Очевидно прокляты.

Это должно было произойти, рано или поздно, сейчас или никогда, в будущем — обозримом, — или прошлом, — из-за очередной прихоти Зоны. Это случилось бы во время выброса, когда всё живое за бетонными стенами базы на Диком Острове погибает по велению невидимой длани уничтожающего мира. Случилось бы, даже когда последний отряд вернулся с обхода и давно отсыпался в общей казарме. Скрыться легко. Убежище огромно, и закрытых дверей больше, чем можно представить. К этому могло привести множество троп, дорожек, намёков и слов, сказанных или нет, произнесённых тихим загнанным шёпотом прямо в рот в моменте крайней степени возбуждения. Или так, как произошло на самом деле — ранним бессонным утром, которое обрушилось на головы неожиданно тусклым солнечным светом. Едва проникая в полуразбитые окна, освещая и без того пустую одинокую комнату. Комнату, в которой Фауст уже который час ждал его. Перед самым началом Бродяге казалось, что он совершает ошибку. Что принял слова Фауста чересчур близко, несмотря на общее недоверие, но что-то внутри трактовало признание прямо — он не мог так ошибаться. И он не хотел так ошибаться. Ему требовалось ещё немного времени, однако дверь раскрылась сама. За ней не было помогающей руки. Бродягу будто толкнуло внутрь импульсом, прошедшем через всё тело, но всё было проще — ему просто не терпелось получить верный ответ. Услышать вслух, а не распознать в прикосновениях, они ведь иногда обманчивее лживых обещаний. В комнате ничем не пахнет, узкое окошко над кроватью сеет пыльный свет, а Фауст, прикрыв веки, сидит на краю и молчит. У Бродяги не хватает смелости подойти первым, хотя всё это… просто попытка влиться. Попытка не оставить ничего обыденного между ними. Между их маленьким миром, который постепенно поглощается огромными загребущими объятиями матери Зоны. Бродяге больше не хочется притворяться. Ему по горло компромиссы. Ему осточертели попытки задушить. — Я тоже тебя хочу. — он говорит так, будто в словах нет и капли эмоции. Мог бы сказать тем же тоном о том, что погиб очередной соратник. Таким голосом говорят о чём-то будничном. О привычном. Желание и было тем, что уже слишком давно прорастает в его теле. В рассудке. Тёплые ли те солнечные лучи? Насколько они греют кожу на шее Фауста, которую видно через мелкие рваные линии на его футболке? Чувствует ли он прикосновение природы или нужно снять с него эту рвань, чтобы наконец-то услышать долгожданный выдох? Ответ приходится ждать так долго, что Бродяга прикрывает веки и тяжело выдыхает. Поговорили. Молчание Фауста сродне ножу в теле, который доставать нельзя, иначе умрёшь. Сейчас его мало интересует социальная и политическая позиция по поводу судьбы всего этого мира. Ему нужен он. Получеловек с непроницаемым видом, которому на солнце просто чхать. Бродяга старается не налегать сильнее возможного, сильнее желаемого. Первое прикосновение — что-то вроде попытки привести в чувство. Фауст наконец поднимает пустой взгляд, но лицо его искажается в печали, от которой в Бродяге всё надрывается. Такое происходит впервые. — Очевидно, мы прокляты. Оставлены. — говорит Фауст совсем тихо, — Но я хочу попробовать. Всё-таки я тоже человек. Ты помнишь? — Конечно. — Я рад. Разговоры не несут никакой пользы. Фауст находится по ту сторону баррикады, но сегодня они посмеют сблизиться. Это должно было случиться. Это не раз снилось. Это как… навязчивая мечта. Как что-то, похожее на помешательство. Руки Фауста горячие, почти обжигающие, и они берут Бродягу за лицо сразу. Пальцы жёстко вжимаются в затылок. Ощутив прилив его настроения, очевидно дикого, Бродяга понимающе кивает прямо в тот момент, когда такие же тёплые губы оказываются у его рта. Тщетная попытка заглушить желание застонать обращается в проклятие; Фауст вместо стона рычит, пока Бродяга пробирается пальцами под выдернутую из штанов футболку. Тело под его руками покрывается мурашками, напрягается, Фауст выгибается и отползает, давая больше места. Роли приняты. Человечность, она необходима. Хотя бы отрывки, отголоски прошлых жизней. В рефлексах, движениях и дрожащих мышцах под кожей. Поцелуй мокрый, вязкий и чересчур жадный, Фауст в нём отдаёт всю свою ярость, а Бродяга — боль. Он держит его крепко, вжимая в кровать с остервенением, пока не припадает ртом к голой коже его плеча, втягивая и оставляя несколько размашистых пятен. Фауст дышит громче, пустые глаза смотрят в потолок, пока Бродяге всё сильнее и сильнее хочется его растерзать, искусать, добиться, и возбуждение настолько крепко и болезненно, что на долю секунды он зажмуривается, когда его же собственные зубы впиваются в шею Фауста, мычащего от неожиданной боли. Читает ли он его? Знает ли, что будет дальше? Но откуда злость? Откуда столько ярости, гнева и испепеляющих прикосновений по всему телу, откуда искренний голод по отношению к нему? Изнутри. От замков, державших его так долго в цепях, от невозможности высказаться ранее. Если он и любит Фауста, то любовь эта проклята Монолитом. Им же и взрощена. Когда с Бродяги стаскивают футболку и хватают за ремень, он избегает взгляда. Знает, что Фауст всё видит по-своему, что питается его чувствами. Растерянность на его лице впервые за долгое время выглядит убедительной. Так же, как и дрожащие губы, когда, смазав себя собственной слюной, Бродяга впервые делает это. Входит медленно, но всё же болезненно, наклоняется ближе, припадает к уху и стискивает зубы. Слушает, что происходит в нём. В Фаусте. Тот дышит почти беззвучно, лишь открывает рот, пока в нём двигаются нарочито неспешно, по миллиметрам. Сегодня, сейчас, обычно говорящий без умолку Фауст, внушающий «Полудню» волю Монолита, молчит. Молчит, пока в нём двигаются, пока растягивают. Молчит даже тогда, когда вместо медленного темпа в него толкаются сильнее, но по реакции его тела всё предельно понятно. Только в эти моменты, когда лицо Фауста искажает напряженное удовольствие, Бродяга осознаёт, что в его спину впиваются обе руки. Ногти, кажется, проткнули кожу, а по спине стекает пот вперемешку с, возможно, кровью. Слишком плотная струйка, жгущая полученные в бою ранки. Фауст закатывает глаза, громко охая, и звук этот кажется лучшим возможным исходом их грязного секса. От необъяснимого прилива счастья Бродяга выуживает улыбку, продолжая завороженно наблюдать за дрожащим телом под собой. Он двигается всё так же медленно, но жёстко, без налёта фальшивой влюбленности. Это озабоченность. Не любовь ведь? Это жажда, громкая и пронзающая насквозь просьбами не останавливаться. Солнце в окне дрожит, больше не достигая Фауста. Теперь Фауст принадлежит лишь ему, и делиться с кем-то Бродяга не намерен. Что-то в нём, далеко задвинутое после пропавшего гласа Монолита, возвращается. Он берёт его за руку, сплетает пальцы в ненужном жесте. Прилегает слишком плотно, до боли в груди, становится требовательным. Теперь Фауст так близок физически, что челюсти ноют в подобии поцелуя от напряжения. — Да. — только и говорит он почти неслышимым шёпотом, — Да… Загнанный в ловушку, блестящий от пота, волосы липнут ко лбу, но в глазах так пусто. Бродяга останавливается, но не заканчивает. Он смотрит на Фауста, продрагивающего от возбуждения, наполненного им, дышащего прерывисто и глубоко. Очень глубоко. Его целуют, раскрывают рот, проникают языком, толкаются и в него, свободной рукой сжимая подбородок, оттягивая, углубляясь дальше и дальше; Фауст мычит, срываясь на очередной шёпот: — Не сдерживайся. Бродяга зажмуривается, вдруг замирая, и выдыхает в его рот, заканчивая. Он держит Фауста за шею так сильно, что рука начинает белеть. Следом под ним вздрагивает и Фауст. Он закрывает глаза и, проведя рукой по спине Бродяги, поднимает ладонь между ними. На пальцах остаётся кровавый развод. Они не говорят друг другу ни слова, молчаливое принятие растекается по комнате вместе с посторонним гудением. Фауст присаживается и опускает голову. Некоторое время тишина режет слух. — Ты мне нужен. — признаётся он, растирая кровь Бродяги между пальцами, — Это неоспоримый факт. Прими это. И прими меня. — Принимаю. — звучит в ответ совсем знакомо, как раньше. Солнце, кажется, не такое уж и ядовитое. Оно даже тёплое, ложится на голую спину Фауста мягкими лучами, светит старые раны. Никакой красоты. Никакой романтики. Никаких нежных слов. Просто два забытых Монолитом мужчины, не в силах в себе разобраться, сидят на одинокой кровати в маленькой комнате в глубине базы. Очевидно, они оба прокляты: каждый по-своему. Ничто ещё не окончено. Никто и не хочет заканчивать… так.