Affecticide

Тепло. Ласковый луч золотого декабрьского солнца падал из не зашторенного окна лаборатории прямо на его руки, медленно вращавшие круглодонную колбу. Виктор наблюдал как вязкая жидкость внутри переливается густыми, маслянистыми волнами, улавливая свет и рассеивая его по стенкам сосуда мягким янтарным свечением. Тишина прерывалась лишь ровным голосом Хеймердингера, наставляющим, но негромким, почти медитативным. Рядом стоял Джейс, склонившись над своим конспектом, и от него пахло не реактивами, а его обычным свежим мятным запахом шампуня. На душе у Виктора было легко. Непрошибаемо, пронзительно легко. Никакой дрожи, никакого кома в горле, никакого фонового гула тревоги. Лишь ясность, умиротворение и странное, почти детское чувство защищенности. Он был здесь, на своем месте, и все было правильно. Организм справился. Он справился… — Виктор, — голос Хеймердингера прозвучал прямо над ухом, нарушая идиллию. Профессор, подошедший почти вплотную, смотрел не на реакцию в колбе, а на него. — Ты уверен в правильности pH среды? Что-то мне не нравится цвет. Виктор хотел ответить, что да, конечно, он все просчитал, но его взгляд упал на индикаторную бумажку, которую он только что опустил в раствор. Вместо привычного желтого она была ярко-розовой. Ядовито-розовой. — Странно, — проговорил он, и его собственный голос показался ему отдаленным. Он заметил свой черный журнал, лежащий открытым на лабораторном столе. Нестыковка, — промелькнуло в голове. Там ведь должны быть только записи по аффектициду — личные, тайные, не для посторонних глаз. Лёгкая тревога шевельнулась где-то на дне сознания, но он всё равно потянулся к журналу, чтобы проверить расчеты. И вглядевшись в страницу, застыл. Страница была исписана. Не формулами. Слова были выведены его собственной идеальной, безупречной каллиграфией, ровными рядами, заполняя всю бумагу без пробелов. Они складывались в стройные колонки, как таблица Менделеева его личного ада: КАЛЕКА СВИДЕТЕЛЬ ИЗГОЙ КАЛЕКА СВИДЕТЕЛЬ ИЗГОЙ КАЛЕКА СВИДЕТЕЛЬ ИЗГОЙ — Ничего странного, — голос Джейса резко разрезал тишину рядом, прозвучав со слащавой, неестественной заботливостью. Он повернулся и смотрел на Виктора с гипертрофированным, притворным сочувствием. — Просто у тебя опять болит, да? Наверное, тяжело. Свидетельствовать со стороны. Виктор похолодел. Это прозвучало как пощечина. В висках гулко запульсировало. — Что? — только и смог он выдохнуть. — Ну да, — Джейс легко улыбнулся, и в его глазах заплясали пугающие искорки. — Ты же наш главный свидетель. Все видишь, все подмечаешь. Как мы с Мэл вместе, как мы счастливы. А тебе остаётся лишь наблюдать. Должно быть, очень больно — всегда быть только свидетелем, да? Он сделал шаг ближе, и его свободная рука легла Виктору на плечо. Прикосновение было почти обжигающим, тяжелым, удерживающим. И тут Виктор заметил в другой руке напарника сверкнувший металл шприца с прозрачной жидкостью внутри. Никаких опознавательных знаков не было, но он с ужасом узнал вещество. Это был АФ-2. — Давай вколем, — Джейс говорил тихо, убедительно, как врач, уговаривающий на приеме капризного ребенка. — Всего один укол. И ты забудешь. Забудешь, что ты калека. Не надо будет об этом думать. Не надо будет с этим жить. Я же вижу, как тебе тяжело. Его слова были обволакивающими, ядовитыми. Они не ломали реальность, они искривляли ее, предлагая выход, который был хуже любой ловушки. Это была не атака, а предложение сдаться. Убить в себе самое больное. — Нет, — выдавил Виктор, но его протест был слабым, потому что часть его, измученная болью и унижением, отчаянно хотела согласиться. — Не упрямься, — Джейс покачал головой с понимающей улыбкой. Его ладонь легла на локоть, а большой палец мягко провел по внутреннему сгибу, нащупывая вену и вызывая приступ дрожи. — Я же пытаюсь помочь. Просто расслабься. И все пройдет. Свидетель... Изгой... Тебе не нужно быть ни тем, ни другим. Просто позволь мне помочь. Шприц с торчащей иглой медленно приближались к его коже. Не с угрозой, а с обещанием избавления. Виктор попробовал выдернуть руку, но Джейс внезапно схватил его за запястье с силой стального капкана. В панике Виктор рванулся назад, задев локтем колбу. Сосуд с грохотом упал на пол, но вместо звона разбитого стекла раздался мягкий, влажный шлепок. По кафелю растеклась не едкая жидкость, а мутная, зеленоватая лужа, от которой тянуло знакомым, тошнотворным запахом желудочного сока. Еще один безуспешный рывок — но острие все равно безжалостно, безразлично вонзилось в плоть. Чистый яд разлился по его венам. Виктор невольно вскрикнул... И его вскрик потонул в воздухе его серой холодной комнаты. Лаборатория куда-то резко испарилась, но он все еще чувствовал щиплющий укус иглы на коже. Это кошмар. Всего лишь кошмар. Сердце колотилось так, будто сейчас пробьет грудную клетку. Он дышал судорожно, всхлипывая, воздух свистел в сжатом горле. Виктор повернулся на бок в постели, прижимая ладонь к груди, пытаясь унять панику, вдавить обратно этот дикий, животный ужас, оставшийся от прикосновения фальшивого Джейса и обещания химического забвения. Вдруг дверь в его комнату скрипнула. В проеме, очерченная светом из коридора, стояла мать. Она вошла без стука, подошла к кровати и остановилась, склонившись над ним. Не говоря ни слова, прикоснулась к его лбу, а затем к шее тыльной стороной ладони. Прикосновение было быстрым, прохладным и безличным. — Горячий, — констатировала она и вышла, чтобы вернуться со стаканом воды и блистером каких-то таблеток. — Пей. Выглядишь ужасно. Виктор с трудом приподнялся и сделал несколько мелких, жадных глотков. Холодная жидкость обожгла горло. На мгновение даже показалось, что стало лучше. Но потом вода ударила в пустой, спазмированный желудок, и его снова вывернуло. Он едва успел наклониться над кроватью, его трясло в мучительных спазмах. Мать, не проронив ни слова, вышла и вернулась с тряпкой и ведром. Она встала на колени и начала вытирать лужу с пола, ее движения были резкими, но точными. Не поднимая на него глаз, она спросила ровным, но не лишенным раздражения голосом: — Чем ты отравился? Что ты вчера ел? Виктор снова покачал головой, не в силах ничего объяснить. Слова застревали в горле, смешиваясь с привкусом желчи. Понимая, что ответа не дождется, мать тяжело вздохнула. — Ладно, лежи. Закончив, она поднялась, отнесла ведро в ванную и, через какое-то время вернувшись, поставила то же самое, но уже чистое ведро рядом с постелью. На прикроватной тумбочке вскоре появилась бутылка с водой и какие-то лекарства. Затем женщина взяла телефон и приставила трубку к уху, отвернувшись к окну. — Здравствуйте, это мать Виктора Беллмана... Да, он не сможет сегодня... Нет, ничего серьезного, просто температура... Спасибо. Мать убрала телефон и повернулась к нему. Ее лицо было бесстрастным, но в уголках губ залегло привычное напряжение. — Через два часа выпей эту таблетку, — она указала на блистер на тумбочке. — Не вставай. Если станет хуже — звони. Не геройствуй. Она окинула его быстрым, оценивающим взглядом, будто проверяла сданный в ремонт прибор, развернулась и вышла из комнаты. Вскоре донесся шорох одежды и звук открывающейся и закрывающейся входной двери, щелчок замка. И только тогда, в гробовой тишине пустой квартиры, до Виктора наконец дошло: сейчас утро. Среда. Он пропустил первый урок. Мысли текли вяло, но он все же попытался восстановить в памяти вчерашний вечер. Обрывки. Холод кафеля под ладонями. Тяжелое, мокрое дыхание. Как он ползал по ванной, волоча за собой тряпку, вытирая за собой следы своего позора. Потом — темнота. И следующее воспоминание — он уже в кровати, в пижамной рубашке. Пижамной рубашке... Он вспомнил, как с трудом натянул ее дрожащими руками, прежде чем потерять сознание. Инстинктивная, полуосознанная предосторожность. Если бы он тогда просто рухнул на кровать без сил... мать бы все увидела. Увидела бы россыпь следов от уколов на предплечьях. Он был на волоске от полного разоблачения. Какой-то импульс заставил его потянуться к своему телефону на тумбочке. Экран ярко вспыхнул, заставив его зажмуриться. 08:04. Первый урок только начался. Химия. У Хеймердингера. Сжав зубы, он представил, как Джейс занимает свое место, и как Скай оглядывается на его пустую парту. Они еще не знают. Или знают, но написать не успели. Он с трудом разблокировал телефон и открыл мессенджер. Его пальцы, все еще слабые, с трудом попадали по буквам. Джейс. Приболел. Не приду Отправил. Скай. Меня не будет сегодня. Заболел Отправил. Коротко. Без подробностей. Любая попытка объяснений казалась ему неподъемной. Он отшвырнул телефон на одеяло, откинулся на подушку и прикрыл глаза, слушая, как в ушах снова нарастает гул. Слабость накатила новой волной, и он почти провалился в забытье, как вдруг резкий, вибрирующий звук заставил его вздрогнуть. Уведомление. Джейс. Виктор схватил телефон. Сообщение было коротким, но каждая его буква впивалась в сознание, как игла из его кошмара. Держись, дружище. Если что, я рядом. Выздоравливай Следом второе: И ты можешь рассказывать мне обо всем. Просто не забывай об этом Мысль ударила с такой силой, что у него перехватило дыхание. Расскажи ему, Беллман. Расскажи ему о вчерашнем вечере. О том, как ты ползал по полу в собственной блевотине. О кошмаре, где он сует тебе в вену иглу. О том, что ты влюблен в него так, что это разрывает тебя изнутри. О том, что ты — химический наркоман, прикованный к веществу собственного изготовления. Обо всем. Просто открой рот и вывали на него эту зловонную, унизительную правду. И посмотри, как исчезнет эта заботливая улыбка. Как «дружище» застынет на его лице маской отвращения и ужаса. Нет, открытость была привилегией нормальных людей, у которых проблемы — это «плохо сдал тест» или «поссорился с девушкой». Не для него. Не для того, чья душа была биологической зоной бедствия, зараженной территорией, куда нельзя было допускать никого. Виктор отшвырнул телефон, словно тот был раскаленным железом. Сообщения остались без ответа.

***

Виктор все же смог уснуть тяжелым и прерывистым сном. Когда он снова открыл глаза, туман в голове немного рассеялся. Слабость оставалась всеобъемлющей, но теперь она была больше похожа на измождение после долгой болезни, а не на острый приступ. Он сумел доковылять до ванной, опершись о стены, и умылся ледяной водой. На обратном пути его взгляд упал на тумбочку. На блистер с таблетками, оставленный матерью. Он взял его, пластик хрустнул в его пальцах. Она подумала это пищевое отравление... Горькая усмешка вырвалась наружу. Виктор, хромая, добрался до туалета, и одним движением смыл таблетку в канализацию. Он знал истинный диагноз. Синдром отмены. Ломка. И против этого не было безрецептурных средств. Виктор снова рухнул на кровать, и в этот момент новая волна накрыла его — не тошнота, а глубокая, ноющая ломота в костях. Спазмы скручивали мышцы ног и спины, заставляя его съежиться под одеялом, стиснув зубы. Он лежал, пытаясь переждать это, и мысленно прокручивал ближайшее будущее. Завтра. Послезавтра. Ему придется вернуться. В гимназию. В класс. Увидеть Джейса. Увидеть их вместе. Услышать этот смех. Притворяться, что он в порядке. От одной этой мысли в груди что-то сжалось с такой физической, режущей силой, что он не сдержал короткого, сдавленного стона. Разум, его главное оружие, отказался ему служить. Он не мог анализировать, не мог строить планы, не мог даже просто думать — только чувствовать эту всепоглощающую, животную боль и ужас. И тогда, из самого дна этого отчаяния, всплыло воспоминание. Узкий черный кейс. Самодельная поролоновая подложка. И пробирка с прозрачной жидкостью. АФ-2. Нет. Он не будет вкалывать полную дозу. Не позволит себе снова погрузиться в океан бесчувствия. Но он и не сможет выжить в этом аду. Он вколет четверть. Всего двадцать пять процентов. Не для того, чтобы убить боль. Не для того, чтобы забыть. А для того, чтобы функционировать. Чтобы дать своему разуму передышку, силы подняться, пойти в гимназию и выдержать это. Чтобы пережить следующий день. Это был единственный логичный выход из тупика, в который он сам себя загнал. Он медленно, очень медленно потянулся к тумбочке. Его пальцы нашли замок черного кейса. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. И когда шприц опустел, а на сгибе его предплечья, среди бледных старых точек, появился новый, маленький и яростный след, Виктор прижал вату к месту укола, ощущая знакомое, отдаленное жжение, и стал ждать. И результат пришел. Давящая тяжесть в груди ослабла хватку, позволив сделать первый по-настоящему глубокий, ровный вдох за последние двое суток. Дрожь в пальцах утихла, оставив после себя лишь легкую, фоновую слабость. Мир не стал прекрасным. Он просто перестал быть невыносимым. Боль отступила на безопасное расстояние, превратившись из всепоглощающего пожара в тлеющие угли, которые можно было анализировать, а не просто чувствовать. Он поднялся с кровати. Движения были медленными, осторожными, но в них уже была не беспомощность, а обдуманность. Он дошел до стола, сел и открыл черный журнал. Развернул его на чистой странице. Ручка ощущалась в пальцах уверенно, без предательского тремора. АФ-3 Формулу нужно усовершенствовать с учетом всех ошибок, — холодно констатировал Виктор мысленно, и его разум, наконец-то освобожденный от пытки, начал лихорадочно работать, выстраивая новые гипотезы, просчитывая возможные модификации. Война с самим собой вступила в новую фазу.