Affecticide

В кабинете было темно. Только настольная лампа выхватывала из мрака прямоугольник стола, стопку бумаг и руки следователя — сухие, с выступающими венами, методично перелистывающие страницы. За окном давно погасли огни, и теперь там была только сплошная чернота, в которой изредка отражался блик лампы. Следователь взял конверт с фотографиями, высыпал на стол. Снимки были разного качества — одни глянцевые, профессиональные, другие — любительские, смазанные, с бликами вспышки. Он начал перебирать их. Первое, что попалось под руку, было общее фото класса. Группа подростков в нарядной одежде, снятая в школьном зале. Гирлянды, блеск паркета, фальшивые улыбки. Следователь провёл пальцем по рядам, пока не нашёл его. В самом краю, почти за кадром, стоял юноша с тростью. Он не улыбался, как остальные. Он смотрел в объектив так, будто знал, что его здесь быть не должно, и ждал, когда этот фарс закончится. Следователь отложил фото в сторону. Взял следующее — конференция. Сцена, трибуна, проектор. Двое выступающих. Один — широкоплечий, с открытым лицом, улыбающийся в объектив так, будто вся жизнь — это один большой удачный кадр. Второй, уже знакомый следователю парень с тростью, стоял рядом — невозмутимый, с идеально прямой спиной. Он не улыбался, но и не выглядел напряжённым. Его лицо было пустым. Не испуганным, не уставшим — просто пустым, как будто внутри никого не было. Взгляд был слишком ясным, слишком спокойным, смотрящим словно в никуда. Следователь задержал взгляд на этом фото дольше обычного. Потом перевернул его. На обороте было написано от руки — аккуратно, ровным почерком: «Виктор Беллман. Научная конференция. 2025». Он положил снимок на стол, пододвинул к себе папку. На обложке уже было написано то же имя. Дата рождения, и рядом — дата смерти. Следователь открыл папку и начал листать. Сначала шли стандартные документы — протокол осмотра места происшествия, список изъятых вещей, показания свидетелей. Затем — заключение медицинской экспертизы. Он пробежал глазами по строчкам. Диагнозы, термины, цифры. Токсикологическое исследование подтвердило наличие в крови синтетических соединений, не идентифицированных стандартными базами данных. Повреждения внутренних органов — характерные для длительной интоксикации. Следы множественных инъекций. Истощение. Сердечная недостаточность, вызванная сочетанным действием нескольких веществ. В конце шла рекомендация: провести специализированное химическое исследование для идентификации обнаруженных соединений. Следователь перевернул страницу. Дальше лежало заключение из исследовательского института. Гриф «Для служебного пользования». Он взял его, поднёс ближе к лампе. Текст был написан сухим, академическим языком. «В ходе исследования образцов, изъятых с места происшествия, а также из личных вещей погибшего, идентифицировано семейство синтетических соединений, условно обозначенное как «класс АФ» (аффектициды). Первичный анализ предполагает, что данные вещества были разработаны с целью селективного подавления аффективной сферы. Отмечена прогрессирующая нейротоксичность при кумулятивном применении. Методы синтеза указывают на высокий уровень химической компетентности разработчика. Предварительная классификация: психоактивные вещества неизвестного ранее типа, обладающие высокой биологической активностью и низкой изученностью». Следователь перечитал последний абзац дважды. «Психоактивные вещества неизвестного ранее типа». Созданные семнадцатилетним мальчиком в школьной лаборатории. Невероятно. Покачав головой, следователь продолжил работу. Он отложил заключение в сторону. Помедлил, глядя на стопку бумаг, а затем потянулся к диктофону на краю стола. Кнопка щёлкнула, и раздалось шипение плёнки. — Назовите ваше имя. Пауза. — Я Анна Беллман. Мать Виктора Беллмана. — Расскажите, как вы оцениваете состояние сына в последние месяцы перед смертью? — Я не знаю. Я почти не видела его. Работа. Постоянно работа. — Вы замечали какие-либо изменения в его поведении? — Он худел. Бледнел. Я видела это, но… я думала, что, если я спрошу, он просто отмахнётся. Что он не захочет говорить со мной. И я боялась этого. Боялась, что он скажет что-то, на что я не смогу ответить. Пауза. Дыхание становится быстрее, слова начинают рваться наружу. — Я всегда чувствовала себя виноватой перед ним. С того дня, когда он попал в ту аварию. Я не уберегла его. И с каждым годом мне становилось труднее смотреть на него. Потому что я видела свою ошибку. В его трости. В его шрамах. Я не знала, как это исправить. Поэтому я просто… ушла в работу. Мне было проще не видеть. Я думала, если я не буду смотреть — боли не будет. Она замолкает. Плёнка продолжает шуршать несколько секунд, прежде чем она снова заговаривает. — Я оставила его одного. Он умирал у меня на глазах, а я делала вид, что не замечаю. Следователь нажал паузу. Посидел, глядя в стену. Потом перемотал плёнку и нажал на воспроизведение следующей записи. — Кейтлин Кирамман. Мне семнадцать. — При обыске в кабинете профессора Хеймердингера мы нашли несколько записей в журналах учёта, которые не совпадают с фактическим расходом реактивов. Почерк совпадает с вашим. Вы знаете, кто это мог сделать? Короткая пауза. Голос Кейтлин теряет свою ровность. — Я… я не знаю, о чём вы говорите. — Мы уже проверили. Это ваши правки. Вопрос не в том, делали ли вы это. Вопрос в том, зачем. Долгая тишина. Слышно, как она пытается дышать спокойно. — Он сказал, что это важно. Что у него есть потенциально, как он сказал, революционная разработка. Что если я не помогу — он найдёт другой способ. Я думала, что контролирую ситуацию. Что если я буду знать, что он делает, я смогу остановить его, если что-то пойдёт не так. — Вы знали, что он вводил себе эти вещества? — Нет. Я не видела этого. Я не знала, как именно он их тестирует, мы это не обсуждали. — Вы не пытались выяснить, что именно он делает? — Я спрашивала. Он сказал, что это ноотроп. Что это может изменить мир. И я… я поверила. После того, как я увидела его записи, я поверила. Это выглядело правдоподобно. После их с Джейсом успеха на конференции — тем более. Пауза. Голос становится тише. — Но, наверное, где-то в глубине души, я знала, что что-то не так. Но я не хотела знать, что именно. Потому что тогда мне пришлось бы что-то делать. А я не знала, что делать. — Вы понимаете, что это уголовное преступление? — Я понимаю. Тишина. Затем — сдавленный шёпот: — Я просто хотела помочь Вай. Я думала, что смогу всё контролировать. Я ошиблась. Я ошиблась во всём. Следующая запись началась с глухого голоса профессора Хеймердингера. Он представился — так, будто не говорил несколько дней и теперь с трудом вспоминаел, как складывать слова. — Вы были его классным руководителем. Были ли какие-то предпосылки? Что-то, что могло указать на его состояние? — Я видел, что он переживает из-за своей ноги. Но я видел и другое — как он общается с Джейсом. Как они работают вместе. Как Виктор постепенно стал частью их маленькой группы, с ним и со Скай. Мне казалось, что этого достаточно. Он замолкает. Когда продолжает, голос становится тише. — Я думал, если у него есть друзья, если есть дело, которым он увлечён, если он чувствует себя нужным — этого будет достаточно. Чтобы он справился. Чтобы он перестал думать о том, что его ограничивает. Я видел, как он сияет, когда решает сложную задачу. Как он оживает на факультативах. Я думал, что это и есть его спасение. — Вы дали ему ключ от лаборатории. Зачем? Пауза. Голос становится тяжелее. — Он был талантлив. Не просто способен — он был гениален. Я видел это с первого дня. И я думал, что если дать ему пространство, если позволить ему работать столько, сколько он хочет — он раскроется. Я верил ему. Я верил, что он понимает границы. Что он знает, когда остановиться. Я перепутал ум с мудростью. — Но вы забрали ключ. — Да. Когда я увидел, что он переусердствует. Что он приходит в лабораторию поздно, что он выглядит измождённым. Я понял, что что-то не так. Я забрал ключ. Я думал, что если я закрою ему доступ — он остановится. Придёт в себя. Голос начинает дрожать. — Я никак не мог подумать, что он дойдёт до такого. Что он сделает дубликат. Что он продолжит, даже когда я сказал «нет». Я думал, что он понимает, что я делаю это для его же блага. А он… он просто нашёл способ обойти меня. Он не верил, что я хочу ему помочь. Он думал, что я просто забираю его единственное убежище. Тишина. Затем — почти шёпот: — Я ошибся. Я видел только его талант. Я не видел, что внутри него пустота, которую ни одна задача не заполнит. И в конце, глухо, с горечью: — И когда я наконец понял это — было уже слишком поздно. Следователь нажал паузу. Перемотал плёнку. Следующая запись. Скай говорила почти невесомо, с паузами. Было слышно, как она сглатывает. — Я видела, что он сломлен. С самого начала. Я думала, это из-за ноги, из-за того, как с ним обращались в прошлой школе. Он всегда был таким закрытым. Таким холодным. — Вы пытались ему помочь? — Я думала, что если я буду рядом, если я буду любить его достаточно сильно — он откроется. Что моя любовь сможет его вылечить. Но я была наивна. Я думала, что он просто боится доверять людям. Что мне нужно просто подождать, и он увидит, что я не брошу его. Она делает паузу. Голос становится быстрее. — Он хотел мне признаться. За день до того, как… в кафе. Я видела это. Он сидел напротив, и я видела, как он пытается что-то сказать. Как собирается с духом. А потом он посмотрел в пустоту. Прямо мимо меня. И в его взгляде был ужас. Он смотрел на что-то, чего я не видела. Я позвала его. Несколько раз. Её голос срывается. — А потом он вскочил и выбежал. Я кричала ему вслед, но он не остановился. Я никогда не забуду этот взгляд. Она замолкает. Плёнка шуршит. Скай продолжает, будто борясь с собой: — Я не смогла его спасти. Потому что я хотела спасать его так, как хотела я, а не так, как нужно было ему. Он не хотел моей любви. Он хотел, чтобы я просто увидела его боль. Чтобы я сказала: «Я знаю, что тебе плохо. И я останусь с тобой, даже если ты не сможешь ответить мне». Последняя запись была с Джейсом Талисом. — Вы были его лучшим другом. Что вы думаете о том, что произошло? Пауза. Он пытается заговорить, но сначала не может. — Я думал, он просто гений. Со странностями. Я думал, он живёт в своей голове, в своих формулах. И я уважал это. Я думал, это часть его гениальности. Его голос становится тише. — Я не видел, как он страдает. Потому что я был слишком занят своей жизнью. Занят Мэл. Занят проектом. Занят тем, что я счастлив. Я был так занят собой, что не заметил, как мой лучший друг умирает рядом со мной. Слышно, что Джейс на грани срыва. — Он сидел напротив меня в библиотеке. Я увидел его руки. Следы. Я схватил его за запястье. Я хотел увести его к Хеймердингеру. Я думал, если я приведу его к профессору — он будет в безопасности. Что ему помогут. Он тяжело дышит. — А потом он рассказал мне всё. Сказал, что создал это вещество, чтобы убить свою любовь ко мне. Сказал, что был влюблён в меня с самого начала. И я… я просто отпустил его. Правда оказалась настолько тяжёлой, что я просто не знал, что с ней делать. Я не знал, как на неё ответить. Я просто стоял и смотрел, как он уходит. Тишина. Затем — почти шёпот, срывающийся на всхлип. — Если бы я удержал его. Если бы я не отпустил его руку, когда он сказал это. Я виню себя в этом. Каждый день. Он открылся мне, а я просто разжал пальцы. Потому что мне было страшно. Потому что я не знал, что делать с тем, что он сказал. А он ушёл. Пауза. Когда он снова заговаривает, голос почти безжизненный. — Если бы он сказал мне раньше… я не знаю, что бы я сделал. Я любил Мэл. Наверное. Думал, что люблю Мэл. Но я бы остался с ним. Я бы был рядом. Я бы сказал ему, что он не должен проходить через это один. Что я вижу его. Что он для меня важен. Не как гений. Как человек. Как мой друг. Мне дали прочитать его последнюю запись, в журнале, который нашли в лаборатории. Там было написано только одно слово. «Простите». Он хотел извиниться. Перед нами. Перед всеми. За всё, что он сделал. За то, что скрывал. Не попросил помощи… За то, что ушёл. Он замолкает. Слышно, как он пытается справиться с дыханием. — Но я считаю, что это мы должны просить у него прощения. Он хотел, чтобы его увидели. А мы видели только то, что хотели видеть. И я знаю одно. Я никогда не дал бы ему сделать то, что он сделал с собой. Если бы я знал. Если бы я просто посмотрел на него, а не сквозь него. Следователь выключил диктофон, взял чтобы убрать в ящик, но задержал руку. На предпоследней странице дела была вклеена фотография — разворот чёрного журнала. Он перечитал последнее слово в последний раз и тихо, почти про себя, повторил: — Простите. И ему показалось, что он наконец понял. Это слово Виктор написал не столько для них. Он написал его для себя. Чтобы перед уходом сказать то, что не успел сказать при жизни. Вслух. Всем. И тому юноше с тростью, который смотрел с фотографии, было неважно, простят его или нет. Ему было важно, чтобы они знали — он пытался.

***

Пятнадцать лет спустя. Здание бывшей гимназии «Пилтовер» теперь носило другое имя. Прежнюю вывеску давно сняли, и над массивным входом красовалась табличка с названием: «Городской научный лицей № 7». После того громкого уголовного дела директрису Кассандру Кираманн отстранили от должности — слишком много вопросов возникло к её методам управления и к тому, как она допустила, чтобы в её учреждении ученик проводил опасные эксперименты над собой. Профессор Хеймердингер, хоть и не был привлечен к суду, ушел сам. Его репутация была разрушена: он оказался тем, кто доверил ключ от лаборатории ребёнку, чьё состояние не заметил. Говорили, он уехал из города и больше никогда не преподавал. Лицей жил своей обычной жизнью. Новые учителя, новые правила, новые стены, перекрашенные в нейтральные, "успокаивающие" тона. Старую лабораторию на втором этаже долго не использовали — её заперли на ключ. Но со временем, когда новые поколения учеников перестали помнить подробности той истории, лабораторию вновь открыли, отремонтировали и начали использовать для занятий старших классов. Было уже почти полодиннадцатого. Нора и Майлз сидели за столом в этой самой лаборатории и заканчивали проект по неорганической химии. Завтра сдавать, а графики всё никак не хотели строиться правильно. Вокруг было тихо: коридоры опустели, учителя разошлись, ночной сторож обходил свою территорию где-то в другом крыле. — Майлз, дай мне тот шприц, — попросила Нора, указывая на стерильный инструмент в пластиковой упаковке. — Мне нужно добавить реагент точно по каплям. Майлз протянул ей шприц, но в этот момент за дверью послышались шаги. Они были тяжёлыми, чуть хромающими, с ритмичным, металлическим призвуком. Тук. Тук-тук. Тук. Оба замерли. Нора подняла голову и прислушалась. Шаги приближались. — Слышишь? — прошептала она. Майлз усмехнулся. Он уже догадывался, что происходит. Вчера, на большой перемене, в коридоре собралась группа старшеклассников, включая его старшего брата Криса, и они что-то заговорщицки обсуждали, поглядывая в сторону Норы. Майлз тогда не придал этому значения, но теперь всё встало на свои места. — Ой, да брось, — сказал он с наигранной беспечностью, стараясь не рассмеяться. — Это просто трубы. Старое здание. — Трубы не стучат, как трость, — возразила Нора. В её голосе звучала неподдельная тревога. — Ты же знаешь, что тут говорят. Про призрака. Майлз изобразил удивление. — Призрака? — Ну да. Легенда о том парне. Он учился здесь, когда это была ещё та самая гимназия. Создал какое-то вещество. Якобы оно убивало чувства. А потом… ну, в общем, он умер прямо здесь, в этой лаборатории. С тех пор, говорят, его дух бродит по ночам. Стучит тростью. — Да ладно, — фыркнул Майлз. — Детские страшилки. Но Нора не успокаивалась. Она подошла к двери, прислушиваясь. За ней действительно раздавался тот самый звук: ровный, медленный, будто кто-то с трудом передвигался по коридору, опираясь на палку. Нора почувствовала, как мурашки побежали по спине. — Майлз, я серьёзно, — сказала она, оборачиваясь. — Там кто-то есть. Майлз подошёл к ней и, не сдерживая улыбки, взялся за ручку двери. — Хочешь проверить? — Нет! — воскликнула Нора. — Не открывай! Но было поздно. Майлз распахнул дверь, и в проёме показалась фигура. Высокая, худощавая, закутанная в старый, пыльный лабораторный халат. Лицо было скрыто под капюшоном, а в руке фигура держала старую, резную трость. И она медленно, очень медленно, поднимала её, чтобы постучать в следующий раз. Нора вскрикнула и отшатнулась, прижимаясь к столу. — Не подходи! — закричала она. — Я… я вызову охрану! Фигура замерла. А затем из-под капюшона раздался смех — громкий, заразительный, совершенно не потусторонний. Капюшон откинулся, и Нора увидела лицо Криса, старшего брата Майлза, раскрасневшееся от хохота. Рядом с ним стояли ещё двое одноклассников, которые тоже прятались в коридоре, и теперь они вышли из тени, держась за животы и утирая слёзы. — Ой, не могу! — выдохнул Крис, опираясь на трость, которую он, как оказалось, просто взял из театрального кружка. — Ты бы видела своё лицо! Прямо как в кино! Нора застыла на мгновение, а потом до неё дошло. Она перевела взгляд с Криса на Майлза, который уже не скрывал улыбки, а откровенно хохотал, прислонившись к косяку двери. — Вы… — начала она, и голос её дрожал от возмущения. — Вы это специально? — Ну прости, — сказал Майлз, вытирая выступившие слёзы. — Но ты так смешно боишься этих историй. Мы просто не могли удержаться. — Это идиотизм! — Нора топнула ногой. — Вы могли бы сказать, что это шутка! — Тогда не было бы никакого эффекта, — пожал плечами Крис, всё ещё улыбаясь. — Ладно, мы пошли. Удачи с проектом. Компания ретировалась, оставляя Нору одну посреди лаборатории. Она смотрела им вслед, чувствуя, как гнев медленно уступает место облегчению. Всё-таки это была просто шутка. Но внутри, где-то глубоко, остался холодок. Ненадолго, ровно на одно мгновение, она поверила. Нора закрыла дверь и вернулась к столу, пытаясь успокоить дыхание. Она подошла к доске, где они записывали свои расчёты, чтобы проверить, не сбились ли они, и остановилась. На доске, прямо поверх их аккуратных графиков, было что-то написано. Чётким, почти каллиграфическим почерком. Она не видела, чтобы Крис или кто-то из его друзей подходил к доске. Они всё время стояли в дверях и даже не заходили внутрь. Тем более они не могли написать это — такой почерк требовал долгой практики. Нора приблизилась, вглядываясь в строчки. Это было сложное уравнение, гораздо сложнее того, что они проходили на уроках. Формула какой-то органической реакции, с длинными цепями, циклами и странными боковыми радикалами. А в самом низу, под уравнением, было написано одно слово. ПРОСТИТЕ Нора отступила на шаг. Её руки дрожали. Она ещё раз посмотрела на дверь, за которой только что скрылись её одноклассники, и подумала: мог ли кто-то из них так быстро написать это? Ответ был очевиден: нет. Она медленно перевела взгляд на формулу. В ней чувствовалась рука учёного, который знал, что делает. И в этой руке было столько одиночества, что Норе стало страшно. Она взяла рюкзак, быстро собрала вещи, выключила свет и вышла из лаборатории. Но, уже оказавшись в коридоре, она услышала за спиной тихий, ритмичный звук. Тук. Она не обернулась. Она просто ускорила шаг и почти побежала к лестнице, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. В ушах всё ещё звучал этот стук, и она не была уверена, что это была шутка.