More than twist in my sobriety

Всё, что есть у неё, с чем она пришла в замёрзший город — это лёд, который она методично разбросала по всему телу, закинув в синие глаза, стылые пальцы, бледные губы, и особенно щедро — в холодное сердце. Когда по Земле поползло заражение, она решила заморозить сердце первым, чтобы оно не лопнуло от ужаса и боли, чтобы пережило эту огромную, как две бесконечности, ночь, чтобы больше ни в кого не влюбиться и никогда не страдать, потому что все люди рядом пропадали, проваливались под лёд, ловили телом глупые свинцовые шарики и оказывались в лапах бывших-людей-которые-стали-не-людьми. Странное пламя нелепо трепещет в отражении её стеклянных глаз, тает и тонет в их сине-сером цвете старого льда, который наивно пытается облизать этот юный огонек. Она с удивлением смотрит на то, как это пламя естественно и гармонично пляшет в глазах других людей, как они похожи на живых и теплых, пока она похожа на могильный холод и ледяной ветер, как в ней это пламя потухло, когда его растоптали армейскими ботинками и завалили снегом. Она знает, что не заражена: её никто не кусал, она не бывший-человек-который-стал-не-человеком по вине твари с когтями и зубами, но и просто человеком она себя не чувствует. Она чувствует только целое ничего в смеси с редким раздражением, когда не складываются буквы и мешают солдаты, когда глупый день сменяется никому не нужной ночью, в которую дурацкому телу нужно спать, когда три раза в день нужно есть еду, которая через раз напоминает ту, что была в детстве, а зачем вообще что-то вспоминать, если от этого по льду на сердце идут трещины, которые потом болезненно срастаются? Она хотела бы работать без остановки. Она так бережет свое сердце. Оно такое глупое под этой коркой льда. Оно так хочет влюбиться и по-дурацки лопнуть, забрызгав кровью бетонные серые стены лабораторий, слежавшийся снег и её собственные ребра. Она знает, что такому бело-синему миру не идёт такой издевательский красный. Если этому сердцу позволить так сделать, оно её просто убьёт. А ей умирать не хочется чуть сильнее, чем жить. Каждый день слишком знакомые лица на помятых фотографиях становятся все более расплывчатыми, а кошмары по ночам — все ярче и громче. Она пытается забыть, но не может стереть из своей головы ужас, имя которому не знает, и от того во снах ложится прямо в снег, чтобы погасить зажигающийся в груди огонь. Каждый день она вздрагивает от не-случайного прикосновения мужских пальцев к своему плечу и пытается стереть его своими холодными руками, которые обжигает теплый след на снежной коже. Каждый день она пытается работать больше, чтобы не чувствовать даже усталости, выключаться почти на ходу, чтобы генерал, Каин и остальные ей гордились, какая она молодец, что так усердно работает… Она вскрикивает, смотрит на часы, которые показывают три часа ночи, и пытается выцарапать их из своей головы, но только ломает ногти. Она не чувствует своего радостного тела, когда надевает кремовый свитер, подаренный ей Анной, который так не похож на форму лаборанта или камуфляж военного, которому так восхищается сердце, трепеща под коркой льда. Радостное тело не хочет быть её, она не хочет принадлежать своему радостному телу, с размаху давит мурашки на руках, как мелких мошек, больно сжимает сердце, заставляя молчать, раздраженно одергивает свитер и крошит криво висящий кусок зеркала, который издевательски показывает ей её, чуть более похожую на себя в спокойные времена без вечной зимы, чем можно себе позволить, чтобы не умереть во сне от холодного цунами тягучей горечи. И выходит в вечно зимний Ротков, засунув себя в пуховик с нашивкой, под которым невыносимо тепло от человеческой заботы. Она еле успевает выловить свое дыхание из обжигающего водоворота, когда Ноа из отряда ей улыбается, и чувствует то, что человечество назвало привязанностью и благодарностью, и трусливо сбегает из общего зала, сжимая зубы, не давая потоку ледяной бордовой крови хлынуть изо рта, потому что лёд раскололся сильнее нужного и впился в дурацкую сердечную мышцу, которая уже давно не привыкла сопротивляться боли под своей заботливой смертельно-холодной броней. Она трясущимися от жара руками ловит обрывки мыслей, которые тут же рассыпаются снежным пеплом на каменных пальцах, которые уже не понятно, кому принадлежат, и вообще не понятно, кто сейчас с ней рядом, почему генерал вытащил её тогда из ласковых ладоней смерти, почему отряд так к ней добр, и зачем от глупых свинцовых шариков умерла не она. Ей не помогают никакие дурацкие личные дневники, куда она днем записывает мысли, а ночью рвет страницы и швыряет их в камин полупустыми и бесполезно погибающими от её же собственного гнева, который ломает кости и режет беззвучными криками губы. Она не понимает, что это гнев. Мудрое сердце не дает ей этого сделать. Оно осознает, что у неё нет ледяной брони, и она не переживет очередного цунами. Она сплевывает обломки ребер, которые не выдержали взрыва в её груди. Она помнит раскаленный поцелуй на своих губах, помнит искры под кожей, помнит, как голову залило туманом, который пополз от того, что старый лёд окатили лавиной огня, и он начал плавиться. Она сидит на коленях посреди холодной комнаты с распахнутым окном, пытаясь не-своими пальцами собрать хотя бы броню для глупого-мудрого сердца, которое прогрелось слишком сильно и топит собственные доспехи. Она пытается снова напомнить себе, что состоит изо льда, но не верит собственному ужасу, не верит своим губам, которые пытаются снова стать холодными после волны жара, не верит своим глазам, из которых слезами выливается растопленный лёд и забирает с собой стальную серость выпущенных не в нее пуль. Она понимает все слишком ясно. Она понимает: Это больше, чем помутнение рассудка.