«Я... не убивал...»

      Проснулся Раскольников на следующее утро уже в своей комнате. Смутно он припомнил, как поднялся вчера глубокой ночью из кустов, как доковылял до своего дома, как забросил к дворнику топор... Все события вчерашнего вечера для него походили теперь на один большой сумбурный сон.       Встав с постели и зашагав от двери до окна, он стал копать, что это всё значит. С минуту, с две, может с десять он шагал от стены до стены, раздумывая.       — Бог отвёл, — сорвалось наконец с его губ.       Его лицо точно озарилось, он видимо расцвёл, наслаждаясь своим выводом. Да, он и прежде уже решил бросить эту невозможную, ужасную идею, но духу не хватило её так оставить. Теперь уж всё кончено, теперь и невозможно к этому вернуться. Он почувствовал прилив сил: руки его, которые вчера ломала дрожь, ноги, которые едва удерживали его вчера от падения, — слушались его теперь покорнейшим образом, и весь он, весь — был един, равен самому себе. Самодостаточен, полон, цел. Раскольников Родион Романович — вот так он мог бы себя назвать в ту минуту.       Он не мог перестать радоваться. Сделав несколько попыток помолиться Богу, он каждый раз одёргивал себя, понимая, что находится в слишком возбуждённом состоянии. Эх, какая же, должно быть, гора сошла теперь с его плеч! Несмотря на высоту потолка, Раскольников выгибался во весь свой рост и так и красовался перед самим собой: вот он я, Родион Раскольников, сохранивший себя, спасший себя от чистого безумия, коварного, подлого безумия!       Он не находил себе места. Его распирало изнутри непреодолимое желание поделиться своим счастьем со всем миром. «Выйду теперь, как есть, в том же пальто, в котором всю ночь проспал, в котором у канавы валялся, под которым топор прятал... выйду в люди, каждому поклонюсь, каждого поцелую! Да что же я болтаю, а ведь я по-прежнему болтаю!».       Раскольников сделал несколько энергичных шагов к двери и распахнул её, готовый «выйти в люди», но «люди» неожиданным образом застали его прямо на пороге. Сперва он увидел Настасью, и уже как будто сделал движение поцеловать её, как и решил внутри себя раньше, но всё-таки сдержался, рассудив, что этак пожалуй не надо: чересчур. Рядом с Настасьей стоял дворник, и как завидел его, протянул ему какое-то письмо.       — Что это? — спросил Раскольников неуместно торжественным тоном, принимая бумагу.       — Повестка... из конторы... — отвечал дворник, несколько ошарашенный энергичностью обращений Раскольникова.       — Из какой конторы?       — В полицию, значит, вызывают. Известно, какая контора.       — В полицию? Зачем? Гм!       Это обстоятельство несколько сбило настрой молодого человека. Рассудив, что ещё не всё потеряно, Раскольников решил тотчас же пойти в эту контору, чтобы как можно скорее разрешить это неожиданное недоразумение.       В конторе ему разъяснили, в чём состоит дело. Дело было о взыскании с него денег, которые он уж долгое время не платил за квартиру. Были ему на службу квартальный надзиратель Никодим Фомич, письмоводитель Заметов, и ещё один сотрудник, Илья Петрович. Раскольников начал оправдываться, спорить, рассказывать интимные подробности их связи с хозяйкой; в итоге он под диктовку заполнил специальный по этому поводу бланк. Когда же он засобирался уйти, до него донеслись слова, сказанные в порядке горячего спора. Принадлежали они Никодиму Фомичу.       — Быть не может, обоих освободят! — с жаром выпалил тот. — Во-первых, всё противоречит; судите: зачем им дворника звать, если б это их дело? На себя доносить, что ли? Аль для хитрости? Нет, уж было бы слишком хитро! И, наконец, студента Пестрякова видели у самых ворот оба дворника и мещанка в самую ту минуту, как он входил: он шел с тремя приятелями и расстался с ними у самых ворот и о жительстве у дворников расспрашивал, еще при приятелях. Ну, станет такой о жительстве расспрашивать, если с таким намерением шел? А Кох, так тот, прежде чем к старухе заходить, внизу у серебряника полчаса сидел и ровно без четверти восемь от него к старухе наверх пошел. Теперь сообразите...       — Но позвольте, как же у них такое противоречие вышло: сами уверяют, что стучались и что дверь была заперта, а через три минуты, когда с дворником пришли, выходит, что дверь отперта? — отвечал Илья Петрович, задумчиво вглядываясь в надзирателя.       — В том и штука: убийца непременно там сидел и заперся на запор; и непременно бы его там накрыли, если бы не Кох сдурил, не отправился сам за дворником. А он именно в этот-то промежуток и успел спуститься по лестнице и прошмыгнуть мимо их как-нибудь. Кох обеими руками крестится: «Если б я там, говорит, остался, он бы выскочил и меня убил топором». Русский молебен хочет служить, хе-хе!..       — А убийцу никто и не видал?       — Да где ж тут увидеть? Дом — Ноев ковчег, — заметил письмоводитель, прислушивавшийся с своего места.       — Дело ясное, дело ясное! — горячо повторил Никодим Фомич.       — Нет, дело очень неясное, — скрепил Илья Петрович.       Раскольникову вдруг стало не по себе. Старуха? Убийство? Топор?..       — Вы про что? — аккуратно поинтересовался он, как бы выглядывая из-за плеча. Все молча уставились на него.       — Вчера в восьмом часу совершено убийство двух женщин: старухи чиновницы и её сестры, — коротко пояснил Никодим Фомич, с интересом разглядывая молодого человека. — И ограбление.       — Алёна Ивановна?..       — Да, именно так, и сестра её Лизавета. Знавали-с?       — З-знавал, — ответил Раскольников, глядя в пол. — Третьего дня я ей... в заклад приносил часы.       Все переглянулись.       — Ба! — воскликнул Заметов. — Да ведь вы же один из последних, кто видел её в живых-то!       Раскольников побледнел.       — Если... если я понадоблюсь по этому поводу...       — ...мы конечно к вам обратимся, — подхватил Илья Петрович. — Теперь ступайте, кажется, вам нехорошо. Какая у нас сенсиментальная молодёжь однако, э-ге!

***

      Улегшись дома на диван, служивший ему постелью, Раскольников тупо уставился в потолок. Казалось, что бред, вчерашний сон, снова опутал его разум и пеленой лёг ему на глаза. Ему даже на миг показалось, что и его утренний поход в контору — выдумка. Но нет, опомнился, всё было именно так.       «Вчера кто-то убил старуху и Лизавету топором, и ограбил... В восьмом часу, гм! Я видел, как Лизавета возвращалась домой, стало быть, это произошло сразу после. Почему же такое совпадение? Понимаю, почему топор, но время?»       Он встал и принялся шагать по комнате, хоть и не было в ней слишком пространства. Далее он то мерил шагами своё жилище, то снова ложился на диван, уставившись в точку.       «...стало быть, и про время он тоже знал. Он знал, что Лизавета уйдёт в седьмом часу, может быть даже слышал тот же разговор. Но почему же он так опоздал?»       «Потому что я его задержал! Конечно; он, может быть, пришёл и раньше меня, но услышав мои шаги, спрятался. Где спрятался? Да вот, пожалуй, в той квартире на четвёртом этаже, с которой съехали третьего дня. Гм! А как я ушёл, он вернулся к реализации своего плана. Навряд ли бы старуха открыла кому-то дверь, но тут Лиза... Лизавета его и впустила...».       Рассуждая таким образом о возможных обстоятельствах вчерашнего убийства, Раскольников сунул руки в карманы пальто и кое-что там нащупал. Вынув содержимое кармана, он обнаружил десятирублёвый билетик. Встав посреди комнаты, он таращился на деньги минуту-две, пока не вспомнил вчерашнего господина в пальто.       — Да ведь это он и был! — воскликнул он, уже вслух. — Сам в лохмотьях ходит, а деньги откуда имеет? А вот оттуда и имеет!       Шагая теперь по комнате, он не прерываясь глядел на билетик, точно бы он был заколдован. Её ли это действительно деньги, или всё это блажь, фантазия?       — Да и если он действительно убил и ограбил, если её деньги, зачем он со мной поделился? Ведь если он там стоял, он меня обязательно видел... Глядел на меня из тёмного угла...       Вдруг какое-то особенно неприятное, особенно мучительное озарение пронзило его тело. Скривив лицо и как-то весь вздрогнув, он чуть ли не от страха бросил деньги, сжатые до тех пор в его ладони.       — Да ведь это насмешка... Он... Этот... Он посмеялся над моим провалом...       Раскольникову впомнилось, как этот человек шёл чуть ли не в припрыжку, что-то себе под нос насвистывая.       «Этак он, убив двух людей, такой весёлый?» — промелькнуло в голове Раскольникова.       Ощутив в себе эту мыслишку, это коротенькое замечание, он лёг на диван и больше уже не вставал.       «Идея ему та же в голову пришла? Да кому же она, идея-то эта, в голову не пришла-то? Ведь и тогда в бильярде... Да что за идея, что за открытие такое? Убить и ограбить, да тут ума палата нужна, не иначе... Нет, дело совсем не в идее».       Он отвернулся к стене, уставившись в выцветший узор цветков на обоях. Так он пролежал до самого вечера, разглядывая обои и задавая себе одни и те же бредовые вопросы. Именно в этом положении он проснулся часу в десятом. К тому времени он проспал час-полтора, и теперь глядел на ту же стену в совершенном исступлении. Пот стекал с его волос на подушку.       «Вечер ещё, или уже утро?» — подумал он, сделав попытку приподняться на локоть.       В этот момент он услышал звук у двери. Кто-то подошёл к двери в его комнату и встал; возможно, подслушивал. Раскольников замер, продолжая пялиться в точку.       «Кто это? Настасья? Не похоже...»       «У меня дверь закрыта на крюк. Не войдут...»       Тем не менее, дверь отворилась. Чьи-то тяжёлые шаги слышались уже в комнате. Раскольников сглотнул, не помня себя от страха. Он точно знал, что закрыл дверь на крюк.       Наконец, вошедший подошёл вплотную к постели и нагнулся над Раскольниковым. Тот лежал лицом к стене, плотно сомкнув глаза. Какой-то совсем детский, совсем первобытный страх охватил его.       — Посмотри на меня, — попросил незваный гость в самое ухо Раскольникова.       — Посмотри на меня, — повторил он.       Раскольников задрожал.       — Ну же, посмотри на меня, — повторил голос более настойчиво. — Ты хотел меня, вот он я. Так посмотри же на меня.       — Кто ты?.. — прошептал Раскольников, продолжая дрожать и жмурить глаза.       — Открой глаза и узнаешь, — ответил гость. — Просто посмотри на меня.       — Уходи.       — Ну нет, братец, никуда я теперь от тебя не уйду. Впрочем, уйду. Но ты посмотри на меня. Посмотришь, и я сразу куда-нибудь отойду.       У Раскольникова выступили слёзы на глазах.       — Посмотри на меня.       Раскольников не мог более выносить эту муку. Собравшись с мыслями, он резко повернул лицо на гостя и раскрыл глаза.       Открыв глаза, Раскольников обнаружил, что стоит у своей постели, нагнувшись над ней, как бы нагнувшись над кем-то, вот только постель была пуста. По его щекам стекали слёзы и падали вниз, на постель. Он ощупал руками своё лицо — оно было холодным. Дрожа, он лёг на диван и заснул вновь.