается в этих глазах. Там не было ни раздражения, ни отвращения. Только тяжесть дня и уставшее сердце, которое искало покоя. Вопрос, заданный с легким, почти неосознанным любопытством, снова вспыхнул напряжением в Такамичи. Он быстро поднял руки, выпуская ладонь Майки, и покраснел, но больше от смущения, чем от чего-либо еще. Даже не осознал, что распространил свои феромоны, что, возможно, атмосфера в комнате стала более насыщенной, чем обычно. Раздражение и тревога накрыли его внезапно, он попытался извиниться, а слова были наполнены нервозностью. — П...Прости!.. — прошептал он, ощущая, как стыд разрастается с каждой секундой. Лицо порозовело от смущения, он никак не мог принять тот факт, что не почувствовал, как его феромоны вырвались так непроизвольно. — Я не хотел… Это случилось случайно... — Всё в порядке, — тихо перебил его Майки, с каждым словом усиливая то странное чувство покоя, которое исходило от него. Голос был слабым, но в нем было что-то успокаивающее, нечто, заставляющее Такамичи чувствовать себя лучше, даже в момент неуверенности. — Они… приятные… милые… Мне нравятся. И в этот момент сердце буквально замерло. Глаза слегка расширились, в них сверкнул отблеск удивления, смешанного со множеством чувств, которые было трудно выразить. Улыбка, мелькнувшая на губах Майки, хоть и крошечная, но осветила всю комнату, словно вспыхнувший свет. Это было не просто улыбка, это был знак принятия, нечто, что могло значить куда больше, чем любые слова. Феромоны… нравятся? Да, он не ожидал услышать это. Они были недостаточно сильными, чтобы уловить их без усилий. Такемичи знал, что его феромоны обладали легкими ванильными нотками и слабым оттенком апельсина, но не был уверен, что Майки вообще сможет уловить такие тонкие нюансы. В кафе, где воздух был наполнен запахами выпечки и ароматизаторов, подобные нотки легко могли раствориться в общем фоне. Но Майки… почувствовал. Ему понравилось? По-настоящему? В этот момент каждая частица его существа заполнилась теплом. Он ощущал странную легкость, словно груз сомнений и тревог, с которыми он жил, вдруг растворился в пространстве между ними. — Ты останешься со мной, правда? — голос Манджиро был слабым и уставшим, но в нём звучало искреннее желание услышать ответ. Он с трудом поднимал взгляд, словно каждое движение отнимало последние силы. Но когда получил утвердительный ответ, следующее сказанное им предложение проникло в самое сердце Такемичи, всколыхнув и без того притупленный вихрь эмоций. — Ты... ляжешь рядом? Я хочу... хочу продолжать чувствовать твои феромоны. Эти слова Майки потрясли его до глубины души. В голосе слышалась боль, почти осязаемая, а искреннее желание быть защищённым, словно пронизывало само пространство комнаты. Такемичи замер, поглощённый внутренней дилеммой. Взгляд смягчился, но ответа не последовало сразу. Он лишь опустил глаза, а на лице появилась едва заметная улыбка, маленькая, печальная. В этот момент он был благодарен, что никто не может увидеть его лицо, потому что сердце разрывалось между стремлением помочь и осознанием последствий этого решения. — Это только ухудшит твоё состояние, — прошептал Такемичи, осознавая вес собственных слов. Голос звучал мягко, словно каждое слово тщательно взвешивалось, а вся его сущность излучала не только заботу, но и болезненное осознание собственных границ. — Ты слишком устал. Я останусь рядом, но не лягу на диван и не обниму тебя. Это будет небезопасно для нас обоих. Он продолжал слегка улыбаться, но эта улыбка казалась натянутой, нежной, но печальной, словно пытался скрыть тяжесть, давящую изнутри. Сейчас ему нужно было держать чувства под контролем, избегать эмоций, которые могли сделать его уязвимым. Он не мог позволить этим коротким моментам близости стать чем-то большим, чем просто иллюзией. Беспокойство наполняло его не только из-за Майки, но и из-за того, что могло случиться, если он позволит себе расслабиться. Когда Майки едва заметно вздрогнул, уловив отказ, проскользнувший в словах Такемичи, что-то болезненно сжалось внутри него. Но он не дал этим чувствам выйти наружу. В их обществе это было неоспоримым фактом. Омеги становились особенно уязвимыми в такие моменты слабости. Они искали безопасности, и то, что могло показаться обычным жестом дружеской поддержки, легко превращалось в нечто большее. Это была одна из печальных реалий их мира - эмоциональная привязанность, вызванная потребностью в защите, зачастую казалась чем-то куда более глубоким, чем была на самом деле. Омегам, особенно в такие моменты, жизненно важно не позволять себе поддаваться на манипуляции. Он понимал, что Майки просто искал защиты, хотел ощутить покой, который мог бы получить, если бы оказался в объятиях кого-то по-настоящему близкого — будь то семья или избранник. Но та близость, которая сейчас возникала между ними, не была истинной. Это не была любовь, не было привязанности, а лишь следствие инстинктивного стремления выжить. Именно поэтому он должен был быть осторожным. Не позволить, чтобы сердце Майки наполнилось ложными надеждами. Дать ему тепло и чувство безопасности, но не прижимать его к себе, не позволять, чтобы в его сознании эта ситуация вышла из-под контроля. Так они оба останутся в безопасности. Не будет обманчивых надежд. Не возникнет ложной симпатии, которая появилась бы только из-за эмоционального истощения. Поэтому Такемичи глубоко вдохнул, собирая все свои мысли воедино, а затем, с легкой тяжестью в голосе, но и с какой-то скрытой нежностью, наконец сказал: — Я знаю, как тебе станет легче... — проговорил тихо, нежно, хотя груз собственных размышлений все еще давил. Взгляд оставался спокойным, но внутри бушевала буря эмоций, скрытых глубоко в душе. Диван, на котором лежал Майки, был достаточно низким, чтобы можно было приблизиться, не нарушая ощущения уюта. Двигаясь осторожно, он плавно расположился так, чтобы его голова оказалась чуть позади, создавая между ними естественную близость. Ладонь, словно ища опору, скользнула под подушку. Не только для того, чтобы сделать удобнее ему, но и чтобы самому почувствовать хоть каплю спокойствия в этом нежном, неосознанно созданном моменте. Пальцы аккуратно обхватили перевязанную руку, ощущая её хрупкость, а затем бережно перенесли ближе к груди омеге, позволяя ей отдохнуть там, где тепло. Это движение было настолько мягким, настолько осторожным, что в нём сквозило молчаливое утешение. Майки вздрогнул, неожиданность близости заставила его на мгновение замереть, но отстраняться не стал. Именно в этот момент, когда сознание цеплялось за тепло и ощущение защищённости, воздух вокруг наполнился слабым ароматом ванили и свежего апельсина. Сладким, успокаивающим, таким ненавязчиво нежным. Щёки невольно порозовели, от усталости, от смущения, но, несмотря на это, охватывающее чувство безопасности постепенно заглушило тревогу. И поэтому, не задумываясь, он спрятал лицо между плечом и шеей Такемичи, ощущая, как вместе с этим движением исчезает всякое напряжение, как с каждым вдохом уходит остаточная тревога. Почти незаметно для себя самого Майки начинал расслабляться, позволяя этой тихой, невидимой "обнимке" убаюкивать его. Такемичи оставался рядом, его голова легко касалась чужой, но полной преграды между ними не было. Однако в этом не было и необходимости. Достаточно было самой близости, одного молчаливого присутствия, чтобы показать, в этот момент он не один, нечего бояться. Не требовались ни слова, ни обещания, ни расспросы. Только эта тишина, только это безмолвное ощущение надёжности, которое он дарил, не требуя ничего взамен. И, наверное, впервые за долгое время даже он сам мог позволить себе закрыть глаза, отпустить напряжение, позволить телу немного отдохнуть в этой едва уловимой, но такой тёплой, спокойной гармонии. Сейчас всё было хорошо. Сейчас Майки мог позволить себе заснуть, наконец ощущая тепло и защиту.