Affecticide

Полутьма лаборатории приняла его в умиротворяющие объятья. Виктор просто стоял несколько секунд, оперевшись о дверную ручку, чувствуя, как бешено сердцебиение отдается где-то во всем теле, как воздух рвётся из лёгких неровными, хриплыми рывками. Потом его ноги подкосились. Он просто сполз по двери вниз, не контролируя движения, и тяжело опустился на пол. В голове звенело — пронзительно, тонко, как будто кто-то ударил по натянутой струне. Адреналин всё ещё пульсировал в крови, заставляя пальцы дрожать, а мышцы — напрягаться без всякой команды. Он зажмурился, прислушиваясь. Снаружи было тихо. Ни эха в коридоре, ни голосов, ни звука приближающихся шагов. Он не был уверен, что Джейс знает о том, что профессор забрал у него ключ — но почему-то казалось, что здесь сейчас было безопаснее всего.  Виктор какое-то время сидел на полу, прислонившись спиной к двери, и ждал, пока дыхание выровняется. Каждая клетка тела гудела от напряжения, но постепенно, очень медленно, дрожь начала утихать, оставляя после себя только глухую, выматывающую усталость.  Он заставил себя подняться. Нога затекла, и он пошатнулся, опираясь о стену, чтобы не упасть. Сделал несколько шагов к столу. На его поверхности, выхваченные светом из полузашторенного окна, стояли колбы — прозрачные, чистые, отблескивающие холодным блеском. Вечернее солнце рисовало на них длинные, косые тени, которые дрожали и переливались при каждом его движении. Он обвел взглядом лабораторию. Здесь было всё, как всегда: ровные ряды штативов, полки с реактивами, вытяжной шкаф. Знакомо до боли, до тошноты. И в этой привычности, в этом запахе химикатов, смешанных с озоном, он продолжал понемногу успокаиваться. Пульс замедлялся, дыхание становилось глубже. Но вместе с успокоением приходила другая мысль, ударявшая поддых.  Теперь всё раскрыто. Окончательно. Джейс не оставит это просто так. Он пойдёт к Хеймердингеру. Расскажет всё — про следы на руках, про аффектицид, про его признание в библиотеке. Профессор приедет. Или вызовет полицию. Или скорую. Всё, что он так долго скрывал, — рухнет. Виктор закрыл глаза, пытаясь отогнать эту мысль, но она впивалась, ввинчивалась в его мозг. Он раскрыл веки, чтобы стряхнуть наваждение, и тут услышал странный звук.  Из угла комнаты, там, где стоял старый шкаф с реактивами и где почти не было света, донёсся тихий всхлип. Виктор медленно, очень медленно повернул голову. В углу, сжавшись в маленький, дрожащий комок, сидел он сам. Его собственное тело — худое, с растрёпанными волосами, в той самой рубашке, которую он надел сегодня утром. Он сидел, прижимая колени к груди, пряча лицо в ладонях, и плечи его мелко вздрагивали от беззвучных рыданий. Виктор смотрел на него и не узнавал. Этот вид не вызывал ничего, кроме отвращения — липкого, тошнотворного, поднимающегося откуда-то из глубины. Кто это? Почему он здесь? Этот слабый, жалкий, размазывающий слёзы по щекам человек, который не мог даже взять себя в руки — кто он? — Как же мне плохо, — донёсся из угла тихий, срывающийся шёпот. Голос был его собственным — но сломанным, почти неразличимым сквозь слёзы. Виктор сжал челюсти. Внутри поднималась злость — глухая, яростная, почти животная. — Прекрати, — сказал он, и голос его прозвучал резко, жестко, как удар бича. Но плачущий не остановился. Наоборот, его всхлипы стали громче, настойчивее, как у ребёнка, который знает, что его никто не утешит, но всё равно продолжает ныть, требуя внимания, требуя жалости. — Как же мне плохо, — повторил он, и в голосе его проскользнула жалкая, капризная нота, — я больше не могу... Виктор смотрел на это своё отражение, и его почти тошнило. Ему было не жаль его. Совсем. Он хотел, чтобы этот нытик, этот скулящий комок в углу исчез. Испарился. Перестал существовать. — Заткнись, — сказал Виктор, и в голосе его зазвенела сталь. — Просто заткнись. Но плачущий зарыдал ещё сильнее. И внезапно, на этот плач наложился еще один звук.  — Ты же понимаешь, что это бесполезно? — раздался четкий, уверенный голос откуда-то со стороны. Виктор вновь повернулся. Слева, ближе к двери, стоял ещё один он. Только этот был другим. Совсем другим. Он стоял с идеально ровной осанкой — прямая спина, расправленные плечи, чуть приподнятый подбородок. Опирался на трость не убого, а с каким-то немым достоинством. Свет из окна падал на его лицо, подчёркивая резкие, чёткие линии скул. И в его позе не было дрожи, не было неуверенности. Взгляд был пронзительным, хладнокровным, почти гипнотическим, и в нём читалась стальная ясность, та самая которую Виктор так отчаянно пытался вернуть себе все эти месяцы. Виктор смотрел на него, и внутри, под слоем усталости и паники, шевельнулось что-то вроде благоговения. Этот второй он — он знал, что делать. Он всегда знал. Это был тот самый голос, который шептал ему правильные решения, когда мир рушился. Тот, кто всегда был на шаг впереди. — Ты зря отказался от второй версии, — сказал хладнокровный, и в голосе была только констатация, никаких эмоций. — Ещё тогда, помнишь? Она подействовала. Но зачем-то... — он перевёл взгляд на угол, где продолжал всхлипывать плачущий, — ты решил не уничтожать ЭТО. Он кивнул в сторону угла, и его губы искривились в лёгкой, почти незаметной усмешке. — Зачем, Виктор? Ты проявил слабость. Ты пожалел себя. Позволил чувствам вернуться. Позволил себе думать, что сможешь жить с ними. И теперь посмотри, что произошло. Тебя раскрыли. Его фигура всё так же стояла в шаге от Виктора, и его взгляд, пронзительный и холодный, вонзился кинжалом в глаза настоящего, дрожащего, потерянного. — Ты ведь понимаешь, что будет дальше? Конечно, ты ведь неглуп. Но, понимаешь ли ты, что тебя будут лечить — насильно, грубо, не спрашивая? Что твои записи изымут. Твою работу уничтожат. Ты станешь просто сумасшедшим в глазах всех. Он сделал ещё один шаг вперёд, и его голос стал тише, но от этого только острее. — И если ты не разберёшься с ЭТИМ, — он снова кивнул в сторону плачущего, — ты не сможешь выдержать последствия. Ты сломаешься. Окончательно. Ты это понимаешь? Хладнокровный еще раз посмотрел на него — и в этом взгляде не было ни жалости, ни жестокости. Только чистая, бескомпромиссная правда. — Подожди, но тогда... — начал Виктор, сам не замечая, что оправдывается. — Я слишком быстро спускался по шкале. Я не успел... — Ты мог скорректировать дозу, — перебил его хладнокровный, будто вынося проговор. — Не оправдывайся. Ты хотел вернуть это. Я знаю тебя лучше тебя самого. Плачущий в это время продолжал рыдать — тонко, навязчиво, как ребёнок, который не может успокоиться. Всхлипы эхом отдавались от стен лаборатории, будто аккомпанируя их разговору, и от этого звука у Виктора начинало ныть в висках. — Хотя какая уже разница, — продолжил хладнокровный, и в его голосе впервые проскользнула лёгкая, почти незаметная нота усталости. — Ты всё загубил. Теперь вопрос в том, что делать дальше. Он замолчал, и только плачущий продолжал заполнять тишину — своими роптаниями, тихими стонами, жалким шёпотом: «как же мне плохо...». Виктор стоял, его мысли метались, но ни одна не цеплялась, не давала опоры. Он продолжал смотреть на хладнокровного — на его ровную осанку, на спокойное, почти величественное лицо, на глаза, в которых не было ни капли сомнения. — И... что же мне делать? — спросил Виктор, и голос его был тихим, почти умоляющим. — Ты всегда знаешь выход. Помоги мне... Он сделал шаг вперёд, протягивая руку, как будто хладнокровный мог удержать его, спасти, дать ответ. — Пожалуйста. Я не знаю, что делать. Я больше не могу. Помоги мне. — Для начала — взять себя в руки, — отрезал хладнокровный. Его голос был спокойным, как у учителя, объясняющего прописные истины. — И подумать. Он сделал паузу, давая Виктору это сделать, и продолжил: — Всё просто. В твоей сумке лежат остатки второй версии. Ты можешь использовать их. Чтобы подавить ЭТО, пока проходишь через самое трудное. Он кивнул в сторону угла, и его жест был лёгким, почти небрежным — как будто он указывал на сломанный прибор, который давно пора выбросить. — Один укол, Виктор. Ты знаешь, что это работает. Ты проверял. Ты знаешь, что это — единственный способ. В углу плачущий вдруг зарыдал сильнее. Его всхлипы стали громче, отчаяннее, в них появился страх — настоящий, животный. — Не надо! — выкрикнул он, и голос его сорвался на визг. — Прошу, не надо! Пожалуйста! Я не хочу исчезать! Он сжался ещё сильнее, вжавшись в угол, закрывая голову руками, как будто это могло его защитить. — Не надо, не надо, не надо... — повторял он сквозь слёзы, и его голос становился всё тише, всё безнадёжнее. Виктор смотрел на него, и внутри него боролись два чувства — тошнота и что-то другое, едва заметное, почти забытое. Что-то, что шептало: он — это ты. Ты не можешь убить себя. Но завораживающий голос хладнокровного перекрывал этот шёпот. — Решай, — сказал он просто. — Пока не поздно. Виктор перевёл взгляд на сумку. Она валялась у двери — видимо, он не заметил, как она соскользнула с его плеча, пока он стоял там. Чёрное пятно распласталось на полу, как безжизненное тело, и из приоткрытого бокового кармана виднелся край пластикового футляра. Он сделал шаг. Потом ещё один. Прошёл мимо хладнокровного, не глядя на него, и наклонился, поднимая сумку. Пальцы сами нащупали знакомую поверхность, извлекли футляр наружу. Чёрный глянец тускло блеснул в свете из окна. Хладнокровный одобрительно кивнул. — Благоразумно, — сказал он, и в его голосе послышалось удовлетворение. В углу плачущий зашёлся в новой волне истерики. Его всхлипы перешли в протяжные, завывающие рыдания, и в них слышалось уже не просто отчаяние — что-то другое, более тёмное. Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот звук начинал пугать. Не жалобой, а тем, что за ней стояло — будто плачущий вот-вот перестанет бояться и просто сорвётся на него. Пока что агрессии не было, но она угадывалась где-то на грани, готовая выплеснуться в любой момент. — Быстрее, — подсказал хладнокровный, и его голос стал резче. — Он может попытаться начать защищаться. Он, конечно, жалкий. Но кто знает, что он решит сделать, чтобы спасти себя. Виктор послушно открыл футляр. Пальцы привычно нащупали прохладный пластик шприца, и он уже начал извлекать его из поролоновой выемки, когда вдруг почувствовал на себе взгляд. Он поднял голову. Плачущий перестал рыдать. Его лицо, ещё секунду назад искажённое страданием, вдруг преобразилось. Слёзы высохли мгновенно, будто их и не было. Глаза расширились, и в них вспыхнуло что-то тёмное, животное, нечеловеческое. И это было уже не отчаяние. Это была ярость. Чистая, звериная ярость, которая не знает пощады. — ОСТАНОВИСЬ! — завопил он. Звук был нечеловеческим — низким, вибрирующим, таким, что, казалось, сама лаборатория вздрогнула. Стекло в колбах мелко задребезжало, и Виктор мог поклясться, что увидел, как с потолка посыпалась мелкая белая пыль, будто штукатурка не выдержала этого крика. Плачущий поднялся на ноги. Его движения были резкими, неестественными, как у марионетки, которую дёрнули за нитки. Он сделал шаг вперёд, и в его взгляде не осталось ничего от того жалкого, дрожащего создания, которое только что сидело в углу. — Скорее! — голос хладнокровного стал громче, но в нём не было паники — только указание, как у командира. — Он не даст тебе времени. Делай это сейчас! Плачущий сделал ещё шаг. Его пальцы сжались в кулаки, настолько сильно, что напоминали затянутые до предела узлы. Он двигался к нему, и в каждом его движении чувствовалась угроза. Пальцы дрожали, но Виктор заставил их слушаться. Он вскрыл пробирку с остатками АФ-2 и аккуратно набрал жидкость в шприц, не сводя взгляда с надвигавшейся на него фигуры. Субстанция заполнила цилиндр, и Виктор чувствовал, как время растягивается, как каждая секунда становится тяжелее предыдущей. Он почти слышал собственное сердцебиение, отдающееся в ушах глухим, ритмичным гулом. Наконец, он приставил иглу к коже. И в этот миг плачущий бросился на него.  Накинулся так, словно хотел разорвать на куски, как дикий зверь. Виктор не успел ни отшатнуться, ни закричать. Он видел только искажённое яростью лицо, стремительно приближающееся к нему, слышал рёв, от которого звенело в ушах. Пальцы сжали шприц, и он вонзил иглу в вену наугад, почти не глядя, нажимая на поршень с той же силой, с какой захлопывают дверь перед ураганом. И в тот же миг плачущий остановился, так резко, как будто кто-то нажал на паузу, буквально в сантиметре от Виктора. Он чувствовал его дыхание — горячее, рваное, почти осязаемое. Но оно затихало. Глаза, ещё секунду назад горевшие диким огнём, начали тускнеть. Черты лица поплыли, размылись, как рисунок под дождём. Он хотел что-то сказать — Виктор видел, как шевелятся его губы, — но вместо слов из его горла вырвался только тихий, умирающий шёпот: — Не бросай меня… И он рассыпался. Медленно, как песок на ветру. Сначала очертания, потом цвет, потом сам воздух, который его держал. Лаборатория снова стала пустой. Только лёгкое облачко пыли, подсвеченное закатным солнцем, осело на пол, и растворилось в тишине. Виктор стоял, тяжело дыша, сжимая в руке пустой шприц. Колени дрожали, но он не упал. Он перевёл взгляд в сторону. Хладнокровный стоял всё там же. Его лицо было спокойным, почти удовлетворённым. Он медленно кивнул, и в его глазах мелькнула искра чего-то глубокого, почти уважительного. — Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь ты готов. И он исчез. Просто перестал быть, как будто его никогда и не было. Виктор остался один. Тишина в лаборатории стала абсолютной.  И тогда он почувствовал, что что-то не так. Сначала это было едва заметно — лёгкое смещение внутри, будто что-то сдвинулось с места. Потом — толчок, резкий, болезненный, прямо в груди. Сердце, ещё секунду назад бившееся ровно и спокойно, вдруг споткнулось. Пропустило удар. Затем ещё один. Аритмия, — промелькнуло в голове обрывком мысли, отстранённой, как диагноз, поставленный кому-то другому. Он попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Пол вдруг качнулся под ним, и он не понял, как оказался на полу. Щекой прижавшись к холодной плитке, глядя прямо перед собой на валяющийся рядом футляр с пустыми выемками и шприц, который он только что держал в руках. Реальность вокруг поплыла разноцветными пятнами — жёлтые отсветы окна смешались с серыми тенями, и всё это кружилось, кружилось, как в калейдоскопе. Он попытался вздохнуть, но воздух едва приходил — тонкой, прерывистой струйкой, которой не хватало даже для того, чтобы шевельнуть грудную клетку. Только тишина, которая всё разрасталась внутри, заполняя лёгкие, заполняя каждую клетку. Где-то в глубине сознания, мелькнула мысль: "Я не знал. Я не знал, что они несовместимы". И после этого пришли они. Мама. Он увидел её — стоящей в дверях прихожей, уже одетой, с этим новым, непривычным выражением тревоги на лице. «Ты выглядишь не очень. Может, останешься дома?» — её голос прозвучал отчётливо, будто она стояла прямо над ним. Он тогда отвернулся. Ушёл, не сказав ни слова. Джейс. Он увидел их первую встречу — актовый зал, шум, толпа, и он падает, теряя опору, а сильные руки подхватывают его, возвращают равновесие. Он поднимает голову и встречается взглядом с янтарными глазами. Их губы растягиваются в улыбках одновременно, и они произносят: «Приятно познакомиться». Промелькнули строчки его сообщений, каждое из которых он тогда отшвырнул, потому что был слишком занят тем, чтобы тонуть в собственном аду. Скай. Он увидел её в галерее — тихую, молчаливую, сидящую рядом на лавке, когда он плакал, уткнувшись лицом в ладони. Она не задавала вопросов, не пыталась утешить. Она просто была рядом. И в этом молчаливом присутствии было больше тепла, чем он когда-либо позволял себе принять. Увидел подаренное ей яблоко, которое он просто выбросил.  Хеймердингер. Мелькнула картинка того самого дня, когда профессор протянул ему ключ от лаборатории. «Держи! Глупо сдерживать такой порыв!» — его усы лихо закручивались вверх, глаза сияли верой в ученика. Тогда он впервые почувствовал, что ему доверяют. Что в него верят. И он взял этот ключ, не зная, что его настоящая цена — предательство.  И в этот момент Виктор наконец понял.  Он лежал на холодном полу лаборатории, чувствуя, как жизнь уходит из него, и видел перед собой всех, кто протягивал ему руки. И каждый раз он отворачивался. Каждый раз выбирал одиночество, выбирал свою боль. Всё, что он сделал, — было только его выбором. Его выбором было спускаться всё глубже, игнорируя всех вокруг, пока они не исчезли из виду. Его выбором было прыгать в бездну, пока к нему со всех сторон тянулись, пытаясь спасти. И теперь, когда он лежал на полу, чувствуя, как тишина внутри него становится всё гуще, он наконец понял — он не был жертвой. Он сам проложил себе дорогу к гибели. Он потерял их всех — лишь по собственной глупости.  Но почему он был настолько слеп? Он ощущал себя так странно — будто внезапно прозрел, увидел всё то, что так упорно не замечал все эти месяцы. Каждое протянутое прикосновение, каждое сказанное слово, каждая попытка достучаться до него. Он видел их сейчас с такой болезненной ясностью, что это разрывало его изнутри — но исправить уже ничего было нельзя. Слишком поздно. Но в его умирающем разуме появилась мысль, которую он уже не мог просто так оставить. Не для себя. Для них. Собрав остатки сил, остатки жизни, он заставил себя перевернуться на бок. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом — мышцы отказывались слушаться, воздух едва пробивался сквозь сжатое горло, перед глазами всё плыло. Но он полз. Медленно, дюйм за дюймом, волоча за собой непослушное тело, туда, где валялась его сумка. Он тряхнул её, и содержимое выпало на пол — учебники, тетради, разрозненные листы. И чёрный журнал. Тот самый, в который он записывал каждую дозу, каждую формулу, каждую мысль. Символ всего его падения. Виктор открыл его. Пальцы дрожали так сильно, что ручка выскальзывала из рук, но он сжал её, хватаясь так сильно, как хватался за свои последние мгновения жизни. Он начал писать. Буквы выходили кривыми, неровными, почти нечитаемыми — как детские каракули, как первые робкие попытки ребёнка вывести своё имя. Но Виктора это нисколько не волновало. Он писал, еле видя строчки сквозь пелену, застилавшую глаза. Писал, чувствуя, как рука тяжелеет с каждым словом, как сознание начинает меркнуть, уступая место чёрной, липкой пустоте. Но он не мог остановиться. Не мог просто лечь и умереть сейчас. Он чувствовал — это необходимо. Это было сейчас даже важнее того, выживет он или нет. Он должен был сказать им. Всем. Объяснить. Попросить прощения. Пусть даже эти слова никогда не дойдут до них. Пусть он умрёт здесь, на холодном полу, с ручкой в руке, оставляя последние, едва различимые символы. Он должен был оставить им хоть что-то. Он вывел последнюю букву, и ручка выпала из ослабевших пальцев, покатившись по полу. Виктор откинулся назад, чувствуя, как сознание ускользает. На странице, испещрённой его ровными строчками, в самом низу, почти неразборчиво, было выведено одно слово — то, которое он никогда не говорил им. То, которое был должен был сказать давно.

ПРОСТИТЕ

***

Джейс стоял у двери квартиры Виктора, чувствуя, как холодный воздух подъезда пробирается под куртку. Рядом, чуть позади, замерла Скай — бледная, с красными глазами, сжимающая в руках трость, которую, как она рассказала, Виктор обронил вчера. Хеймердингер стоял перед дверью, его лицо было напряжённым, густые усы опустились вниз, и впервые за всё время Джейс видел профессора по-настоящему старым. Профессор постучал. Три раза. Коротко, настойчиво. За дверью послышались шаги, и спустя несколько секунд она открылась. Мать Виктора стояла на пороге — в домашнем халате, с усталым, настороженным лицом. Её взгляд скользнул по незнакомым лицам и задержался на Хеймердингере. — Профессор? — голос её дрогнул. — Что-то случилось? — Здравствуйте. Извините, что так внезапно, — голос Хеймердингера был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Нам нужно поговорить. О Викторе. Это срочно. Мать впустила их внутрь, жестом приглашая пройти на кухню. Они расселись за маленьким столом, и она опустилась напротив, сжимая пальцы в замок на коленях. — Что случилось? — спросила она, и голос её звучал сухо, но в нём проскальзывала тревога. — Вы говорите, что дело в Викторе. Так объясните. Хеймердингер начал говорить, но Джейс перебил его — резко, почти грубо, чувствуя, как слова рвутся наружу, не давая больше молчать. — Он проводил над собой опыты, — сказал он, глядя прямо на мать Виктора. — Он создал вещество. Синтезировал его в школьной лаборатории. И вкалывал себе. Он пытался… химически подавить свои чувства. Это продолжалось месяцами. Я видел его руку, она была вся в следах от уколов. Мать смотрела на него широко раскрытыми глазами, и краска медленно отливала от её лица. — Что? — прошептала она. — Что вы такое говорите? — Он сказал мне сам сегодня, — продолжил Джейс, и голос его дрожал. — В библиотеке. Когда я увидел следы уколов, он был в панике. И убежал. Я не смог его догнать. Он… — Джейс запнулся, чувствуя, как комок подкатывает к горлу, но заставил себя продолжить: — Он сказал, что создал это, чтобы убить свою любовь ко мне. И теперь он где-то там, один, с этим веществом. Наступила тишина. Мать сидела неподвижно, глядя в одну точку на столешнице, и её руки мелко дрожали. — Нужно найти его, — сказала она наконец. — Он не приходил домой. Я думала, он задерживается в гимназии. Я думала, он просто… — она не договорила, и её голос оборвался. — Мы найдём его, — сказал Хеймердингер. — Но… когда мы его найдём, ему понадобится помощь. Профессиональная. Принудительная госпитализация. Вы должны быть готовы к этому. Мать кивнула, и в этом жесте было что-то сломанное, окончательное. — Покажите мне его комнату, — попросил Хеймердингер. — Мне нужно посмотреть, что там. Она поднялась и, не говоря ни слова, провела их по коридору в комнату Виктора. Джейс переступил порог и на мгновение остановился. Он никогда не был здесь раньше. Комната была маленькой, почти пустой — кровать, стол, шкаф. И этот запах. Запах одиночества, который висел в воздухе, оседал на стенах, пропитывал каждую вещь. Хеймердингер прошёл к письменному столу и начал открывать ящики. В первом — только старые тетради и учебники. Во втором — пустота. В третьем — на самом дне — лежали они. Пробирки. Несколько штук, пустых, но с остатками жидкости на стенках. Рядом — один стерильный шприц, всё ещё в упаковке. Хеймердингер взял одну из пробирок, поднёс к свету. Его лицо стало серым. — Он действительно делал это здесь, — сказал он тихо. — В собственной комнате. Скай отвернулась, прижимая ладонь ко рту, из её глаз потекли тихие слёзы. Джейс стоял неподвижно, глядя на пустые пробирки, на шприц.  — Мы должны найти его, срочно, — сказал Джейс, и голос его был резким, почти требовательным. — Он где-то там. Один. И мы не знаем, что он мог сделать. — Да, — кивнул Хеймердингер, его лицо стало ещё более напряжённым. — Нужно начать искать прямо сейчас. Я позвоню в гимназию, проверю, не оставался ли он там. И в больницы... Он потянулся к карману пиджака, доставая телефон, разблокировал экран и начал набирать номер. Но не успел он поднести трубку к уху, как аппарат зазвонил сам — резко, пронзительно, разрезая повисшую тишину. Хеймердингер взглянул на экран, и его лицо на мгновение исказилось — лёгкое недоумение промелькнуло в глазах. Он поднял трубку. — Да? — сказал он, и в его голосе послышалась настороженность. Тишина. Джейс видел, как профессор слушает, как его лицо начинает меняться — медленно, но неумолимо. Сначала просто лёгкое напряжение. Потом — замешательство. Потом — что-то другое, что-то такое, что лишь от одного взгляда на Хеймердингера, Джейс понял: произошло нечто ужасное. Нечто настолько ужасное, что они едва ли смогут это выдержать.   И в этот миг рука Хеймердингера дрогнула. Пальцы разжались. Телефон выскользнул из ослабевшей ладони, ударился об пол, и экран разлетелся на множество мелких осколков, разлетевшихся в разные стороны, как брызги. Мелкие стеклянные искры засверкали в тусклом свете комнаты, оседая на полу, на краешке ковра.  Он разбился — так, как окончательно разбилась в тот момент их надежда и их прежняя спокойная жизнь.