Affecticide

Тихий класс во время урока казался со стороны прибежищем покоя. Ровный голос преподавателя, скрип мела, сонная позолота солнечных лучей на партах — идиллическая картина академической рутины. Но не для Виктора. Не сейчас. Он медленно моргнул, пытаясь вернуть фокус. Уже несколько дней он боролся с собственным телом, объявившем ему войну на поражение, а казавшиеся еще недавно заметными и болезненными мелкие спазмы были лишь легким предзнаменованием. Симптомы медленно нарастали, и, казалось, этому не было ни конца, ни края. Перед ним плыли размытые пятна, постепенно складывающиеся в очертания парты. Доска. Мелкие, неразборчивые каракули мелом. Монотонная речь, доносившаяся будто из-под толстого слоя воды. Он не понимал, где находится. История? Литература? Было все равно. Единственной реальностью был жестокий внутренний конфликт, объявший его тело. Каждый вдох давался с усилием, застревая где-то в районе горла, и требовал осознанного, волевого толчка, чтобы преодолеть внезапно возникшее сопротивление. Виктор функционировал теперь исключительно на силе воли — том самом стальном стержне, что остался от его «Я» после того, как химия предала его. В ушах стоял звон, заглушавший внешние звуки и заменявший их внутренним гулом — нарастающим, неумолимым. Он чувствовал, как дрожь, начинавшаяся в кончиках пальцев, поднимается по предплечьям, заставляя мышцы напрягаться и подергиваться вхолостую. Мир сузился до размеров его собственной кожи, и каждая ее пора сигнализировала о бедствии. Инстинктивно, ища точку опоры в этом плывущем хаосе, он потянулся к сумке. Его пальцы с трудом нашли замок, дрожали, не попадая в молнию. Наконец, он извлек черный журнал. Открыл его на чистой странице. Это был акт отчаяния — попытка навести хоть какой-то порядок в рушащейся вселенной. Он склонился над страницей, притворяясь, что делает заметки по лекции, но его почерк, всегда безупречный, дал осечку — буквы сползали со строк, выдавая внутреннюю бурю. +48 часов после отмены АФ-2. Наблюдение 1: Аффективный фон. Подтверждается гипотеза о возвращении чувств. Однако интенсивность носит не линейный, а экспоненциальный характер. Тревожность: 9/10. Проявляется как постоянный фоновый гул... В голове мелькнуло воспоминание. Утро. Он стоит в переполненном автобусе, прислонившись к стеклу. Внезапно, без причины, его охватывает дикий, животный страх. Сердце выскакивает из груди, в висках стучит, ладони мгновенно становятся влажными. Не страх чего-то конкретного, а слепая, всепоглощающая паника. Длилось это не больше минуты, но оставило после себя ощущение полной беззащитности. ...иррациональный и нелокализованный, сравнимый с предчувствием неминуемой катастрофы. Отмечены внезапные вспышки немотивированного страха, длящиеся 10-30 секунд. Наблюдение 2: Соматические симптомы. Изначальный тремор пальцев правой руки прогрессирует... Еще одно происшествие. Вчера, на факультативе у Хеймердингера. Он пытался провести простейшую реакцию, пользуясь пипеткой, но его пальцы дрожали так, что он едва не уронил колбу с реактивом. Профессор бросил на него встревоженный взгляд. «Все в порядке?» — «Да, просто затекла рука», — солгал он, чувствуя, как по спине струится холодный пот. И это далеко не последний эпизод. Но вспоминать все в деталях уже не было сил. ...до генерализованной мышечной слабости и периодических судорог в мышцах. Со стороны ЖКТ — постоянная тошнота, усиливающаяся при виде пищи. Головокружение и ортостатическая гипотензия при смене положения тела. Когнитивные функции значительно снижены. Концентрация требует несоразмерных усилий, скорость обработки информации падает. Предварительный вывод: Клиническая картина соответствует тяжелому синдрому отмены... Рука, сжимавшая ручку, вдруг ослабла. Пальцы сами собой начали разжиматься, и он с ужасом ощутил, как пластик готов выскользнуть из его ослабевшей хватки. Нет. Это был последний рубеж. Если он не может контролировать даже это... Стиснув зубы, он с силой сжал пальцы, приказывая им подчиниться. Но ответный сигнал, приходящий из мозга, был слабым, рассеянным, словно его воля тонула в густом тумане. Он чувствовал, как ручка все равно лежит в его ладони неплотно, болтается, и для того, чтобы просто удержать ее, требовалось невероятное, исчерпывающее усилие. Виктор сильнее вжал стержень ручки в бумагу, оставляя на ней глубокий, почти рваный след. Каждая буква давалась ценой микроскопической битвы, но он продолжал писать, ведомый одной лишь яростью от собственного бессилия. Он не позволит этому телу, этому сбою в системе, одержать над ним верх. Не позволит. Звонок с урока прозвучал для Виктора как сигнал к казни. Подняться с места было подобно попытке разогнуть голыми руками железную балку — мучительно, медленно, будто вот-вот что-то лопнет. Он ждал, пока большинство учеников хлынет в коридор, надеясь проскользнуть незамеченным в этом потоке. Каждый шаг отдавался эхом во всем теле. Он шел, прижимаясь к стене, пытаясь сделать вид, что просто не торопится. Коридор гудел, заполняясь шумными потоками учеников. Виктор выбивался из общего ритма — его медленные, неуверенные шаги были помехой в этом быстром течении. Он видел, как навстречу ему движется группа старшеклассников из параллели, и с ужасом осознавал, что ему просто не хватит сил увернуться. Его бы неминуемо сбили с ног, если бы... — Осторожно, приятель. Знакомый голос прозвучал спокойно, а плечистая фигура Джейса возникла перед ним как раз в нужный момент, мягко приняв на себя основной удар толпы. Он не толкался, не грубил — просто встал как живой щит, своим телом рассекая поток и создавая за спиной у Виктора островок относительного спокойствия. — Ты как, Вик? — Джейс бросил на него быстрый, оценивающий взгляд через плечо, продолжая идти рядом. — Опять... болит? Виктор почувствовал, как по спине пробежали мурашки. И это было ужасно. Потому что это были не только мурашки ярости — на этот снисходительный тон, на этот взгляд, полный жалости. Сквозь ярость, словно сквозь трещины в броне, пробивалось что-то теплое и колющее одновременно. Краткий, предательский импульс благодарности за эту простую, не требующую усилий заботу. И тут же — новая, ядовитая волна ярости, на сей раз направленная на самого себя. За эту слабость. За эту потребность. За то, что его тело, его психика, все его существо так отчаянно цеплялось за эту невольную защиту, в то время как разум кричал, чтобы он оттолкнул ее, чтобы он мог справиться сам. — Ничего страшного, — сквозь зубы проговорил он, глядя в спину Джейсу. — Просто... устал. — Вижу, — Джейс не оборачивался, продолжая идти рядом, расчищая ему дорогу. — Просто потерпи меня рядом еще пару минут. До выхода. Это было невыносимо. Каждая секунда этого шествия под его защитой была унижением. Джейс видел его слабость. Думал, что понимает ее причину. И эта иллюзия понимания, эта ложная близость, рожденная обманом, была горше самой боли. Виктор был пленником собственной лжи, и Джейс, сам того не ведая, стал его тюремщиком. Дойдя до раздевалки, Виктор прислонился к косяку двери, давая дрожи в ногах немного утихнуть. Он смотрел, как Джейс ловко ныряет в суматоху у вешалок, и через мгновение возвращается, неся его собственное пальто. Молча, почти не глядя, Джейс протянул ему темно-серое пальто — то самое, в котором Виктор приходил утром. — Держи, — просто сказал Джейс, на ходу натягивая свою куртку. Виктор взял пальто. Тяжелая шерсть казалась ему невыносимой ношей. Он видел, как Джейс уже готов, стоит и ждет, не торопя, но и не предлагая помочь одеться — возможно, интуитивно чувствуя, что это будет уже слишком даже для их хрупкого перемирия. Наконец, последняя пуговица была застегнута. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, едва они вышли через тяжелые двери на крыльцо. Виктор сделал глубокий вдох, надеясь, что мороз прочистит сознание, и... ...и замер. Прямо перед ним, у подножия ступенек, стояла Мэл. Закутанная в теплую изящную шубку, она явно кого-то ждала. Увидев их, ее лицо озарилось улыбкой — не прежней язвительной, а теплой, почти союзнической. — Наконец-то! — ее полный жизни голос все еще резал по слуху, но теперь звучал без прежнего вызова. — Джейс, милый, не вздумай увиливать! Ты обещал помочь выбрать подарок маме на юбилей. — Она сделала быстрый шаг вперед, и ее жест был не владельческим, а скорее доверчивым — она взяла его за рукав, но тут же перевела взгляд на Виктора с понимающей улыбкой. Она видела их триумф на конференции. И теперь она не отталкивала Виктора, а... включала его в орбиту их общих интересов. Признала его полезность для Джейса. — Спасибо, Виктор, что не загрузил его сегодня формулами. А то мой будущий жених — она игриво подмигнула Джейсу, — совсем забыл, что у мира есть и другие измерения, кроме химических. Джейс фыркнул, слегка смущенный, но явно польщенный. — Мэл, прекрати, — пробормотал он, но улыбка не сходила с его лица. Это была шутка. Легкая, беззаботная шутка влюбленной девушки. Но для Виктора она прозвучала как оглушительный удар, возвещающий о его полном и окончательном поражении. Солнечный луч осветил их обоих, создавая идеальную картину: счастливая пара, связанная шутливыми обещаниями и общими планами. И Виктор стоял в стороне, в тени, со своей дрожью и тошнотой, наблюдая за этой картиной будущего семейного счастья, в которой ему была отведена роль полезного коллеги, которого вежливо благодарят за то, что он не мешает. Это было в тысячу раз хуже. Мир сузился до точки. Звон в ушах превратился в оглушительный рев. Виктор больше не видел ни снега, ни крыльца, ни улыбающихся лиц. Горло сжалось так, что перехватило дыхание. В глазах помутнело. Он почувствовал, как земля уплывает из-под ног. — Мне... пора, — выдохнул он, делая над собой нечеловеческое усилие, чтобы его голос не сорвался. — Дела. Он не посмотрел на них, кивнув куда-то в пространство перед собой. Развернулся и пошел, заставляя ноги двигаться ровно, не бежать, не спотыкаться. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Он чувствовал их взгляды у себя за спиной — вероятно, удивленные, возможно, слегка обеспокоенные. Пусть думают, что я просто тороплюсь. Что угодно. Только не это. За поворотом, в глухом углу между главным корпусом и спортивным залом, где его никто не видел, он прислонился спиной к ледяному кирпичу. Только теперь, в безопасности одиночества, мозг выдал ему готовый, режущий сценарий. Джейс в строгом костюме. Белая рубашка. Он улыбается, счастливый и нервный. Он сам, Виктор, стоит рядом. В том же костюме. Свидетель. «Друг жениха». Он держит кольца. Просто держит. Полезный. Нужный. Невеста в белом — Мэл — улыбается ему через всю площадку, как верному псу, который знает свое место. Он замер, давясь беззвучными, судорожными вздохами. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами плыли темные пятна. Он слышал, как его собственные зубы стучат от дрожи. Он стоял, пытаясь подавить рыдания, которые подкатывали к горлу, и понимал одно — боль вернулась. Умноженная в десятки раз. И с ней он справиться был не в силах. Когда первый шквал отступил, оставив после себя леденящую пустоту и измождение, Виктор оттолкнулся от стены и поплелся прочь. Дорога домой превратилась в мучительный марафон. Каждый шаг был испытанием. Ноги, уже и без того ослабленные, теперь подкашивались и дрожали, словно от сильной лихорадки. Он шел, сосредоточив все остатки воли на простом движении: шаг, упор на трость, следующий шаг. Дыхание было коротким, прерывистым, ему постоянно не хватало воздуха, будто он поднимался в гору, а не по ровному зимнему тротуару. Городской шум — гул машин, обрывки чужих разговоров, смех — долетал до него искаженным, как через толстое стекло. Каждый резкий звук заставлял его вздрагивать, усиливая и без того оглушительную тревогу. Он чувствовал на себе взгляды прохожих — ему казалось, что все видят его дрожь, его бледность, его позор. Смотрят на калеку, — пронеслось в голове, и эта мысль, которую он давно загнал в самый дальний угол сознания, теперь вернулась с новой, свежей силой. Снег хрустел под ногами, и с каждым хрустом в мозгу вспыхивали обрывки тех самых образов: свидетель... друг жениха... полезный. Он пытался гнать их прочь, но они впивались в сознание, как занозы, раскачивая и без того шаткое душевное равновесие. Тело, так долго находившееся в искусственном покое, мстило ему за каждую минуту химического спокойствия, и теперь плата взималась сполна — физической слабостью, тошнотой и всепоглощающим ужасом перед этим новым, невыносимым состоянием. Сознание начало сужаться. Тьма сгущалась на периферии зрения, плыли чёрные пятна. Он вошел в квартиру, и звук захлопнувшейся двери донёсся до него как сквозь вату. Пальто сползло с плеч и исчезло где-то внизу, за границей видимости. Нужно поскорее смыть все это с себя. До ванной он двигался на ощупь, чёрные провалы в сознании глотали секунды. Рука сама нащупала ручку. Резкий скрежет металла — и оглушительный удар воды о дно ванны пробился сквозь пелену в ушах. Он зажмурился, но тьма была и внутри. Одежда снималась сама собой, влажная от пота ткань падала в невидимую бездну у его ног. Он шагнул вперёд, в чёрный туман. Ноги подкосились. Падение было долгим и беззвучным, как в кошмаре. Удар — плечом, затылком — отозвался в костях далёким эхом. И тогда чёрная пелена поглотила всё, кроме рёва воды. Где-то рядом забилась о кафель сорванная лейка. А потом из темноты вырвался спазм, тупой и неконтролируемый. Его вырвало в невидимую лужу. Он лежал, не чувствуя тела, побеждённый, исчезающий в наступающей черноте…

***

Он очнулся. Резко, без всякой постепенности. Неизвестно, сколько прошло времени — может несколько секунд, может час. Реальность ворвалась обратно — жестокая, отвратительная и слишком яркая. Едкий и тошнотворный запах ударил в нос. Он лежал на боку, щекой прижавшись к ледяному, мокрому кафелю. Рядом — лужа. Мутная, с кусочками непереваренной еды, расплывавшееся в воде пятно его собственной блевотины. Ему было холодно. Ледяной озноб пробирал до костей. Мокрое тело сотрясала мелкая, беспомощная дрожь. Виктор не смог сдержать стон — короткий, жалобный, вырвавшийся помимо воли. Потом согнулся, подтянув колени к груди, и прижался лбом к тому единственному, что было еще холоднее его кожи — к мокрому, грязному полу. Поза эмбриона. Последнее прибежище. Он лежал так, безмолвный, чувствуя, как холод проникает все глубже, смешиваясь с холодом внутри. И тогда, сквозь оцепенение, пробилась единственная ясная мысль, зациклившаяся в пустоте его сознания, как заевшая пластинка: И сколько это еще будет продолжаться? Он знал. Разумом — знал. Это временный откат. Ломка. Проходящее состояние, которого следовало ожидать. Логика, его единственная союзница, подсказывала ему это. Но его тело, его измученная психика, его воля, источенная, как камень каплями, — они не знали. Они лишь чувствовали бесконечность этого падения. Сколько я еще продержусь? И тишина квартиры давила на него, тяжелая и безразличная, не принося ответа.