«Я... не убивал...»

      Случалось ли вам испытывать дискомфорт, когда при спуске по лестнице вы делали шаг вниз только одной и той же ногой? У детей, когда они попадают в какую-то тяжёлую жизненную ситуацию, расстройство весьма часто проявляется в виде каких-то случайных идиосинкразий, спонтанных и неожиданных капризов или обид по поводу чего-то совершенно незначительного, вроде отсутствия на их карандаше ластика.       Когда во второй главе второй части Раскольникову привидилось, что Порох избивает его хозяйку, и он обратился по этому поводу к Настасье, та без особых церемоний по типу введения в контекст объявила ему «это кровь»; Раскольников, получив такой ответ, обомлел от ужаса, почему? Потому что подумал, что Настасья заметила на его одежде следы крови, которые он сам упустил при удалении улик? Потому, что слово «кровь» ассоциативно напомнило ему об убийстве? А что, если Раскольников дал бы такую реакцию на абсолютно любой ответ Настасьи?

***

      В реальности мы иногда попадаем в ситуации, проживая которые в какой-то момент ловим себя на мысли «а что, если это всё нереально?»; во сне же, даже самом бредовом, нелогичном и совершенно невозможном, мы никогда-никогдашеньки не ловим себя на этой мысли, кто бы что ни врал о мифическом опыте осознания себя во сне (во сне сознание не способно к рефлексии хотя бы по причине того, что оно спит!). А ещё мы иногда сомневаемся в реальности событий, которые с нами достоверно происходили наяву, но очень давно, в детстве или в юности.       А я вот очень помню, как в юности, в момент особенного юношеского, романтического, влюблённого счастья, я поймал себя вот на какой мысли: «конечно, я действительно сейчас наяву испытываю то, что испытываю. Но потом, через пять лет или через десять лет, может быть, я забуду, как испытывал это чувство, и перестану воспринимать это как что-то, что случилось со мной наяву?». Что ж, прошло пять лет, и я вынужден выразить честь своей четырнадцатилетней прозорливости, потому что теперь я хоть и помню, что это всё было, но не помню, что я это всё испытывал сам; как будто бы это был кто-то другой.       Иногда и пяти лет не требовалось. К примеру, в четвёртом классе я представлял свою первую проектную работу, какую-то на самом деле ерунду, но перед большой аудиторией и жлобами-экспертами. Я очень волновался, и уж конечно, когда выступали другие, и когда выходил, и когда начинал. Вам наверняка известно и это ощущение: сперва, решаясь, проговаривая про себя начало текста, ты дрожишь, как будто бледнеешь (тебе, то есть, кажется, что бледнеешь, а на самом деле ты скорее краснеешь, что уже, конечно, не так эффектно...); а вот когда начал говорить, то словно бы что-то в твоей перспективе меняется. Я тогда заучил текст до каждого знака, и предоставил своему речевому аппарату воспроизводить какой-то доклад, при этом рефлексия отсутствовала, словно бы это был сон. Закончив доклад, уйдя, присев, я успокаивался, но никак не мог вспомнить, что видел, что чувствовал, как это всё вообще произошло.       Так вот, к чему я веду и зачем начал приводить какие-то автобиографические фрагменты.       Сцена убийства, если проживать её от лица Раскольникова, кажется сном. Вы видите, что действия Раскольникова с тех пор, как он достал топор, и до самого своего побега лишены рефлексии; больше того, они абсурдны, вообще вся сцена — какая-то чёрная комедия. Если вам так до сих пор никогда не казалось, сейчас я вам это обнаружу. Чего стоит, к примеру, вот это:       «"Боже мой! Надо бежать, бежать!" — пробормотал он и бросился в переднюю. Но здесь ожидал его такой ужас, какого, конечно, он еще ни разу не испытывал.       Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу, та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, всё время, во всё это время! Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.       Он кинулся к дверям и наложил запор.       «Но нет, опять не то! Надо идти, идти...»       Он снял запор, отворил дверь и стал слушать на лестницу».       Остроумное замечание «не сквозь стену же» — по-моему, самое смешное, что я вообще читал. Представьте: вы пишете роман, в котором придумываете, что ваш герой поступил так-то так-то, потом комментируете его поступок, мол он был нелогичен, мол герой ваш невнимателен, так потом ещё и издеваетесь над ним, предлагая самый абсурдный вариант как альтернативу: не вошла же, в самом деле, эта женщина (на тот момент, кстати говоря, уже мёртвая, с расколотым черепом!) сквозь стену! Или вот:       «Прежде всего он принялся было вытирать об красный гарнитур свои запачканные в крови руки. "Красное, ну а на красном кровь неприметнее"»       Убил человека в его же доме, вытирает руки от крови о гарнитур, и переживает о том, чтобы она была неприметна! В гостиной на полу лежит труп в огромной лужи крови, но это ничего, главное ведь, чтобы на гарнитуре кровь не дай бог не обнаружили!       И уж конечно, он не давал отчёт своим действиям. Убийство Лизаветы не сопровождалось никакими даже самыми примитивными мыслями, Раскольников действовал так, словно бы им кто-то руководил, а он просто смотрел. Как думаете, что бы он сделал (или, по крайней мере, попытался бы сделать), если бы Кох всё-таки не ушёл, и те двое всё-таки застали бы его посреди кровавого месива?

***

      Разумеется, в том, что я сказал — нет ничего выдающегося. Автор раза четыре сказал, что Раскольников находился как будто в бреду или во сне. Но это только одна подводка к моей главной мысли.       Раскольников совершил преступление, абсолютно точно не осознавая себя как действующее лицо. Затем он ещё четыре дня пролежал в бреду, а потом оказался погружён в самые разные события, при этом испытывая постоянное глубочайшее чувство фрустрации от того, что не смог убедить самого себя в своей исключительности. Нет ли здесь чего-нибудь странного? Стоит к тому же прибавить чрезвычайную удачливость Раскольникова; ведь даже несмотря на то, что ему пришлось совершить одно случайное убийство, и что в эту самую квартиру пришли нежданные гости, ему удалось не только покинуть квартиру и дом незамеченным, но и не оставить на месте преступления какие-нибудь указания на себя. А вот теперь смотрите внимательно.       Я уверен, что вы знакомы с состоянием сумеречного помрачения сознания. Вы абсолютно точно засыпали вечером, не помня как и при каких обстоятельствах, и просыпались через несколько часов; и когда просыпались, вы непременно проверяли, чем вы занимались до этого, потому что понимали, что до момента пробуждения были как бы не в себе, и не могли себе доверять в таком состоянии. Что Раскольников? Да, он пятьдесят раз перепроверил, не оставил ли на себе следов, не оставил ли в своей комнате следов от пребывания в ней лута; но почему ему ни разу не пришло в голову задуматься о том, что действительно могло произойти? Он ведь абсолютно точно понимал, что в момент убийства был не в уме. А что, если он там обронил что-нибудь из пальто, что однозначно бы на него указывало? А что, если выйдя с квартиры он что-то кому-то сказал, попался кому-то на глаза? Разве не такие мысли должны были его мучать, вместо тех, которые можно как-то проверить?       Итак, почему Раскольников никогда не задумался о реальности происходящего? Почему за всё время его внутренних терзаний ему не пришла одна даже самая маленькая мысль о том, что это всё бред, сон, чушь, муть и компот? Ведь он же буквально сказал Соне, что не совершал убийство, а «старуху чёрт убил», только это была метафора...       Его даже не смутило то обстоятельство, что старухой преступление, которое он совершил, не исчерпывается. Он вообще каким-то особенным чудом вспоминает о Лизавете в разговоре с Заметовым и на признании, а в остальных случаях её как будто и не существовало вовсе. Раскольников, очевидно, не считает убийство Лизаветы фактом вообще, и это примечательно.              Конечно, у Раскольникова есть неопровержимое доказательство — вещи, принадлежащие старухе; но ведь он в самый первый день после убийства, ещё даже до болезни, спрятал их под камень. Он никогда, ни одного раза не сходил проверить: а есть ли вещи? Были ли, вообще говоря, вещи? Когда объявился Миколка и заявил, что он убил, Раскольникову следовало бы подумать «боже! может, я не убивал?» и срочно идти проверять камень, чтобы удостовериться.              Раскольников — до чрезвычайности мнительный ипохондрик; его безразличие непосредственно к моменту убийства как к эпизоду в его жизни необъяснимо.       Но безразличие ли?