«Я... не убивал...»

      Вновь и вновь я возвращаюсь к этой своей работе и с приятностью обнаруживаю, что она оказалась замечена. В прошлой главе, которую я добавил уже после завершения, я попытался прокомментировать своё видение делирия Раскольникова, составившее основу сюжета моего фанфика, но сделал это как-то не так, привёл какие-то разрозненные фрагменты рассуждений, и то самую малую их часть. Мне просто было лень писать нормальное эссе, но очень хотелось (бывало ли у вас такое, что вам очень хотелось, но одновременно и очень не хотелось что-нибудь делать?). В этот раз я хотел бы поставить окончательную точку и, наверное, закрыть в своей жизни раз и навсегда тему «Преступления и наказания» (хотя мне и двадцати нет, вряд ли я к ней вообще больше не вернусь).       Конечно, я тут ничего нового не скажу и скорее всего во многих деталях повторю ваши школьные сочинения, но на то я и автор на фикбуке, чтобы не претендовать на оригинальность. Да и к тому же, наверное, не очень-то честно делать эссеистские дополнения к художественному тексту, к тому же спустя месяц после официального завершения; но тварь ли я, в конце концов, дрожащая, или...

1

      Фёдор Михайлович замечательным образом обозначил мотивацию своего героя. Сначала, до убийства, нам, читавшим роман впервые, была только известна утилитарная идея, и то даже не совсем Раскольникова, которая заключается в том, что для пользы обществу стоит убить старуху-процентщицу и раздать её деньги нуждающимся. Как мы, читатели, воспринимаем такую логику? Разумеется, «не убий» это категорический императив, и даже не какая-то религиозная заповедь, но и вполне светский нравственный принцип (хотя без веры в бога, конечно, никакая нравственность не имеет смысла); но нужно иметь смелость признаться хотя бы самому себе, что в иных случаях мы ой как оправдываем убийства, причём самые конкретные убийства людей в полном юридическом смысле этого слова.       Недавно мне попался шортс, в котором некий врач рассказывает, что ему пришлось пришивать ухо насильнику, которое в отчаянных попытках сопротивляться откусил ребёнок, которого он собственно и насиловал; у этого шортса было 74 тысячи комментариев — 74 тысячи комментариев, оправдывающих убийство. Известен также случай с Марианной Бахмайер, которая в 1981 застрелила насильника и убийцу своей дочери; ни разу, когда бы я ни натыкался на обсуждение этой истории, я не видел, чтобы её кто-нибудь не поддерживал. Хотя казалось бы, как она могла? Какое право она имела судить этого человека? Тем более, он уже находился под следствием, и ему вполне грозило справедливое наказание? Таких прецедентов, на самом деле, очень много. Однако в этих случаях мотивацией к убийству является чувство мести, самая примитивная эмоция; а Раскольников заходит дальше, и вместо мести предлагает «арифметику»: тысячу спасённых душ за одну убитую душонку, никому не нужную и противную. Раскольников здесь просто «довёл до крайности то, что многие не осмелились довести и до середины».       

2

      После убийства же нам предстоит узнать, что Раскольников, оказывается, никакой не воин света, а просто слабый, сломленный человек, задавленный бессилием и ничтожеством, который в убийстве усматривал акт «свободной воли», провозглашение своего могущества, своего «права». В процессе чтения обнаруживается, что Раскольниковым точно так же руководило чувство мести, но не направленной на какого-то конкретного человека; наоборот, его зависть к сильным мира сего, к их привычке поступать с людьми как им вздумается приобрела масштаб полноценного мировоззрения, основанного на омегаверсе рабов и господ.       Человек от природы добрый, милосердный, отзывчивый, эмпатичный, готовый помочь нуждающимся, вступиться за обиженных, станет самым несчастным человеком в мире, если когда-нибудь до него дойдёт, что, оказывается, выигрывает всегда тот и оказывается на самом верху тот, кто готов идти по головам, использовать окружающих как материал, не считаться с кем-либо вообще. «Наш мир — это некий ад, который тем хуже дантевского ада, что дьяволом в нём для каждого человека является каждый другой человек, а ведь не все способны быть дьяволом» — это сравнение Шопенгауэра идеально подходит к Раскольникову: он понимает, что есть некоторые люди, которые убивают, грабят, обижают детей, во всём имеют свою выгоду и им никогда за это ничего не будет; он понимает, что выгоднее всего быть именно таким человеком, и он хочет им стать, потому что он больше не может мириться со своим положением студента, которого содержат мать и сестра; он больше не может мириться с тем, что хозяин сестры постоянно её харассит и вообще человек самый последний в нравственном смысле, а имеет при этом всё... Но при всём этом Раскольников не может стать таким человеком, не может преодолеть своё бессилие волевым актом, преступлением против нравственности просто потому, что человек хороший... в нравственном смысле.

3

             Комментируя идею Раскольникова, Разумихин справедливо отмечает, что она сама по себе стара и в истории много раз была представлена в разных формулировках, но также и замечает, что Раскольников добавляет к ней нечто новое, а именно так называемое «преступление по совести». Это самый важный момент его концепции, которую, кстати, перенимает Ницше и вообще, если быть предельно честным, Ницше создаёт систему, которая мало чем отличается от теории Раскольникова.       Что такое преступление по совести? Если говорить о преступлении, то есть о «переступании» нравственной черты, можно заметить, что на это способен вообще-то каждый человек. Каждый человек, поставленный в особенное положение, может, например, убить — ради спасения своей жизни или жизни своих детей, к примеру; станет ли любой такой человек по Раскольникову «право имеющим»? К этому удобнее подойти как раз с со стороны ницшеанской морали рабов и господ.       Ницше утверждает, что вся «рабская» мораль основана на чувстве мщения, и формируется следующим образом: рабам не нравится, что господин их бьёт, убивает, насилует, и поэтому они насилие и убийство относят к безнравственному. Если рабов раздражает, что господин эгоистичен, они провозглашают нравственным идеалом бескорыстие, взаимопомощь. Короче говоря, такие категории как «грех», «нравственность», «нравственный идеал», «добро и зло» присуще только «рабам», то есть «тварям дрожащим». Истинным же «право имеющим» является лишь тот, кто не просто переступает черту, а для кого этой черты нет вообще; тот, кто не просто сознательно совершает преступление, а для которого оно вообще не является преступлением. Именно в этом состоит идеал Раскольникова: не уметь в некоторых случаях пренебречь моралью, а вообще жить вне моральной парадигмы, самостоятельно определять, что такое хорошо и что такое плохо.       Мысли в духе «как я могу на такое покуситься?», всякие символические предупредительные сны — всё это неизбежно уверяло Раскольникова в том, что «по ту сторону добра и зла» ему никогда не оказаться, но он всё равно искал всякий повод закончить начатое — зачем? Ему это было необходимо, чтобы поиздеваться над собой. Ему нужно было доконать себя, превратить себя в мышь, изуродовать себя: он не только не мог назвать себя «право имеющим», он теперь не мог себя также назвать и «светлым и чистым»; теперь он не просто бессильный человек-вошь, но и навсегда замаравший свою совесть ненужной кровью, да и к тому же пустил наждак по своим нервам в виде паранойи, тревожности, неизвестности.       

4

      Главный вопрос состоит в том, есть ли у такого человека будущее. Критики и литературоведы сходятся, очевидно, на том, что в эпилоге романа мы наблюдаем «нравственное воскрешение» Раскольникова посредством любви; эта же интерпретация предлагается нам на школьных уроках литературы. Я вполне готов поверить, что Достоевский именно так это и задумывал, и с точки зрения автора здесь всё однозначно; но интерес представляет не то, что автор хотел сказать, а то, что он на самом деле в итоге сказал. Если ты убедился в том, что как творческая личность ты не состоятелен и не можешь родить новое слово, притом это — главный пункт теории, в которую ты уверовал с концами, то нравственное воскрешение для тебя недоступно. Здесь можно вспомнить авторское отступление в «Идиоте», в котором Достоевский делит людей условно на выдающихся и средних; последние умны, но без собственных мыслей; красивы, но в их лице нет ничего выдающегося или запоминающегося и т.д. Этих «средних» или «бездарных» автор затем делит ещё на две категории: те, которые не догадываются о своей бездарности, и те, которым о ней вполне известно. Раскольников, очевидно, относится к самой последней категории. И вот, я бездарный, никчёмный и неоригинальный, а что делать? Любить, рожать? К тому же теперь, в глазах общественности — убийца, каторжник, самое страшное — интеллектуальный позёр. Да, в меня влюблена женщина (как здорово-то), но женщина, которая сама глубоко убеждена в своей порочности, да и любит она меня не той свободной, страстной любовью, а нашей русской, сострадательной, православно-крепостной.       Какое тут нравственное воскрешение? Тут не воскрешение!