«Я... не убивал...»

<...>       — Да что он тут навертел! — с досадой прокричала старуха и пошевелилась в его сторону.       Ни одного мига нельзя было терять более. Сунув руку под пальто, Раскольников дотронулся пальцами до древесины топора, повисшего на петле.       «Петля, — подумалось вдруг ему, — отчего же я повязал её именно теперь, на скорую руку, перед самым выходом? Боялся я что ли, что её кто-нибудь обнаружит... Да ведь я точно сплю ещё. Как я её повязал? Может быть, нитки торчат, всё видно? Может, и топор сквозь ткань выглядывает?..»       Обхватив ослабшей ладонью рукоять топора у самого обуха и потянув его вверх, Раскольников вдруг вспомнил, как ещё в детстве, лет в двенадцать, замахнулся топором над собственной левой рукой. «А что будет. если я её отрублю? Что мне скажут? Как на меня посмотрят?». Подобные мысли (точнее будет их назвать наваждениями) посещали его довольно часто. Бывало, идёт он по Сенной, а впереди мать с ребёнком лет шести идут под руку, да всё такие счастливые, радостные, щебечут друг с другом. «А вот возьму я да как толкну этого мальчишку в спину, чтобы он упал, заплакал, так ещё и ногою его пну. Что будет? Как отреагирует мать? Что сделают прохожие?». Конечно, он никогда не давал ход этим наваждениям, сдерживался и быстро обо всём забывал.       — Чего это вы удумали, батюшка? В себе ли ты вообще? — прозвучал вдруг возмущённый голос старухи.       Раскольников опомнился. Перед ним стояла старуха, державшая в руках распечатанный полностью заклад о деревянной фигуре и металлической детали. Он посмотрел на старуху, потом перевёл взгляд на свой заклад, и как будто сам удивился, что под слоями упаковки оказалась не заявленная серебряная папиросочница, а какой-то мусор. Рукой продолжал сжимать рукоять топора под пальто.       — Что за штуки? — продолжала возмущаться старуха.       — Я... меня...       Раскольников замолчал и виновато заулыбался. Прежде чем вынуть наконец топор и опустить его на голову старухе, он потратил одно мгновение усмехнуться на то, как бездарно была упущена эта идея о ложном закладе, казавшаяся ему весьма остроумной с тех самых пор, как пришла ему в голову. «Да нужен ли был этот заклад, эта папиросочница? Зашёл, достал топор и убил... Что ж она, старуха-то эта, по углам что ли стала бы от меня бегать?».       — Прошу вас, уйдите. У вас верно лихорадка, вам дома надо, а меня извините...       — Я... пожалуй, да...       Впоследствии он подумал, что мог бы ещё как-нибудь выкрутиться в этом случае. Сказать, например, что по случайности дал ей не тот свёрток, и сунуть руку под пальто, как будто чтобы отыскать действительную папиросочницу, а на деле достать топор и убить. Но он не сделал ничего из этого, лишь развернулся и ослабшими ногами пошёл прочь из её квартиры.       Спустившись до второго этажа, он нарочно остановился перед квартирой, где работали маляры. Те и теперь на него не повернули головы, хотя он уж и совсем не прятался. «Вот ведь... удача. Сегодня мне сопутствует удача, и ушёл бы никем не замеченный...»       «А может, вернуться? — подумалось ему вдруг там же. — С порога её зарублю, она и опомниться не успеет. А как не откроет, так выбью ей дверь топором. Чёрт, да я ведь кое-как на ногах стою... Да посмотрите вы уже на меня, работнички...»       Постояв так ещё с минуту, Раскольников наконец пошёл из дома, шатаясь. Пройдя подворотню и повернув на улицу, он вдруг увидел Лизавету, идущую ему навстречу, и так и замер перед ней. Та в изумлении оглядела его и захотела что-то сказать, но вместо этого молча обошла его сбоку и направилась домой. Он смотрел ей вслед до самого момента, когда она скрылась в парадной.       «Как! Уже вернулась? Успел бы я?..»       Кое-как доковыляв до переулка, Раскольников припал плечом к городской стене. Переведя дух, он неожиданно для себя обнаружил, что не выпускал топора из своей ладони с той минуты, как схватил его в квартире старухи. «Всё так, я в бреду. Настасья в кухне, петля, топор у дворника... Да было ли всё это? Разве могло всё так выйти? Маляры, пустая квартира... Было ли это всё на самом деле, или это очередной бред? Не помню... Меня Настасья увидела, когда я выходил. Сказала ли она мне что-нибудь? И ответил ли я? Не выдал ли я себя, не проболтался ли кому... да хоть первому встречному...».       Прохожие то и дело поглядывали на него, недовольно цокая и всячески его оскорбляя. Вдруг из-за спины к нему подошёл какой-то мужчина.       — На, брат, возьми, — сказал он, протягивая Раскольникову десять рублей.       Раскольников, не помня себя и не понимая, что он делает, сжал в ладони поданные ему деньги.       — И не стой так в переулке, неровен час ограбят. Эх, экая шваль народ! — сказал тот же мужчина и пошёл дальше.       Раскольников попытался разглядеть его удаляющуюся фигуру. Одет он был в поношенное затёртое пальто и видавшую виды шляпу, точно как сам Раскольников. Шёл он бодрой, даже пожалуй весёлой походкой и что-то себе насвистывал. «Стало быть, такого же, как я, положения, а такие деньги раздаёт кому попало... Да и зачем же я теперь их принял? Не догнать ли?»       Решив, что лучше всего будет вернуть эти десять рублей тому мужчине, Раскольников пошёл туда, куда мужчина удалился. Чтобы нагнать его, он ускорил шаг, истощая запасы последних сил. Дойдя до канавы, он огляделся по сторонам, но того мужчины нигде не было видно, как и намёка на его недавнее тут присутствие. Выдохнув, Раскольников обнаружил себя уже как будто во сне, и, доковыляв до ближайших кустов, упал в них, и мгновенно уснул.