пышечка

      Феликс стоит посреди пустой комнаты, и тишина здесь густая, почти осязаемая, что её можно резать ножом. Голые белые стены, ещё хранящие запах свежей краски и едва уловимой строительной пыли, сжимаются вокруг него, давят на грудную клетку. Он сжимает в руках стопку плакатов, глянцевых и немного помятых по краям, пальцы подрагивают, картон врезается в ладони, но он не замечает этого – слишком поглощён пустотой внутри, зеркальным отражением этой комнаты. После разрыва с отцом мир внутри стал именно таким: белым, стерильным, беззвучным. Феликс слышит только собственное дыхание и глухие, слишком громкие удары сердца. Он потерян, заблудился в четырёх стенах, которые даже не считает своими.              — Ты уже час стоишь с этими плакатами, – раздаётся мягкий голос от дверного проёма, и звук этот – будто тёплая вода, просачивающаяся сквозь вакуум. – Может, хотя бы один повесишь?              Альфа вздрагивает, возвращаясь в реальность. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоит София. Её тёмные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и обрамляют лицо, на котором застыло выражение материнской заботы, густо замешанной на лёгкой, едва скрываемой тревоге. Она скрестила руки на груди, пальцы нервно постукивают по локтю. На ней старый вязаный кардиган, пахнущий лавандой. Глаза Софии, серые, точно такие же, как у него, всматриваются в сына с бесконечным терпением.              — Я не знаю, мам, – признаётся он, и голос звучит хрипло после долгого молчания. Руки опускаются, плакаты чуть не выскальзывают из ослабевших пальцев. – Эта квартира… она временная. Через месяц, через два – кто знает, где я буду. Зачем создавать иллюзию дома, врать себе?              София вздыхает – глубоко, всей грудью, и делает шаг в комнату. Половицы едва слышно скрипят под её ногами. Она подходит к сыну, её движения плавные, осторожные. Мягко, но настойчиво она забирает у него плакаты, один за другим, чувствуя, как сильно они нагрелись от его рук. Она аккуратно кладёт их на пол, расправляя уголки, и берёт Феликса за запястье – её ладонь прохладная и сухая.              — Сядь, – говорит она тихо, кивает на матрас, пока что служащий ему кроватью: простой, без изголовья, застеленный серым постельным бельём, поверх которого скомкан плед. Покупать мебель он отказался.              Феликс послушно опускается на край, пружины матраса жалобно скрипят под его весом. Он чувствует себя маленьким мальчиком, нашкодившим и ожидающим наставления: сутулится, упирается локтями в колени, опускает голову. София садится рядом, матрас прогибается, и её плечо касается его, от неё исходит спокойная уверенность, которой ему сейчас так отчаянно не хватает.              — Я знаю, что это сложно, – начинает мать, её голос вибрирует совсем близко, почти у самого уха. – Твой отец… он всегда был таким. Я думала, что смогу изменить его, что моя любовь научат его быть другим, мягче, теплее. Я вкладывала в него всё, без остатка, каждую крупицу себя... Но некоторые люди не хотят меняться, Феликс. Они стоят на месте и сколько ни лей на них воду, цветы не вырастут, и это не наша вина. Не твоя, и не моя.              Феликс молчит, уставившись на свои босые ноги, на бледные пальцы, поджатые от прохладного пола. Он чувствует, как мамина ладонь накрывает его руку, сжимает – крепко, ободряюще, проводя большим пальцем по костяшкам.              — Я оставил ему письмо, – произносит он еле слышно, голос срывается в шёпот. – Написал, что люблю его. Даже после всего, что было, представляешь? Я люблю его. И ненавижу за это.              София на мгновение замирает. Её пальцы сжимаются сильнее, почти до боли, а в глазах – он видит, как блестит подступающая слеза.              — Это говорит о том, какой ты человек, мой мальчик, – шепчет она, и в голосе звенит гордость. – Ты умеешь прощать, это редкий дар, и это требует в тысячу раз больше мужества, чем ненависть. Ты мой храбрый, невероятный мальчик.              — Значит, я не должен ненавидеть его? – спрашивает он, поднимая на неё покрасневшие глаза. В них плещется настоящий шторм – боль, растерянность, отчаянная потребность в ответе.              София качает головой, её взгляд становится серьёзным и твёрдым, как алмаз.              — Ты не должен никому и ничего, запомни это. Ты должен делать то, что помогает тебе жить дальше, что помогает дышать, просыпаться по утрам и видеть хоть какой-то свет. Если прощение помогает – прощай, если ненависть помогает – ненавидь, имеешь право. Но не позволяй этим чувствам – ни светлым, ни тёмным – сжирать и разрушать тебя изнутри. Обещай мне.              Феликс смотрит на неё долго-долго. Он замечает каждую новую деталь: тени, залёгшие под глазами, синяки усталости; серебряные нити седины, проступившие в тёмных волосах, которых он раньше не видел; тонкую сеточку морщин у губ. Она похудела, кардиган висит на плечах немного свободнее. Внезапно он понимает, какую цену она заплатила за эти месяцы.              — Ты тоже устала, – говорит он севшим голосом. – Из-за меня.              — Из-за нас, – поправляет София с мягкой улыбкой. – Мы – семья, слышишь? И мы справимся.              Она поднимается, всё ещё улыбаясь, и подходит к стене, где аккуратно сложены плакаты. Кончиками пальцев она проводит по верхнему – глянцевому постеру группы с яркими, кричащими цветами и лицами музыкантов, застывшими в вечном рок-н-ролльном экстазе.              — Знаешь, – произносит она задумчиво, не оборачиваясь, глядя на белую стену так, словно видит там что-то другое, далёкое, – когда я переехала в первый раз в Австралию, одна, без языка, без друзей, у меня тоже была пустая комната. Я сидела на таком же матрасе и думала, что никогда не привыкну к этому месту, никогда не назову его домом, а потом в супермаркете, совершенно случайно, купила маленький кактус в глиняном горшочке. Крошечный, колючий, нелепый. Поставила его на подоконник и каждое утро смотрела на него Медленно, незаметно, но он рос, а я росла вместе с ним. Через год у меня на подоконнике уже была целая коллекция растений, комната стала моей. Пропиталась мной, моим дыханием, моей работой. Понимаешь?              Она оборачивается и улыбается ему – открыто, тепло, и в этой улыбке вся её материнская мудрость.              — Дом – это не стены, Феликс. Не квадратные метры и не долгосрочный договор аренды. Дом – это то, что ты создаёшь внутри, даже если это всего на месяц. Пусти корни здесь, сейчас, не жди, пока жизнь станет постоянной.              Феликс поднимается с матраса. Ноги слегка ватные, но внутри что-то сдвигается, трескается ледяная корка. Он подходит к ней, берёт из стопки первый попавшийся плакат – постер группы, который они обсуждали с Чаном в их самый первый день знакомства, когда всё ещё было целым. На мгновение он колеблется, рассматривая лица на бумаге, вспоминая ту смесь восторга и страха, когда получил его из рук любимого артиста. Затем решительно прикладывает плакат к стене, прижимает ладонью к холодной штукатурке.              — Держи, – София протягивает ему скотч; прозрачная лента блестит в тусклом свете одинокой лампочки под потолком. – Я помню, как ты приклеивал эти плакаты в своей комнате в Сиднее. Вечно они у тебя отваливались по ночам, пугали меня до чёртиков шорохом.              Он берёт скотч, отрывает кусочек зубами, и они вместе прикрепляют первый плакат: она придерживает угол, он разглаживает ладонью пузырьки воздуха. Затем второй – с горным пейзажем, третий – с абстрактной акварелью. Четвёртый, пятый. Комната медленно, неохотно, но начинает обрастать листочками, кусочками личности. Каждый приклеенный постер как глоток кислорода, Феликс чувствует, как напряжение, сковывавшее плечи, понемногу отпускает, уступая место чему-то похожему на спокойствие. Пустота отступает в углы, забивается под матрас.              Когда они заканчивают, София отступает на пару шагов назад, складывает руки на груди и критически осматривает стену. Её глаза сияют, она вытирает несуществующую пыль с рукава.              — Неплохо, – говорит она с явным удовольствием. – Очень даже неплохо. Только одного элемента не хватает для полного счастья.              Феликс оборачивается, ещё не понимая. В дверях стоит Эри. Белая кошка смотрит на них круглыми янтарными глазами, которые в полумраке коридора кажутся двумя миниатюрными лунами. Её уши, смешно свисающие вниз, чуть подрагивают. Она беззвучно переступает порог, хвост трубой, словно проверяя качество укладки ламината, а за ней, в коридоре, внезапно раздаются голоса и шорох пакетов.              — Я не закрыл дверь, – виновато говорит Феликс.              — Это она открыла, – усмехается София, присаживаясь и щёлкая пальцами, подзывая кошку. – Умная кошка. Она знает, где её хозяин.              В проёме появляется Чан. Он немного запыхался, на щеках румянец, волосы растрёпаны. В руках он держит огромный, неподъёмный на вид бумажный пакет, из которого торчат зелёные перья лука-порея и горлышко бутылки с соевым соусом. За его спиной маячат силуэты Хёнджина и Чонина. Хёнджин прижимает к груди небольшую картонную коробку, перевязанную бечёвкой; его длинные пальцы нервно постукивают по картону. Чонин стоит, засунув руки в карманы толстовки, и с напускным безразличием разглядывает потолок в коридоре, но уголки его губ подрагивают в едва сдерживаемой улыбке.              — Мы подумали, – начинает Чан, переступая порог и ставя пакет на пол с глухим стуком, – что у тебя пока нет ни еды, ни чая, ни даже лапши быстрого приготовления, а голодный альфа – это грустный альфа. И вообще… мы хотели помочь с обустройством. Если ты не против. Мы вторглись, да?              Он чешет затылок и смотрит на Феликса с тёплой, немного застенчивой улыбкой, ища в его лице разрешение.              Хёнджин проскальзывает мимо Чана с грацией танцора, которую нисколько не нарушает коробка в руках, ставит её на пол рядом с плакатами и начинает развязывать бечёвку.              — А я принёс светильник, – говорит он, поднимая взгляд. – С проекцией звёзд на потолок, настоящее ночное небо в твоей комнате. Ну знаешь, чтобы ты не скучал, когда остаёшься один по вечерам. И чтобы вселенская пустота над головой была красивой и дружелюбной, а не… ну, ты понял.              Чонин, всё ещё стоящий в дверях, пожимает плечами, всем своим видом демонстрируя, что он здесь исключительно по необходимости.              — А я просто пришёл, чтобы убедиться, что ты не спишь в обнимку с бутылкой, или, чего доброго, не разговариваешь с плакатами по ночам. Хотя, судя по твоему виду, ты уже на полпути.              Хёнджин и Чонин переглядываются, омега первым делает шаг к Феликсу и кладёт руку ему на плечо. Ладонь у него тёплая, тяжёлая, настоящая.              — Мы всегда будем рядом, – говорит он, и его голос, обычно такой мелодичный и дразнящий, сейчас опускается до тихого, серьёзного регистра. – Даже когда ты будешь плакать как маленький – мы будем приносить салфетки. Ладно, хватит хандры, у нас тут запас пиццы, и я не посмотрю ни на чьи слёзы – съем всё сам, пока вы тут обнимаетесь!              Раздаётся взрыв общего смеха. Феликс, сам не заметив как, уже стоит прижатый к Чану, уткнувшись носом в его плечо, пропитанное уличным холодом и запахом свежескошенной травы. София, незаметно для всех в этой суматохе, уже успела подхватить пакет с продуктами и коробку со светильником. Она движется к кухонной зоне, ловко лавируя между ребятами.              — Надо было брать больше пиццы, – бросает она через плечо, не скрывая усмешки. – Я знаю, что Феликс много ест, особенно когда нервничает. И особенно пиццу с ананасами, прости господи.              — Он не много ест, – фыркает Чонин, наконец отлипая от дверного косяка и направляясь внутрь, на ходу стаскивая с себя толстовку. – Я много ем, по сравнению со мной он – птичка. Кто-нибудь, включите чайник, я хочу кофе и чтобы эта белая пушистая зараза не сидела на коробке.              Эри, действительно, уже забралась на картонную коробку и начала деловито обнюхивать углы, всем своим видом показывая, кто здесь главный хозяин торжества. Она возмутительно мурлыкнула, издав звук, сравнимый с чириканьем небольшой птички, и повернулась к нему задом, махнув хвостом.              Проходит три недели, квартира больше не кажется временным убежищем. Воздух здесь теперь пахнет не только краской, но и сладковатой землёй из двух больших горшков с фикусами, которые София успела прикупить и торжественно водружила в углы гостиной. На стенах появляются новые плакаты – музыкальные, художественные, даже один с ночным небом, который Феликс выбирает вместе с Чаном в крошечном магазинчике печатной продукции. Полки обрастают книгами, расставленными не по алфавиту, а по цвету корешков, и фигурками, которые Чан приносит каждую неделю – то фарфорового кита с отбитым хвостом, найденного в секонд-хенде, то деревянного человечка с подвижными руками. « Чтобы обставить пространство по-человечески », – поясняет он, устанавливая очередную безделушку, и целует Феликса в висок.              Хэвон оттягивает развод всеми возможными способами. Суд даёт супругам время на примирение, но София непреклонна – она подаёт все необходимые документы, нанимает лучших адвокатов и готовится к битве, которая может затянуться на годы. Каждое утро она садится за кухонный стол, обложившись бумагами и чашкой остывшего кофе, и методично, шаг за шагом, разбирает очередной юридический манёвр мужа. Феликс старается не думать об этом. У него есть экзамены, требующие сосредоточенности, и отношения с Чаном, требующие времени. Всё остальное кажется далёким, приглушённым, не имеющим значения, словно шум дождя за закрытыми окнами.              На утро Феликс просыпается с ясной, прозрачной головой. Солнечный свет пробивается сквозь жалюзи, рисуя на стенах и полу ленивые золотистые полосы. Эри лежит у его изголовья, свернувшись калачиком; её белая шерсть чуть подрагивает от мерного мурлыканья, а кончик хвоста подёргивается, словно кошке снится охота. Феликс несколько мгновений просто смотрит на неё, чувствуя, как внутри разливается тихая, почти забытая благодарность за этот маленький ритуал пробуждения. Пушистая королева уже обзавелась собственным домиком, несколькими мисками и игрушками, и почти привыкла путешествовать между двумя домами. Кажется, в новом пространстве ей живётся интереснее.              Он тянется к тумбочке и берёт телефон. Экран загорается, и он видит сообщение от Чана:       « Доброе утро! Как спалось? Хочешь сходить на завтрак в наше любимое кафе? У меня сегодня нет репетиции до обеда 🥞☕ ».              Феликс улыбается, чувствуя, как от груди к лицу поднимается волна тепла, и быстро печатает ответ, пальцы едва успевают за мыслями:       « Проснулся с мыслью о тебе. Встречаемся в 10? »              Он откладывает телефон и потягивается, чувствуя, как мышцы спины приятно ноют после вчерашних перестановок. Они с Чаном заезжали в магазин и купили маленький книжный шкаф из светлого дерева, пахнущий стружкой и лаком. Шкаф стоит у стены, уже заполненный учебниками, которые Феликс расставил по важности, и несколькими книгами, которые омега принёс из дома, – томик поэзии, пара романов и потрёпанный сборник корейских сказок с заломленным уголком на странице с историей о лунном зайце – альфе стоит практиковать язык.              — С добрым утром, сынок, – раздаётся мягкий голос, и в комнату входит София. На ней халат, подвязанный небрежным узлом, а в руках – чашка, от которой поднимается тонкая струйка пара. Аромат кофе, карамели и орехов наполняет комнату. – Ты сегодня рано.              — Договорился встретиться с Чаном, – Феликс садится на кровати, поджимая ноги и прижимая к себе подушку. Он чувствует себя почти по-детски уютно, хотя секунду назад был взрослым и готовым к экзаменам. – Хотим позавтракать в кафе.              — О, это замечательно, – женщина улыбается и протягивает ему чашку. – Держи, я решила, что тебе понадобится энергия на сегодня.              Феликс принимает чашку, ощущая ладонями приятное, обжигающее тепло фаянса. Он делает глоток – кофе густой, сладкий, с глубоким вкусом карамели, и этот вкус на мгновение возвращает его в сиднейскую квартиру, где мама по утрам варила такой же, слушая радио.              — Спасибо, мам.              — Пожалуйста, сын, – София замолкает, и Феликс замечает, как её пальцы слегка подрагивают, сжимая край кардигана. В воздухе повисает пауза, которая бывает перед важными и, возможно, трудными словами. – И кстати… вчера звонил твой отец.              Юноша замирает. Рука с чашкой застывает на полпути к губам, и кофейная гладь вздрагивает, выдавая дрожь в его пальцах. Он смотрит на мать, и внутри всё сжимается в знакомый, колючий ком.              — Он просил передать, что… он не будет препятствовать твоему обучению. Деньги на университет останутся доступными, – София делает паузу, её голос становится глуше, тяжелее. – Но он не хочет больше видеть тебя.              Феликс ставит чашку на тумбочку. Фаянс тихо звякает о дерево. Он глубоко вздыхает, пропуская через себя эти слова, как горькое лекарство. Не хочет видеть. Что ж, он ожидал худшего: злости, угроз, требований.              — Это лучше, чем я ожидал, – говорит он, и собственный голос кажется ему чужим, слишком спокойным для того, что творится внутри.              — Да, – София подходит ближе, её тапочки мягко шуршат по полу. – Я знаю, что это сложно. Но он хотя бы не будет мешать тебе жить. Это уже что-то. Это больше, чем я от него ожидала, если честно.              Она садится на край кровати и обнимает его за плечи, прижимая к себе. От её халата пахнет лавандой и утренним телом, и Феликс на мгновение закрывает глаза, позволяя себе просто быть в этих руках, быть маленьким и защищённым. София целует его в макушку и легонько подталкивает в плечо.              — А теперь собирайся. Твой красавчик-омега заждался.              Феликс смеётся, и этот смех прогоняет остатки грусти. Он встаёт с кровати, босые ноги касаются прохладного пола, и мир снова обретает краски.              

***

             Кафе встречает его запахом молотого кофе, ванили и поджаренного хлеба. Оно маленькое, уютное, с деревянными столами, на которых видны царапины и следы от горячих чашек – история, оставленная сотнями посетителей. Приглушённый свет масляных ламп создаёт островки уюта, и даже в утренний час здесь царит особый покой. Кафе находится недалеко от школы, и они с Чаном часто заходят сюда после дополнительных занятий, занимая один и тот же столик у окна.              Феликс приходит первым, немного запыхавшись от быстрой ходьбы, и занимает их любимое место. Он смотрит в окно на прохожих, спешащих по своим делам, и чувствует почти забытое спокойствие. Люди идут с кофейными стаканами, с собаками, с детьми, и каждый погружён в свою жизнь. Впервые за долгое время он не думает о Хэвоне, о суде, о документах, о том, что будет дальше. Он просто сидит, положив подбородок на ладонь, и наслаждается моментом – тем, как солнечный свет преломляется в стекле, как за соседним столиком пожилая пара молча читает газеты, как официантка расставляет на витрине свежие круассаны.              Чан появляется через несколько минут, влетая в кафе вместе с порывом прохладного утреннего воздуха. Он растрёпанный – светлые пряди, влажные после душа, прилипли ко лбу, на плече болтается неизменная дутая розовая сумка, увешанная брелоками, – а лицо озаряет такая широкая улыбка, что, кажется, вокруг становится светлее.              — Ты уже здесь! – он подходит к столику, наклоняется и целует Феликса в щёку, задерживаясь на мгновение дольше обычного. Его губы прохладные и пахнут клубничной зубной пастой – у Чана чувствительные десна и ненависть к мяте. – Я так надеялся, что приду раньше тебя и закажу сюрприз.              — Я пришёл пораньше, чтобы подышать свежим воздухом, – улыбается Феликс, невольно дотрагиваясь до места поцелуя. – Утром здесь так спокойно. Как будто мир ещё не до конца проснулся, и можно украсть немного тишины.              Чан садится напротив, закидывая ногу на ногу, и берёт меню.              — Что будешь заказывать? Я знаю, здесь есть очень вкусные оладьи – пышные, с черникой и кленовым сиропом. Когда я ем их, мне кажется, что я в каком-нибудь канадском лесу, а не в центре Сеула.              — Оладьи звучат отлично, – альфа берёт меню и пробегается глазами, хотя уже знает, что выберет. – И кофе.              — Обычный или с карамелью?              — С карамелью, конечно, – отвечает Феликс с притворным возмущением. – Я сладкоежка.              Чан смеётся, и его смех рассыпается по кафе, как звон колокольчиков. Официантка подходит к ним, записывает заказ, и вскоре перед ними стоят две тарелки с горячими, румяными оладьями и чашки с ароматным кофе. Феликс льёт на оладьи сироп, наблюдая, как он медленно стекает по золотистой корочке.              — Слушай, – начинает Чан, откусывая кусочек и слизывая с губ каплю сиропа. – Я подумал… может быть, ты хочешь прийти к нам на ужин в пятницу? Папа сказал, что приготовит суп с морепродуктами и острым перцем, который тебе нравится. И вообще… он хочет поговорить с тобой.              По спине Феликса пробегают мурашки. Он помнит последний раз, когда был в доме Чана, – тогда всё было странно, зыбко. Там было тепло и уютно, пахло деревом и специями, но он чувствовал себя неловко, чужим, как осколок, который пытаются вставить в чужую мозаику.              — Я… я не знаю, – честно признаётся он, опуская взгляд и начиная крошить край оладьи вилкой. – Твой отец не будет против? Учитывая, что я, по сути, сбежал из дома.              — Он не против, – омега произносит это твёрдо, откладывает вилку и смотрит прямо в глаза Феликса. – Он хочет помочь тебе. Мы все хотим помочь.              Тот опускает взгляд в чашку с кофе, на тёмную гладь, в которой отражается размытый свет лампы. Мысли путаются, сталкиваются друг с другом. Ему страшно. Ему стыдно. Ему хочется согласиться, но какая-то внутренняя гордость, оставшаяся от прошлой жизни, шепчет: « Ты не должен быть обузой. Они намучались с тобой достаточно ».              — Я не хочу быть обузой, Чан. Твоя семья и так сделала для меня слишком много. Больше, чем кто-либо.              Чан тянется через стол и накрывает его руку своей ладонью. Она тёплая, чуть шершавая от гитарных струн, и от этого прикосновения Феликс застывает.              — Ты не обуза, – произносит он, и каждое слово звучит весомо. – Ты – часть моей жизни, и если ты хочешь стать её частью навсегда… Ты должен быть готов принимать помощь. Не только давать, но и принимать. Это тоже требует мужества.              Феликс поднимает на него взор, в глазах Чана – искренность и решимость, которая тянет за собой, как маяк, и альфа сдаётся.              — Я согласен, – говорит он тихо, но твёрдо. – Я приду в пятницу.              Лицо Чана озаряется счастьем. Кажется, даже веснушки на его носу сияют ярче.              — Отлично! Я так рад! – он сжимает руку Феликса, а затем отпускает и пододвигает к нему свою тарелку. – Вот, съешь ещё один оладушек, тебе нужны силы. День будет насыщенным.              В пятницу вечер опускается на город сиреневыми сумерками, и уличные фонари уже зажигаются вдоль тротуаров, отбрасывая на асфальт дрожащие оранжевые круги. Феликс стоит перед дверью дома Бан, сжимая в руках бутылку вина – тёмное стекло холодит ладони, хотя сами руки слегка потеют от волнения. Он долго выбирал это вино в магазине, советуясь с продавцом, и теперь этикетка чуть сморщилась под его пальцами. Он нервно вздыхает, воздух вырывается из лёгких облачком пара. Поднимает руку и нажимает на звонок, слыша, как внутри разливается мелодичный перезвон.              Дверь распахивается почти мгновенно, и на пороге возникает господин Ким – он сияет, как начищенный пятак, в ярком фартуке с изображением танцующего осьминога и с половником в одной руке. Его круглое лицо лучится такой неподдельной радостью, что Феликс на секунду теряется.              — Феликс! – восклицает он, всплёскивая свободной рукой. – Заходи-заходи, не стой на холоде! Мы ждали тебя! Чанни все уши нам прожужжал о тебе, честное слово. Если бы я получал по воне за каждое упоминание твоего имени, давно бы разбогател.              Феликс чувствует, как краска стремительно заливает его щёки и подбирается к кончикам ушей. Он протягивает бутылку, словно щит.              — Здравствуйте, господин Ким, и спасибо, что пригласили. Это вам… то есть вам и мистеру Бану. Я не знал, какое выбрать, но продавец сказал, что это хорошее.              — Ох, какая прелесть! – господин Ким принимает бутылку и тут же подхватывает Феликса под локоть, втягивая в тёплый, освещённый коридор. – Но брось эти церемонии, я же просил тебя называть меня по-простому! – он хлопает по плечу, и хлопок этот выходит таким сильным, что Феликс чуть не покачивается вперёд. – Иди, садись в гостиную, Чанни уже там. У нас сегодня ужин будет сюрпризом, пальчики оближешь!              Феликс снимает обувь в прихожей, вдыхая запахи дома – древесные ноты старой мебели, пряный аромат супа, доносящийся из кухни, и едва уловимый шлейф цитрусового освежителя воздуха. Он проходит в гостиную, и сердце его делает неровный скачок. В комнате тепло, горит камин, отбрасывая на стены танцующие тени, а на диване, застеленном пледом, сидят мистер Бан и Чан. Когда Феликс появляется в дверях, Чан тут же встаёт – быстро, почти подскакивая, словно ждал только этого момента весь вечер. Он подходит к Феликсу, его глаза сияют в полумраке гостиной.              — Привет, – говорит он, и в этом коротком слове столько нежности, что у Феликса перехватывает горло. Омега поднимается на цыпочки и целует его в щёку, задерживаясь на секунду. – Я знал, что ты придёшь.              Они садятся за стол, и в тот же момент из кухни появляется господин Ким, торжественно неся перед собой огромную кастрюлю, от которой поднимается пар. Он ставит её в центр стола и с гордостью снимает крышку, наружу вырывается облако аромата – такого насыщенного, густого и сложного, что у Феликса на мгновение кружится голова. Пахнет морепродуктами, острым перцем и имбирём.              — Это мой фирменный суп, – объясняет господин Ким, выпрямляясь и уперев руки в бока. – Секретный рецепт, я никому его не рассказываю.              — Даже мне? – с мягкой улыбкой спрашивает мистер Бан, отрываясь от какой-то газеты, которую он, кажется, читал до этого.              — Даже тебе, дорогой, – заливисто смеётся супруг, подмигивая ему. – Кулинария – это магия, а магия теряет силу, если раскрыть секрет.              Ужин течёт плавно, они едят суп, и вкус его оказывается именно таким, каким обещал аромат, – глубоким, пряным, обволакивающим. Господин Ким беспрестанно рассказывает смешные истории о том, как Чанни и его брат в детстве устроили потоп в ванной, запуская бумажные кораблики, и как Чанни в пять лет заявил, что станет рок-звездой и будет есть только конфеты. Чан стонет и прячет лицо в ладонях, умоляя прекратить, а его отец смотрит на всё это с тихой, отеческой гордостью, изредка вставляя короткие уточняющие реплики. Феликс смеётся, сначала сдержанно, потом всё более открыто, и чувствует, как напряжение, с которым он шёл сюда, растворяется под эгидой общей атмосферы.              После ужина, когда со стола убрано, а Чан и господин Ким уходят на кухню мыть посуду – оттуда доносится звон тарелок и приглушённое хихиканье, – мистер Бан подходит к Феликсу и кивает в сторону гостиной.              — Нам нужно поговорить.              Альфа следует за ним, чувствуя, как внутри что-то подбирается к горлу, готовится к важному разговору. Они садятся на диван друг напротив друга, мистер Бан не спешит начинать – он смотрит на Феликса, и во взгляде его читается не осуждение, а скорее узнавание, как будто он видит перед собой что-то до боли знакомое.              — Ты знаешь, – начинает он, и голос его звучит низко и ровно, – Я вижу в тебе себя в молодости. Тогда, когда я ещё не знал, что моя жизнь пойдёт не так, как она планировалась. Ты борешься за своё счастье, Феликс, и это достойно уважения. Глубочайшего.              Феликс опускает взгляд, чувствуя, как слова проникают в него глубже, чем он ожидал.              — Спасибо, – произносит он тихо, почти шёпотом.              — Но я хочу, чтобы ты знал кое-что ещё, – продолжает мистер Бан, подавшись чуть вперёд. – У нас есть планы на твоё будущее. Мы обсуждали это с моим мужем, и мы хотим, чтобы ты закончил университет. Чтобы ты добился успеха – такого, какого ты сам для себя хочешь, – мужчина замолкает, и в наступившей тишине слышно, как из кухни доносится смех Чана. – И постарался добиться успеха ради моего сына. Потому что он тебя любит.              Феликс кивает, не в силах вымолвить ни слова.              — Я не подведу вас, – наконец произносит он хрипло.              Мистер Бан улыбается – улыбка у него такая же, как у Чана, открытая и тёплая.              — Я знаю. Ты сильнее, чем думаешь.              С кухни доносится грохот упавшей кастрюли и виноватый возглас господина Кима: « Всё в порядке! Никто не пострадал! » – и мистер Бан закатывает глаза, а потом начинает ворчать, закуривая. Феликс чувствует, как губы сами собой растягиваются в улыбке.              Пятничный ужин переваливает за половину, и по кухне плывёт густой, обволакивающий аромат тушёного риса с овощами. Феликс сидит за столом, поджав одну ногу под себя, и вяло ковыряет ложкой в тарелке – рисинки распадаются, перемешиваются с кусочками цукини и грибов, а он почти не чувствует вкуса, потому что мысли его разбредаются, как испуганные рыбы. Господин Ким, напротив, лучится энергией; он только что поставил на стол чайник и теперь, не в силах больше сдерживаться, приступает к рассказу, размахивая чайной ложкой, словно дирижёрской палочкой.              — …там такие закаты, просто дух захватывает! – произносит он, и глаза его затуманиваются мечтательной поволокой. – Я каждое лето проводил там в детстве, пока мы не переехали в Сеул. Домик, правда, старенький, но уютный – деревянные ставни, веранда, качели. Море в пяти минутах ходьбы, сразу за сосновой рощей. Ночью слышно, как волны накатывают на берег, а днём – тишина, только птицы…              Он мечтательно закатывает глаза и на мгновение замолкает, погружаясь в воспоминания. Чан, сидящий рядом с Феликсом, тут же оживает; он выпрямляет спину, ладони сами собой складываются в нетерпеливом хлопке.              — Правда, пап? Мы поедем туда? – его голос звенит, как натянутая струна, а глаза блестят как два драгоценных камня, горящих в мягком свете кухонной лампы.              — Да, солнышко, – господин Ким расплывается в улыбке и треплет сына по волосам, отчего кудряшки подпрыгивают. – На целую неделю. Я уже договорился с твоим отцом, он возьмёт отпуск на пару дней, а потом присоединится к нам. И вы можете пригласить своих друзей – Хёнджина, Чонина, Сынмина, чем больше народу, тем веселее! Представляешь, костёр на пляже, гитара…              Феликс замирает с ложкой на полпути ко рту. Поездка на море. На целую неделю. Мысль эта одновременно заманчивая и пугающая, как прыжок в холодную воду. Его телефон, лежащий тут же на столе, внезапно притягивает взгляд – на экране застыла страница с сайтом университета Сонгюн, « Бизнес-администрирование », и буквы расплываются перед глазами. Скоро экзамены, а он до сих пор не уверен, хочет ли поступать туда, куда его так настойчиво направлял отец. Финансы. Менеджмент. Всё то, что Хэвон выбрал за него, не спрашивая, к чему лежит душа.              Господин Ким замечает его замешательство – он всегда всё замечает, этот невероятно чуткий омега – и мягко опускает ладонь на плечо Феликса.              — Феликс, ты ведь тоже поедешь? – спрашивает он тихо, заглядывая ему в лицо. – В твоём возрасте нужно отдыхать, а не сидеть над учебниками сутками. Твоя мама уже согласилась, сказала, что ты слишком много времени проводишь в этих четырёх стенах. Да и Оливия сказала, что если ты откажешься, она приедет и лично вытащит тебя из квартиры.              Феликс невольно улыбается, представляя себе сестру – шумную, энергичную, с вечно растрёпанным пучком и готовностью свернуть горы. Она действительно способна ворваться в Сеул, взять его за шкирку и утащить на море. Последний их звонок закончился тем, что она полчаса допрашивала его про « того красивого омегу с кудряшками » и требовала как можно скорее привезти Чана в Сидней.              — Я… я подумаю, – неуверенно произносит Феликс, хотя внутри уже знает, что согласится. Он просто не хочет показывать, как сильно ему хочется уехать из этого города, где каждый угол, каждый переулок, каждый деловой квартал напоминает о предстоящем суде.              — Нет, ты не подумаешь, – вмешивается Чан, надувая губы и скрещивая руки на груди. Он выглядит до невозможности серьёзным и оттого ещё более очаровательным. – Ты поедешь, я уже решил, и не смей отказываться, потому что я хочу показать тебе то место. Оно очень красивое, Феликс. Там сосны спускаются прямо к воде, а песок такой мелкий, что хрустит под ногами, как сахар. Обещаю, тебе понравится.              Альфа поднимает взгляд и встречается с его глазами – тёплыми, сияющими, полными такого чистого, незамутнённого предвкушения, что внутри у него что-то переворачивается. Как он вообще может отказать этому омеге?              — Хорошо, – выдыхает он, и по губам сама собой разливается лёгкая, почти невесомая улыбка. – Я поеду.              Чан издаёт радостный возглас, который эхом разносится по кухне, и в следующую секунду бросается к нему, обнимая, утыкаясь носом в плечо. От его волос пахнет яблочным шампунем, а объятия выходят такими крепкими, что у Феликса перехватывает дыхание. Господин Ким довольно улыбается и, схватив со стола блокнот, тут же принимается перечислять, что нужно взять с собой, – его голос звучит где-то фоном, как радиопередача.              

***

             За день до отъезда Феликс стоит посреди своей комнаты и смотрит на открытый чемодан, лежащий на матрасе. Чемодан старый, с потёртыми углами и наклейкой « Sydney Airport » на боку – он помнит ещё те времена, когда Феликс летал с отцом на деловые встречи. Теперь он выглядит почти осиротевшим, вещей внутри мало – пара футболок, аккуратно свёрнутых, шорты, джинсы, купальник, который он последний раз надел в Сиднее, оставив лежать на дне ящика с летней одеждой. Всё это смотрится жалко на фоне того, что, как он подозревает, собирает Чан.              Словно в ответ на эту мысль, экран ноутбука на тумбочке оживает, и раздаётся мелодия видеозвонка. Феликс нажимает « принять » и видит Чана – точнее, вихрь, который представляет он собой в процессе сборов. Он сидит на полу своей комнаты, окружённый горами одежды, и это выглядит так, будто в его шкафу взорвался фейерверк из тканей, кружев и аксессуаров.              — …и я возьму свой новый купальник с принтом, он такой милый, и обязательно свои кеды, и ещё я думаю, может быть, взять с собой гитару? – тараторит он, не замечая, что Феликс ещё не успел поздороваться. – Папа сказал, что там есть веранда, и можно сидеть вечерами и играть. Представляешь? Море, закат, гитара, и ты рядом…              — Звучит… хорошо, – произносит Феликс, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться быстрее. Каждый раз, когда Чан говорит о чём-то с таким энтузиазмом, он невольно заражается этим восторгом.              — А ты что берёшь? – Чан наконец отрывается от футболок и склоняет голову набок, вглядываясь в экран. Его кудряшки подпрыгивают, а в глазах загорается любопытство. – Покажи! Немедленно!              Феликс неловко приподнимает ноутбук и поворачивает камеру, демонстрируя свой скромный, почти пустой чемодан.              — Эм… это всё.              — Феликс! – голос Чана взлетает на октаву выше, и он возмущённо выдыхает, прижимая ладонь к груди, словно увидел что-то глубоко трагическое. – Ты не можешь ехать на море с одним купальником! А что, если он не высохнет? А что, если ты захочешь искупаться дважды за день? Мы же будем там целую неделю!              — Я не знаю, что ещё нужно взять… – бормочет альфа, потирая затылок.              — Боже, дай сюда! – омега хватает телефон, его лицо полностью заполняет экран. Он начинает диктовать список с такой скоростью, что Феликс едва успевает схватить блокнот и начать записывать. – Возьми две пары шорт, три футболки, лёгкую рубашку на случай, если будет прохладно вечером, тёплую кофту – у моря всегда ветрено, особенно после заката – и обязательно панаму! Ты же бледный, сгоришь за два часа под нашим солнцем!              — Я не бледный, – слабо возражает Феликс. – У меня кожа смуглая.              — Панама. Обязательно. И крем от загара, – фыркает Чан, закатывая глаза. – Я принесу свой, если не найдёшь. Пахнет кокосом и не липнет.              — Я найду…              — И ещё возьми книгу! Мы будем сидеть на пляже, и тебе нужно будет чем-то заняться, пока я плаваю, а то будешь сидеть и смотреть на меня скучающими глазами.              — Я не буду скучать, – тихо произносит Феликс, и его голос сам собой опускается до шёпота. – Я буду смотреть на тебя.              Чан замирает. Его пальцы, только что активно жестикулировавшие, застывают в воздухе, а на щеках проступает румянец – нежный, как лепестки персика.              — Это… это тоже вариант, – бормочет он, отводя взгляд и теребя край рукава. – Но книгу всё равно возьми. На всякий случай.              Они проводят за обсуждением сборов ещё полчаса. Омега показывает свои новые солнечные очки в форме сердечек, демонстрирует пляжную сумку с ракушками и заставляет Феликса пообещать, что тот попробует хотя бы раз искупаться на рассвете. В конце концов в дверь стучится София – её мягкий голос напоминает, что уже поздно и завтра рано вставать, – и Феликс вынужден попрощаться.              Экран гаснет. Комната погружается в тишину, нарушаемую только тихим мурлыканьем Эри, которая спит в ногах кровати, свернувшись белым пушистым клубком. Феликс долго лежит без сна, закинув руки за голову и глядя в потолок, на который проецируются бледные полосы от уличного фонаря. Он представляет себе море – не то, которое видел на открытках, а живое, шумящее, пахнущее солью и водорослями. Представляет песок под босыми ногами, сосны, спускающиеся к воде. И Чана, который бежит по берегу, смеясь, оглядываясь на него через плечо.              Эта картина стоит у него перед глазами, пока сон наконец не накрывает его мягкой, убаюкивающей волной.              

***

             Утро встречает их солнечным светом и лёгким ветерком. Феликс стоит на перроне вокзала, сжимая в руках рюкзак, и смотрит на суету вокруг. Семья Бан приходит провожать их – господин Ким обнимает сына и что-то наставляет, а мистер Бан стоит рядом с лёгкой улыбкой и держит Эри на руках.              — Смотри, чтобы они не безобразничали, – говорит мистер Бан, обращаясь к мужу. – Особенно этот, – он кивает на Хёнджина, который стоит чуть поодаль с огромным чемоданом.              — Я вообще не безобразничаю, – возмущается Хёнджин. – Я образец приличия и хороших манер!              — Именно поэтому ты взял с собой три пары кроссовок, – усмехается Чонин, стоящий рядом с ним.              — Три пары – это минимум! Одна для пляжа, вторая для прогулок, третья для вечерних выходов!              — Мы едем в деревню, а не на показ мод.              — Это неважно, я должен выглядеть безупречно всегда!              Феликс улыбается, слушая их перепалку. Сынмин, стоящий с чашкой зелёного чая, спокойно наблюдает за происходящим, поправляя очки.              — Поезд прибывает через пять минут, – объявляет он. – У нас есть время, чтобы подойти к вагону.              Они двигаются к платформе. Чан подходит к Феликсу и берёт его за руку. Их пальцы переплетаются, и это маленькое прикосновение мгновенно успокаивает. Поезд подъезжает, и они входят в вагон. Места рядом – два ряда кресел, расположенных друг напротив друга. Феликс и Чан садятся у окна, а Хёнджин, Чонин и Сынмин располагаются через проход. Экспресс трогается, и за окном плывут городские улицы, постепенно сменяющиеся зелёными полями.              В вагоне тихо, только стук колёс и тихое пение Чана нарушают покой. Феликс спит, положив голову на плечо Чана, и его дыхание становится ровным и глубоким. Омега достаёт из сумки маленький блокнот в твёрдой обложке и начинает что-то рисовать. Его пальцы, изящные и ловкие, двигаются по бумаге, оставляя тонкие, уверенные линии. Кончик карандаша тихо шуршит, и в этом звуке есть что-то гипнотическое.              Феликс смотрит на него и чувствует, как усталость накатывает тёплой, тяжёлой волной. Он почти не спал прошлой ночью – слишком много мыслей крутилось в голове, перегоняя одна другую. Переезд. Разговор с отцом. Новые волнения о поездке. Будущее, которое всё ещё туманно и зыбко, как мираж над горячим асфальтом. Он зевает, широко и беззащитно, прикрывая рот ладонью.              — Хочешь вздремнуть? – спрашивает Чан, не отрываясь от рисунка. Его голос мягкий, обволакивающий.              — Да, – признаётся Феликс, и собственный голос кажется ему вязким, сонным. – Можно… я положу голову тебе на плечо?              Чан поднимает глаза от блокнота и улыбается – его глаза превращаются в две тёплые щёлочки, лучащиеся нежностью.              — Конечно. Иди сюда.              Феликс придвигается ближе, чувствуя, как сиденье прогибается под его весом, и устраивается, кладя голову на мягкое плечо Чана. Ткань его кофты – трикотаж, нежный и чуть пушистый – пахнет персиками и ванилью; этот запах стал для него самым успокаивающим в мире. Он закрывает глаза и слушает, как Чан тихо напевает себе под нос какую-то мелодию – без слов, только мотив, льющийся, как ручей. Ритм поезда, лёгкое покачивание вагона, тёплое и ровное дыхание омеги под щекой делают своё дело: Феликс проваливается в глубокий, спокойный сон.              Через проход Хёнджин подносит полароид к глазам и щёлкает. Вспышка выхватывает из полумрака их фигуры: Феликс, прильнувший к плечу Чана, и Чан, смотрящий в окно, его губы слегка шевелятся, напевая мелодию. Солнечный свет падает на их лица, создавая мягкий ореол.              — В семейный архив, – шепчет Хёнджин, с улыбкой глядя на проявленную фотографию. – Такие красивые вместе.              Хёнджин прячет фотографию в свой блокнот и откидывается на спинку кресла, глядя, как молодые люди сидят вместе. Только он знает, сколько Чан пережил за эти годы, сколько раз он плакал по ночам, думая, что никогда не найдёт того, кто полюбит его таким, какой он есть, и вот, наконец, это случилось.              Феликс просыпается от того, что кто-то касается его щеки. Нежно, почти невесомо – словно перышко или лепесток, сорванный ветром.              Весь мир залит золотом. Закатное солнце проникает через окно поезда, заливая вагон тёплым, янтарным светом – он струится, как жидкий мёд, пропитывает воздух, делает его почти осязаемым. Свет падает на лицо Чана, превращая его в нечто неземное, сотканное из сияния и тепла. Омега сидит неподвижно, глядя в окно. Его волосы, каштановые и кудрявые, горят на солнце, словно их выковали из чистой меди – каждый завиток, каждая прядь переливаются, отбрасывая золотистые и рыжие искры. Ветер, проникающий через приоткрытое окно, шевелит их, и они танцуют вокруг его лица лёгким, невесомым нимбом.              Кожа Чана – всегда такая светлая, почти фарфоровая – сейчас залита этим тёплым светом, и она сияет. Мягкая, нежная, с едва заметными веснушками, которые появляются на его переносице и щеках только на солнце. Они рассыпаны по лицу, словно звёзды по карте неба, – крошечные, но живые, как сама вселенная.              Его глаза превратились в жидкий янтарь, в котором плавают крошечные золотые искры. Они смотрят вдаль, отражая бесконечное небо за окном, и кажутся бездонными, как океан, который они так скоро увидят. Губы Чана – мягкие, пухлые, как лепестки пиона, – слегка приоткрыты. Он напевает, беззвучно, и кончики его губ подрагивают в такт мелодии. Солнечный свет очерчивает их контур, скользит по изгибу верхней губы, задерживается в уголках, делая их ещё более соблазнительными.              Феликс смотрит на его профиль – идеальный нос с горбинкой, мягкий подбородок, ямочки на щеках, которые проступают, когда Чан чуть улыбается… И его ресницы. Длинные, тёмные, пушистые – они отбрасывают лёгкие, дрожащие тени на скулы, и эти тени танцуют, когда он моргает.              В какой-то момент Чан поворачивается и встречает его взгляд. Его глаза на мгновение расширяются, а затем он улыбается, и солнце играет в его глазах, зажигая в них маленькие живые звёзды.              — Проснулся? – голос тихий и тёплый, как летний ветер или вода, нагретая на солнце.              — Я… – Феликс сглатывает, не в силах отвести взгляд. Слова застревают в горле, сердце бьётся слишком громко. – Я смотрю на тебя.              Чан смеётся, и этот смех, мягкий и мелодичный, разливается по вагону, как музыка.              — Зачем? Я же ничего особенного не делаю.              — Ты всегда особенный, – говорит Феликс, и слова эти вырываются сами собой – честные, обнажённые, беззащитные.              Чан краснеет, его щёки заливаются румянцем, который виден даже в этом густом закатном свете. Он опускает взгляд, теребит край рукава.              — Ты говоришь такие вещи… – бормочет он. – Ладно, хватит спать. Папа, наверное, скоро принесёт ужин. Он всегда появляется в самый нужный момент.              Феликс нехотя поднимает голову, и ему сразу становится холодно – без тепла плеча, без этого уютного, живого контакта. Несмотря на это он улыбается и потягивается, ощущая, как приятно ноют мышцы после такого глубокого, спокойного сна.              — Сколько я спал?              — Почти час, – Чан убирает блокнот в сумку, застёгивает молнию. – Мы скоро приедем. Папа сказал, осталось около двух часов. Я уже чувствую запах моря, представляешь? Мне кажется, он проникает даже сюда.              Время в поезде тянется медленно, как тёплая патока, – густое, обволакивающее, полное мерного перестука колёс. За окном проплывают бесконечные зелёные поля, прошитые серебряными нитями рек; иногда они сменяются крошечными деревушками с аккуратными домиками под черепичными крышами, на которых греются кошки. Но однообразие пейзажа быстро наскучивает – даже самому терпеливому наблюдателю, даже Чану, который уже отложил блокнот и вздыхает, прижавшись лбом к стеклу.              — Так, – Чонин хлопает ладонью по откидному столику с такой силой, что пластиковые стаканчики подпрыгивают. В его руках коробка – потрёпанная, с выцветшей на сгибах картинкой, пахнущая старым картоном и бесчисленными семейными вечерами. Он высыпает содержимое на стол: разноцветные купюры веером разлетаются по столешнице, пластиковые фишки-домики стучат друг о друга, кубик откатывается к самому краю, но Чан ловко перехватывает его двумя пальцами. – Монополия. Я буду банкиром. И не вздумайте меня обманывать, я всё равно выиграю.              — Какой самоуверенный, – Хёнджин закатывает глаза, но уже тянется к кучке фигурок, его пальцы перебирают их с ленивой грацией. – Я беру тачку.              — Я напёрсток, – спокойно произносит Сынмин, поправляя очки на переносице.              Чан выбирает кораблик – крошечное судно с пузатым парусом, – а Феликс, поколебавшись над несколькими фигурками, берёт самую обычную, простую фигурку пса. Металл чуть холодит пальцы, и он сжимает её в ладони, словно талисман. У него совсем нет опыта в этой игре – в доме отца не играли в настольные игры. Считалось, что это пустая трата времени, шумное и бессмысленное занятие, недостойное серьёзного человека.              — Правила объяснять? – спрашивает Чонин, деловито сортируя купюры; его пальцы двигаются с молниеносной точностью кассира.              — Мы все знаем правила, – фыркает Хёнджин. – Кроме Феликса, наверное. Ты играл когда-нибудь?              — Нет, – честно признаётся Феликс, и его щёки чуть теплеют. – Но я быстро учусь. Обещаю.              — О, это будет весело, – усмехается Чонин, и в его глазах вспыхивает хищный огонёк. – Лёгкая добыча. Я таких люблю.              Начало выходит многообещающим. Феликс действительно быстро вникает в механику – его ум, натренированный на сложных финансовых схемах, которые Хэвон вдалбливал в него с детства, мгновенно схватывает логику игры. Он скупает улицы одну за другой, возводит зелёные пластиковые домики, старается просчитывать ходы, но Чонин, как он и обещал, оказывается беспощадным. Он ведёт игру, как генерал ведёт армию: скупает всё подряд, блокирует целые ветки, загоняет соперников в долговую яму с методичностью, граничащей с садизмом. К концу второго часа его банкноты и карточки недвижимости занимают половину стола, образуя настоящую империю из цветного картона. Его фишка – маленький цилиндр – гордо высится на клетке « Парковка », словно корона на голове монарха.              — Ты жульничаешь! – восклицает Хёнджин, бросая карточки на стол; его голос взлетает до театрального негодования. – Так не бывает! Три раза подряд выкинуть дубль и приземлиться ровно на мою улицу с отелем? Это невозможно!              — Я просто умею играть, – пожимает плечами Чонин, не отрывая взгляда от своих владений. – Это не моя вина, что ты тратишь все деньги на непродуманные покупки. Твой отель на Балтийском проспекте – это плач по упущенной прибыли.              — Это стратегия! Долгосрочная инвестиция!              — Это глупость.              — Парни, хватит, – вздыхает Сынмин, аккуратно собирая свои оставшиеся фишки в маленькую стопку. – Я всё равно проиграл. Сдаюсь. Мой напёрсток больше не вынесет этого унижения.              Чан, у которого остаётся одна-единственная смятая бумажка в пятьсот вон, тоже сдаётся – бросает карточки на стол и поднимает руки, признавая поражение.              — Феликс, ты как? – спрашивает он, заглядывая в лицо альфы. – Держишься?              Феликс вздыхает и кладёт свои последние монеты на стол – они жалобно звякают, разбегаясь по столешнице.              — Я проиграл. Окончательно и бесповоротно.              — Чудно, – улыбается Чонин, сгребая всё богатство в свою сторону. Купюры шуршат, карточки скользят, он прижимает их ладонями, словно дракон, охраняющий гору золота. – Моя победа! Тотальная, безоговорочная, историческая.              — Это нечестно, – запротестовывает Хёнджин, тыча в него пальцем. – Ты явно жульничал. Я просто ещё не понял как.              Компания разбредается по вагону. Чонин достаёт планшет, вставляет наушники и погружается в очередную серию аниме – яркие вспышки на экране отражаются в его зрачках, а на губах застывает лёгкая полуулыбка. Сынмин открывает книгу с какими-то сложными формулами и схемами; страницы пестрят интегралами и греческими буквами – физика, квантовая механика, догадывается Феликс. Хёнджин устраивается в кресле у окна, закидывает ногу на ногу и сосредоточенно обрабатывает ноготь пилочкой; ритмичное шуршание сливается с перестуком колёс.              Господин Ким появляется, как по волшебству, входит в вагон с подносом в руках, и на подносе этом высятся тарелки с дымящейся едой: рис, приправленный кунжутом, овощи, нарезанные аккуратными ломтиками, кусочки рыбы в соевом маринаде и маленькие мисочки с мисо-супом, от которого поднимается пар, пахнущий водорослями и тофу.              — Ужин для моих мальчиков! – объявляет он с широкой улыбкой, сияющей на лице, как солнце за окном. – Ешьте, набирайтесь сил! Впереди море и долгие прогулки. Я хочу, чтобы вы были бодрыми и голодными до приключений, а не до еды.              Он проходит по вагону, раздавая тарелки, как заботливый стюард на борту лайнера. Хёнджин, оторвавшись от пилочки, принимает свою порцию с благоговением, прижимая ладони к груди.              — Дядя Ким, вы божество! Я буквально умирал с голоду. Ещё минута и я начал бы грызть подлокотники.              — Ты всегда умираешь с голоду, – замечает Чонин, уже убирая планшет в чехол.              — Это не оправдание, я – растущий организм.              Господин Ким, расставив всё на откидном столике, садится напротив детей и несколько минут просто наблюдает за тем, как они едят. В его глазах светится тёплая, отеческая гордость, затем он встаёт, отряхивает брюки от несуществующих крошек и улыбается.              — Я пойду поболтаю с кондукторшей. Милейшая женщина, между прочим. У неё сын учится на повара, представляете? – он подмигивает и поправляет воротник. – А вы пока доедайте, только не оставьте крошек на сиденьях, а то потом злая тётя будет ругаться.              — Папа и мёртвого разговорами достанет, – фыркает Чан, когда мужчина отходит, его фигура скрывается за раздвижной дверью в конец вагона.              — Он просто любит людей, – говорит Феликс, и в его голосе проскальзывает мягкая, почти завистливая нота.              — Ага, – усмехается Чан, помешивая суп пластиковой ложкой. – Он может заговорить с кем угодно. Однажды он подружился с продавцом картошки на рынке, и тот потом целый год приносил нам бесплатные овощи. Говорил, что никогда не встречал такого душевного человека.              — Потому что твой папа – лучший, – улыбается Феликс.              Они едят в тишине, наслаждаясь вкусной, горячей едой и обществом друг друга. Хёнджин громко болтает о чём-то с Чонином, размахивая палочками, а Сынмин спокойно дочитывает свою книгу, время от времени поднося ко рту кусочек рыбы. За окном медленно догорает закат, и небо из янтарного становится сиреневым, обещая скорую ночь и долгожданное море.              Когда тарелки пустеют, Чан откладывает их в сторону – пластик тихо звякает о столик – и лезет в сумку. Его пальцы исчезают в недрах рюкзака и появляются снова с несколькими маленькими коробочками, перевязанными резинкой. Он ставит их на стол и открывает одну за другой. Внутри – брусочки пластилина, яркие, как леденцы: алый, синий, зелёный, жёлтый, солнечно-оранжевый, немного белого и чёрного. От них исходит слабый, знакомый с детства запах – немного химический и чуть сладковатый, пахнущий виноградом.              — А это ещё зачем? – спрашивает Феликс, удивлённо поднимая брови. Один брусок, жёлтый, выкатывается на стол, и он ловит его кончиками пальцев.              — Я подумал, что нам нужно чем-то заняться, – говорит Чан, и уже разминает в ладонях красный брусок, пластилин начинает теплеть, становиться податливым. – Давай устроим пластилиновое свидание?              — Что?              — Ну, мы лепим одного персонажа, а потом сравниваем. У кого лучше получится, тот выиграл. Просто и весело.              Феликс смотрит на разноцветные брусочки, рассыпанные по столу, и чувствует, как внутри разливается тёплая, почти забытая волна – та, что поднимается откуда-то из самого детства, которого у него толком и не было. Такое простое, такое наивное занятие. Он ни разу в жизни не делал этого: не было времени, не было разрешения. Не было никого, кто сел бы рядом и сказал: « Давай просто поиграем ».              — Я не умею лепить, – признаётся он, и пальцы неуверенно касаются зелёного брусочка.              — Я тоже не умею, – смеётся Чан, и его смех рассыпается по вагону, как солнечные зайчики. – Но это же и есть самое весёлое. Давай, я уже выбрал персонажа… – Он достаёт телефон, листает что-то и показывает экран. – Вот. Это маленький дракончик из одного мультфильма. Видишь? У него большие глаза, круглый животик и длинный хвост с кисточкой на конце. Постараемся сделать такого же. Или хотя бы приблизительно похожего.              Феликс кивает и берёт в руки синий пластилин – холодный, твёрдый поначалу, но быстро теплеющий в ладонях. Он начинает разминать его, разогревая, и текстура оказывается удивительно приятной: мягкая, податливая, послушная. Он с удивлением понимает, что ему нравится это ощущение – простой, медитативный процесс превращения бесформенного кусочка во что-то осмысленное.              — Начинаем! – объявляет Чан и сосредоточенно утыкается в кусок зелёного пластилина, уже скатывая из него неровный шар для туловища.              Они лепят молча, погружённые в свои творения. За окном проплывают вечерние поля, солнце клонится всё ниже, а в вагоне слышно только мерный перестук колёс, шуршание пластилина и тихое сопение двух скульпторов-любителей. Чан то и дело поглядывает на картинку в телефоне, что-то бормочет себе под нос, поправляет детали, отщипывает лишнее. Феликс старается изо всех сил, но его пальцы, привыкшие к точным, аккуратным движениям здесь совершенно не слушаются. Дракончик получается кривым, однобоким: одна нога выходит устрашающе массивной, вторая отсутствует вовсе, а голова напоминает сплющенный баклажан.              — Что у тебя? – спрашивает Чан через несколько минут, отрываясь от своего творения.              — Ужас, – честно отвечает Феликс, поднимая своё создание на вытянутой ладони.              Чан смотрит на синего мутанта, и секунду в вагоне висит тишина, а затем он начинает хихикать с забавным присвистом. Сначала тихо, сдерживаясь, а потом всё громче, и его смех – звонкий, заливистый, заразительный – разносится по всему вагону. Феликс чувствует, как его собственные губы растягиваются в улыбке, а напряжение, о существовании которого он и не подозревал, спадает с плеч.              — У тебя… У него три глаза!              — Я думал, это будет нос!              — Это нос?! Он размером с голову! Даже больше головы! Твой дракон – это один сплошной нос!              — Я хотел, чтобы он был выразительным! Чтобы он выделялся!              — Выразительный? Феликс, у него глаз на носу, и он смотрит прямо мне в душу!              — А у тебя что? – Феликс, всё ещё смеясь, тянется через столик и берёт в руки фигурку Чана. – У твоего дракончика вообще нет крыльев! Ты забыл про крылья!              — Я их забыл, – признаёт Чан, пытаясь отдышаться, – но у него есть чешуя!              — Это просто точки! Тыкал карандашом?              — Творческий подход, Феликс! Это называется творческий подход! Художественная интерпретация! – Чан выпрямляется и делает вид, что оскорблён, но его глаза всё ещё сияют от смеха.              Они сидят и хохочут, разглядывая своих уродливых дракончиков, и этот смех – громкий, некрасивый, совершенно свободный – льётся из них, как вода из переполненной чаши. Феликс не помнит, когда в последний раз смеялся так. По-настоящему, от души, до слёз, не задумываясь о том, как он выглядит со стороны, не боясь, что кто-то осудит его за эту детскую несдержанность.              — Давай объединим их? – предлагает Чан, когда они наконец затихают, обессиленные и раскрасневшиеся. Он берёт обоих дракончиков и ставит их рядом. – У моего есть крылья, у твоего – огромный нос и три глаза. Вместе у них будет полный набор.              — Звучит как план. У нас получится либо совершенное существо, либо чудовище Франкенштейна.              — Одно другому не мешает.              Они принимаются за работу, теперь уже вместе – их пальцы сталкиваются, переплетаются, лепят одну общую фигурку. Они смешивают синий и зелёный, приделывают крылья, добавляют три глаза на положенные им места, рисуют зубочисткой чешую из точек. В итоге получается странное, абсурдное, совершенно нелепое существо – трёхглазое, с массивным носом, кривыми крыльями и хвостом, завязанным в узел. Оно выглядит так, будто сбежало из ночного кошмара, но когда Чан ставит его на столик, Феликс чувствует, как это маленькое создание становится для него чем-то важным. Символом этого вечера, этого смеха, их общей близости.              — Я сохраню его, – говорит Феликс, и его голос звучит тихо, но твёрдо. – На память.              — Правда? – Чан удивлённо поднимает брови. – Этого уродца?              — Да. Он будет напоминать мне о том, что даже уродцы могут быть красивыми, если они слеплены с любовью.              Омега замирает. Он смотрит на Феликса, и в его глазах мелькает та самая искра – глубокая, тёплая, сияющая, – которая зажигается каждый раз, когда он смотрит на своего альфу. Он чмокает его в блеклые губы – быстро, легко, как птичка, едва коснувшись искусанной кожи.              — Ты говоришь странные вещи.              — Я знаю, – отвечает Феликс. – Но ты всё равно любишь меня.              Чан краснеет – румянец заливает его щёки, перекидывается на кончики ушей – и утыкается лицом в плечо Феликса, пряча смущённую, счастливую улыбку.              — Люблю, – шепчет он куда-то в ткань его кофты. Еле слышно, но совершенно искренне.              Когда поезд останавливается с мягким, протяжным вздохом тормозов, они выходят на перрон. Прохладный, солёный ветер ударяет в лицо – ветер с моря, пахнущий водорослями, йодом и бескрайней свободой. Феликс глубоко вдыхает, чувствуя, как лёгкие наполняются этим новым, чистым воздухом, и машинально опускает руку в карман куртки – туда, где лежит маленький пластилиновый уродец, бережно завёрнутый в салфетку.              Феликс поднимает взгляд и смотрит на тёмную полосу горизонта, где небо сливается с морем, и кажется, что весь мир раскрывается перед ним, манящий и неизведанный. Море ждёт их.              

***

             Летнее солнце щедро заливает золотом пригородный вокзал Тэгу, когда компания из пяти подростков и одного счастливого родителя выгружается из просторного минивэна.              — Ну что, народ, – господин Ким хлопает в ладоши, его медовый аромат смешивается с солёным морским бризом, доносящимся откуда-то издалека. – Добро пожаловать на мою маленькую родину. До дома ещё минут двадцать пешком, так что – готовьте ноги!              Чан, стоящий рядом с Феликсом и сжимающий в руках лямку плетёной большой сумки, щурит глаза. Альфа заботливо забирает у него ношу, оставляя его только с панамой в руках.              — Пап, ты обещал, что мы поедем на машине, – тянет Чан, хотя в его голосе нет ни капли настоящего недовольства. – Мы тут с вещами.              — Молодость – это когда ноги сами тебя несут! – отмахивается господин Ким, подхватывая самую тяжёлую сумку. – Сынмин, ты как, справишься?              Ким кивает:       — Я взял самое необходимое. Аптечку, документы и кофе. Всё остальное – не критично.              Хёнджин, уже успевший стянуть свой идеально уложенный ещё утром хвост в небрежный пучок и надеть огромные солнцезащитные очки, фыркает:       — Дядя, вы как всегда – прагматик до мозга костей. А где романтика? Где лёгкость бытия?              — Романтика, Хёнджин, – это когда у тебя есть чистые трусы и запасные батарейки для телефона, – невозмутимо отвечает тот, и даже невозмутимый Сынмин не сдерживает смешка.              Чонин, который несёт на плече огромный плед и пакет с едой, фыркает:       — О, я запомню эту фразу. Это теперь мой девиз по жизни.              — Вы неисправимы, – любовно вздыхает господин Ким. – Ладно, идём. Дорога недолгая, и она очень красивая. Вы ещё успеете налюбоваться видами.              Они двигаются по узкой, вымощенной старым камнем улочке, которая вьётся между невысоких, уютных домов с черепичными крышами. Воздух здесь совсем другой – не такой тягучий и влажный, как в Сеуле, а лёгкий, прозрачный, наполненный ароматами цветущих кустарников и морской соли. Солнце припекает по-летнему щедро, но ветер с побережья приносит долгожданную прохладу.              Домик оказывается именно таким, каким его описывал господин Ким – небольшим, но невероятно уютным. Он стоит на небольшом пригорке, окружённый садом, где растут яблони, груши и несколько старых сливовых деревьев, ветви которых клонятся к земле под тяжестью зелёных плодов. Белые стены увиты диким виноградом, а на крыше краснеет черепица, местами поросшая мхом.              В пяти минутах ходьбы простирается море – бесконечное, синее, сливающееся с небом на горизонте. Воздух наполнен запахом соли, водорослей и цветущего жасмина, который растёт прямо у крыльца. Феликс останавливается на дорожке, вдыхает полной грудью и чувствует, как напряжение, которое он носил в себе неделями, начинает медленно отпускать его.              — Ну как? – спрашивает Чан, подходя к нему сзади и кладя руки ему на плечи. – Нравится?              — Здесь… как в сказке, – тихо отвечает Феликс. – Я давно не был в таких местах.              — Мы будем приезжать сюда каждое лето, – улыбается омега. – Обещаю.              Внутри дома так же уютно, как и снаружи. Небольшая гостиная с камином, старым диваном и креслами, покрытыми клетчатыми пледами. На стенах висят картины с морскими пейзажами и старые фотографии в деревянных рамках. Кухня – маленькая, но светлая, с большим столом, за которым может поместиться вся их компания.              Господин Ким уже хлопочет на кухне, раскладывая продукты, которые они привезли с собой.              — Так, – говорит он, когда все заходят. – Распределение комнат! Чан и Хёнджин – вы живёте в комнате на втором этаже, у окна. Феликс, Чонин и Сынмин – вы в соседней. Всё понятно?              — А почему я с Чонином? – возмущается Феликс. – Мы могли бы…              — Потому что я сказал, – отрезает мистер Бан, чей голос доносится из динамика телефона. – Альфы с альфами, омеги с омегами, никаких ночных посиделок, пока папа спит. Я понимаю, что вы уже взрослые, но в моём доме – мои правила.              — Аппа! – восклицает Чан, его щёки заливаются краской. – Мы же не собирались…              — Я знаю, что вы не собирались, – голос мистера Бана смягчается. – Но лучше перестраховаться. К тому же, Чонин тоже должен выспаться, а не слушать ваши перешёптывания всю ночь.              — Я вообще не против перешёптываний, – пожимает плечами Чонин, поднимая свой рюкзак. – Я сплю как убитый.              — Вот и хорошо, – говорит мистер Бан. – А теперь разбирайте вещи и отдыхайте. Вечером папа и дядя Квон пожарит шашлыки во дворе.              Мальчики разбредаются по комнатам. Феликс заходит в свою – небольшую, но уютную, с кроватью, застеленной льняным бельём, и окном, выходящим в сад. Чонин уже плюхается на свою кровать, вытягивая ноги.              — Уютно, – говорит он, зевая. – Я, пожалуй, подремлю перед ужином. А ты что?              — Прогуляюсь, – отвечает Феликс. – Хочу посмотреть, что здесь вокруг.              Чонин кивает и закрывает глаза, а Феликс бесшумно выходит из комнаты и направляется в гостиную. Там тихо – Хёнджин и Сынмин уже ушли куда-то к морю, а господин Ким возится на кухне, напевая себе под нос.              Феликс медленно прохаживается по комнате, рассматривая фотографии. Они висят на стенах, стоят на каминной полке и на маленьком столике у окна.              На одной из первых фотографий – молодой, почти мальчишка, господин Ким, с растрёпанными волосами и сияющей улыбкой, стоит рядом с высоким, серьёзным парнем, в котором Феликс с трудом узнаёт мистера Бана. Дальше – фотографии их свадьбы: небольшая, скромная церемония, господин Ким в простом белом платье, мистер Бан в костюме, который сидит на нём безупречно.              На следующем снимке – Чанбин, новорождённый, сморщенный и смешной, лежит на руках у господина Кима, а мистер Бан стоит рядом с такой гордостью на лице, будто он только что завоевал мир. Рядом – Чан: крошечный, пухлый, с огромными глазами, которые смотрят на мир с любопытством. Выпускной Чанбина, первый шаг Чана, семейные праздники, Рождество, поездки на море…              Феликс останавливается перед большим снимком, где Чан, смешной и перепачканный мороженым, сидит на коленях у мистера Бана. Его волосы растрёпаны, на лице сияет широкая улыбка, а глаза светятся счастьем. Он выглядит таким живым, таким настоящим…              — Скучаешь?              Феликс вздрагивает и оборачивается. Чан стоит в дверях, прислонившись к косяку, и смотрит на него с тёплой улыбкой. Он уже переоделся в шорты и лёгкую футболку, а на его голову надвинута панама.              — Я… – юноша не знает, что сказать. – Я рассматривал фотографии. Твоя семья такая счастливая.              — Это потому что мы есть друг у друга, – говорит Чан, подходя ближе. – Мои папы всегда говорили, что счастье – это когда ты можешь разделить его с теми, кого любишь.              Он встаёт рядом с Феликсом и смотрит на ту же фотографию.              — Это было в год, когда мы впервые приехали сюда, – говорит он. – Мне было три года. Я наелся мороженого и потом три дня мучился с животом, но это был лучший день в моей жизни.              — Почему?              — Потому что мы были вместе. Папа, аппа, Чанбин… И потом мы пошли на пляж, и я впервые увидел море. Я подумал, что оно бесконечное, и что если мы будем стоять на его берегу, мы сможем чувствовать себя такими же свободными.              — Чан… – начинает Феликс, но голос предательски дрожит, ломается на полуслове.              — Идём, – перебивает его омега, беря за руку. – Я хочу тебе кое-что показать. Ты должен это увидеть.              Он тянет его за собой через кухню, где господин Ким, стоящий у плиты с деревянной ложкой в руке, лишь улыбается и качает головой. Они выскакивают через заднюю дверь в сад, солнечные пятна пляшут на тропинке, ветки яблонь, отягощённые зелёными плодами, задевают плечи. Чан ведёт его мимо фруктовых деревьев, по узкой, протоптанной в траве дорожке, которая сначала спускается к морю, но он сворачивает в другую сторону – к небольшому, поросшему дикими цветами холму.              — Куда мы идём? – спрашивает Феликс, почти задыхаясь от быстрой ходьбы и от волнения, подкатывающего к горлу.              — На ферму, – отвечает Чан, не оборачиваясь. Его панама чуть съезжает набок, и он поправляет её свободной рукой. – Папа арендует здесь небольшое поле у старого фермера, и там живут овечки и козы. У них сейчас малыши. Я хочу, чтобы ты их увидел.              Ферма оказывается совсем рядом – через десять минут они уже стоят у деревянных ворот, выбеленных солнцем и временем. Пахнет сеном, парным молоком и едва уловимо – навозом. Запах резкий, но не неприятный, настоящий, живой. За воротами открывается небольшое пастбище, где мирно пасутся овцы и козы – их колокольчики тихо позвякивают при каждом движении. Рядом с ними, тыкаясь в материнские бока и спотыкаясь на тонких ножках, бегают маленькие пушистые комочки – ягнята и козлята.              — Ого, – выдыхает Феликс, замедляя шаг. – Они такие… маленькие.              — Это весенний приплод, – говорит Чан, открывая скрипучие ворота. – Они родились в апреле. Сейчас уже подросли, но всё равно ещё совсем крохи. Иди сюда, я тебя познакомлю.              Они заходят на пастбище. Под ногами мягко пружинит трава, примятая копытами. Чан направляется к одной из коз, что стоит в тени большого раскидистого дерева, и присаживается рядом с ней на корточки. Возле козы, свернувшись калачиком, лежит крошечный козлёнок с непропорционально большими ушами и белыми пятнами на боках – словно кто-то небрежно плеснул на него молоком.              — Это Сольа, – говорит Чан, осторожно поглаживая малыша кончиками пальцев. – Он родился самым первым. Папа его с ложечки выкармливал, когда у мамы-козы пропало молоко.              Сольа открывает глаза – тёмные, влажные, с длинными пушистыми ресницами – и смотрит на Чана, потом его взгляд перемещается на Феликса. Носик забавно дёргается, нюхая воздух, и козлёнок встаёт на свои тонкие, ещё неуверенные ножки. Копытца разъезжаются в траве, но он делает шаг, другой, приближаясь к незнакомцу.              — Иди сюда, – тихо зовёт Чан. – Он не кусается. Он просто любопытный.              Феликс присаживается рядом с Чаном, чувствуя, как сердце замирает в груди, и протягивает руку. Козлёнок, немного насторожившись, замирает, нюхает воздух, затем осторожно вытягивает шею и касается его пальцев тёплым, влажным носом. Щекотно. Феликс затаивает дыхание. Он никогда не был так близко к животным, кроме Эри и Брута. Это совсем другое – здесь, на пастбище, среди запаха травы и сена, это ощущение дикое, живое, настоящее. Козлёнок тычется в его ладонь, и Феликс чувствует биение крошечного сердца где-то под тёплой шёрсткой.              — Он тебя принял, – улыбается Чан, и в его голосе звенит радость.              — Правда?              — Да. Козлята чувствуют добрых людей. Если они подходят к тебе, значит, ты хороший. У них на это нюх.              Феликс осторожно гладит мягкую шёрстку на спине. Та оказывается невероятно нежной, почти шёлковой на ощупь. Козлёнок вздыхает – глубоко, по-детски – и прижимается к его ладони, ища тепло.              — Они такие… нежные, – произносит он, и его голос звучит удивлённо и благоговейно.              — Как мы, – тихо отвечает Чан. – Мы тоже были такими. Маленькими, беззащитными, искали тепло и любовь.              Феликс поднимает взгляд и смотрит на него. Чан сидит рядом, его лицо освещено лёгким ветерком, который играет с выбившимися из-под панамы кудряшками. На его губах та самая мягкая, тёплая улыбка, которая всегда заставляет сердце Феликса биться чаще, сбиваться с ритма.              Они сидят на траве, посреди пастбища, и Феликс чувствует, как его душа наполняется чем-то новым. Дом, уют, тепло, любовь – всё это здесь, в этом маленьком домике у моря, в этом поле с козлятами, в руке Чана, которая сжимает его руку, переплетая пальцы.              Феликс притягивает его к себе и целует – мягко, медленно, с той же нежностью. Солнце уже клонится к сумеркам, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Где-то вдалеке слышен шум моря, и ветер приносит запах соли и травы, а козлёнок Сольа, потеряв интерес к людям, сворачивается у материнского бока и засыпает.       На обратном пути они идут молча, держась за руки. В доме уже зажглись огни, и из открытых окон доносится звонкий смех. Господин Ким что-то напевает на кухне, а мистер Бан разводит мангал во дворе. Жизнь продолжается, тёплая, настоящая, принадлежащая только им.              

***

             На следующий день после обеда, когда солнце перестаёт быть таким палящим и опускается чуть ниже, господин Ким объявляет, что они идут на пляж.              — Хватит сидеть в четырёх стенах! – восклицает он, размахивая полотенцем, как флагом. – Море ждёт! Идите, купайтесь, пока я здесь буду готовить ужин. Вечером будем есть и смотреть на закат.              Мальчики с энтузиазмом хватают свои вещи и тянутся к выходу. Феликс, который всё ещё привыкает к мысли, что он действительно находится здесь, на побережье, в компании людей, которые стали ему почти семьёй, чувствует лёгкое волнение.              Он берёт рюкзак, где лежат полотенце, бутылка воды и плавки, которые он так и не надел вчера. Надев его под шорты и футболку, он выходит на крыльцо, где уже собралась вся компания.              Чан стоит чуть поодаль, разговаривая с Хёнджином. На нём та же панама и лёгкая рубашка с короткими рукавами, которая доходит до середины бёдер. Феликс замечает, что Чан нервно теребит край рубашки, словно раздумывая, стоит ли её снимать.              — Ты готов? – спрашивает Феликс, подходя ближе.              — А? – Чан вздрагивает и улыбается. – Да, конечно. Идём!              Тропинка к пляжу вьётся среди деревьев, заросших диким виноградом, и выходит прямо к песчаному берегу. Море удивительно спокойное – лёгкие волны накатывают на берег с размеренным ритмом, словно само море дышит. Песок золотистый и мелкий, и нагрелся за день так, что приятно греет ступни.              — Красота! – восклицает Хёнджин, скидывая на песок сумку и сразу же хватая телефон для селфи. – Вы только посмотрите на это!              Чонин и Сынмин уже скинули футболки и бегут к воде, не дожидаясь остальных. Феликс задерживается на берегу, глядя на чаек, кружащих над водой, и вдыхая солёный воздух. Он замечает, как пальцы Чана всё сильнее сжимают ткань рубашки, и понимает, в чём дело. Стесняется. Он боится снять рубашку, боится, что Феликс увидит его тело и… и что? Отвернётся? Разочаруется?              — Чан, – мягко говорит альфа. – Посмотри на меня.              Чан медленно поворачивается. Его глаза полны тревоги, губы сжаты в тонкую линию.              — Я…              — Ничего не говори, – перебивает его. – Просто… доверься мне.              Он подходит ещё ближе и протягивает руку к подолу рубашки. Чан замирает, его дыхание становится прерывистым.              — Можно?              Омега кивает, едва заметно.              Феликс медленно, осторожно тянет ткань вверх. Рубашка скользит по коже Чана, открывая сначала его плечи, грудь, потом и живот. Мягкий, округлый, покрытый лёгкими веснушками от солнца.              Феликс смотрит, и сердце его колотится где-то в горле. Он не может отвести взгляд. Кожа Чана бледная, почти фарфоровая, но с лёгким загаром, который делает её тёплой, золотистой. Линии его тела мягкие, плавные – никаких резких углов, только изгибы, которые хочется гладить бесконечно.              — Феликс… – шепчет Чан. – Я…              — Ты идеален, – тихо говорит Феликс, убирая рубашку в сторону. – Не прячься. Никогда не прячься от меня.              Он проводит ладонью по его плечу, чувствуя тепло кожи, и Чан вздрагивает, но не отстраняется.              — Правда? – его голос дрожит.              — Правда, – отвечает Феликс, наклоняясь и целуя его в висок. – Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел. Я хочу, чтобы ты это знал.              Юноша улыбается – робко, неуверенно, но в его глазах уже загорается прежний свет.              — Ладно, – говорит он, выпрямляясь. – Тогда идём купаться. Но если ты будешь смотреть на меня слишком пристально, я тебя утоплю.              — Это риск, на который я готов, – улыбается Феликс.              Чан кивает, и они идут к воде, оставляя позади смущение и неуверенность.              

***

             На пляже шумно и весело. Хёнджин уже успел сделать десяток селфи, постоянно меняя позы и ракурсы, пока Чонин и Сынмин строят песчаный замок.              — Мой будет выше! – Чонин пыхтит, утрамбовывая мокрый песок, его башня растёт ввысь с пугающей скоростью.              — Зато мой будет красивее, – Сынмин же действует методично, как настоящий архитектор – вырезает зубцы, прорезает окна, прокладывает ров.              — Вы оба проиграете, – вмешивается Хёнджин, подходя к ним и позируя на фоне их замка. – Море снесёт его через десять минут, как и всё остальное.              — Не каркай! – возмущается Чонин. – Он простоит до вечера!              — Спорим?              — Спорим!              Волны, набегающие на берег, безжалостно слизывают их творения один за другим, оставляя только мокрые, оплывшие руины. Хёнджин, сидя на полотенце, щёлкает телефоном и подписывает сторис витиеватым шрифтом: « Самые лучшие архитекторы этого пляжа. Жаль, что архитектура недолговечна ».              День пролетает как одно мгновение – лёгкое, солёное, пропитанное смехом и солнечным светом.              Они играют в волейбол: команда Феликса и Чонина против Чана, Хёнджина и Сынмина. Мяч взлетает высоко в небо, на мгновение зависает в ослепительной синеве и падает вниз, поднимая фонтанчики песка. Чан бегает по берегу босиком, его пятки утопают в горячем песке, он смеётся – заливисто, открыто, иногда спотыкается о невидимую корягу и падает на колени, но тут же вскакивает снова, отряхивая с ладоней налипшие песчинки. Его мокрые волосы прилипают к щекам тёмными прядями, а на лице сияет такая счастливая, беззаботная улыбка, что Феликс с трудом заставляет себя следить за мячом, а не за ним.              Феликс и Чан устраиваются на песке чуть поодаль, переплетая мокрые, солёные пальцы. Омега свободной рукой рисует в воздухе невидимые узоры – круги, спирали, сердечки, – а Феликс смотрит на его профиль, на капли морской воды, стекающие по виску и щеке, и думает о том, как ему невероятно, сказочно повезло.              Через некоторое время альфы поднимаются и отправляются в небольшой магазинчик на берегу, что торгует холодными напитками и мороженым. Чан остаётся сидеть на полотенце, подставив лицо ветру и глядя на море, когда рядом с ним на песок, тяжело дыша, плюхается мокрый Хёнджин.              — Фух, – выдыхает он, откидывая назад прилипшие ко лбу волосы. С его локтей капает вода. – Я чувствую себя как мокрый птенец, которого выбросило из гнезда.              — Ты и выглядишь как мокрый птенец, – усмехается Чан.              — Эй, я всё ещё красивый, даже мокрый, – Хван вскидывает подбородок, но губы уже расползаются в улыбке.              — Ты всегда красивый.              Хёнджин улыбается и придвигается ближе, прислоняясь мокрым плечом к плечу Чана.              — Рассказывай, – говорит он, понижая голос до заговорщического шёпота. – Вы тут, наверное, уже обсудили свои отношения? Что там с твоим Феликсом?              Чан краснеет, и румянец проступает даже сквозь золотистый загар.              — У нас всё хорошо, – улыбается он. – Очень хорошо. Он… он сказал мне, что я идеальный.              — И это правда, – отвечает Хёнджин без тени сомнения. – Ты самый идеальный человек, которого я знаю.              — Перестань, – он толкает его плечом, смеясь.              — Я серьёзно. Ты добрый, заботливый, красивый… – Хёнджин загибает пальцы. – Он прав. Ты идеальный.              Чан не отвечает, но его улыбка становится шире, теплее. Он обнимает Хёнджина, притягивая его ближе, и кладёт голову ему на плечо.              — Спасибо, – шепчет он. – За то, что ты всегда рядом.              — Я всегда буду рядом, дурачок, – отвечает Хёнджин, сжимая его в объятиях с такой силой, что перехватывает дыхание. – Ты мой лучший друг, и если кто-то посмеет сделать тебе больно, я превращу его жизнь в такой ад, что он будет умолять о пощаде.              — Даже Феликсу?              — Даже Феликсу, – твёрдо говорит друг, и в его голосе на мгновение прорезается сталь. Но тут же смягчается. – Но он, кажется, хороший парень, я ему доверяю. Пока что.              Они сидят так, обнявшись, и смотрят на море. Волны набегают на берег с тихим, убаюкивающим шипением, оставляя после себя белую пену и мокрые узоры на песке. Где-то вдалеке кричат чайки, их резкие голоса разносятся над водой, смешиваясь с шумом прибоя.              — А ты? – спрашивает Чан, не поднимая головы. – Ты когда-нибудь найдёшь свою любовь?              — Найду, – улыбается омега, и его глаза устремляются куда-то за горизонт. – Когда-нибудь. А пока у меня есть ты, это самое главное.              Они сидят, прижавшись друг к другу, глядя на море, пока волны набегают на песок. Где-то позади слышится смех Чонина и спокойный голос Сынмина, который снова спорит с ним о правилах волейбола. Солнце медленно клонится к закату, окрашивая небо в нежные пастельные тона.       

***

             Утро следующего дня начинается с яркого солнца, которое пробивается сквозь кружевные занавески и рисует на полу золотистые узоры. Феликс просыпается от запаха, доносящегося с кухни, – что-то жареное, пряное и невероятно аппетитное. Он потягивается, чувствуя, как мышцы приятно ноют после вчерашнего дня, полного плавания и смеха.              Он выходит из комнаты, всё ещё сонный, и обнаруживает, что дом уже бурлит жизнью. Господин Ким стоит у плиты, напевая какую-то весёлую мелодию, а мистер Бан сидит за столом с чашкой кофе и газетой в руках. Чан, уже бодрый и улыбающийся, помогает накрывать на стол.              — Доброе утро, соня! – восклицает господин Ким, увидев Феликса. – Я как раз думаю, что мы сегодня устроим пикник на свежем воздухе и приготовим пибимпап прямо во дворе. Что скажешь?              Феликс моргает, пытаясь переварить информацию.              — Пибимпап? На улице?              — Ну да! – господин Ким хлопает в ладоши. – Это же так весело! Мы поставим стол в саду, я научу тебя резать овощи по-настоящему, а потом будем есть под открытым небом. Чанни, ты же поможешь своему парню?              Чан, который как раз ставит на стол вазу с полевыми цветами, оборачивается и улыбается.              — Конечно, пап. Я буду его личным тренером по нарезке.              — Отлично! – господин Ким уже вытаскивает из шкафа большие миски и разделочные доски. – Тогда давайте выносить всё на улицу. Сегодня погода просто чудесная!              Через полчаса во дворе, под тенью старой яблони, накрыт большой деревянный стол. На нём стоят миски с подготовленными ингредиентами: нарезанная морковь, огурцы, цуккини, ростки сои, тонкие полоски говядины, свежая зелень, яйца и, конечно, рис. В центре красуется большая миска с острым соусом кочхуджан – главным секретом идеального пибимпапа.              Господин Ким вручает Феликсу большой нож и указывает на разделочную доску.              — Давай-ка, покажи, на что ты способен. Начинаем с моркови. Режем её тонкими полосками, ровными и аккуратными.              Феликс берёт в руки нож и морковь, чувствуя, как внутри просыпается волнение. Он никогда не готовил. В доме отца всегда были повара, а в Сиднее – домработницы. Единственное, что он умеет делать, – это заваривать чай и разогревать еду в микроволновке. Мысль о том, чтобы резать овощи под пристальным взглядом господина Кима, кажется ему почти экзаменом.              — Не бойся, – мягко говорит господин Ким, заметив его неуверенность. – Нож нужно держать вот так, пальцы подгибать… Видишь? И не торопись. Вкус еды зависит от того, с каким настроением её готовят.              Феликс делает глубокий вдох и начинает резать. Первые полоски получаются неровными, слишком толстыми, а одна даже отскакивает и падает на землю. Он чувствует, как краска заливает его лицо, но господин Ким лишь смеётся.              — Ничего страшного, сынок, всё бывает в первый раз. Давай попробуем снова, только помедленнее.              В этот момент за его спиной появляется Чан. Он мягко, почти незаметно, обнимает Феликса за талию и кладёт подбородок ему на плечо. Его тёплое дыхание касается шеи.              — Ты сжимаешь нож слишком сильно, – шепчет он. – Расслабь руку. Дай ей двигаться свободно.              — Я пытаюсь, – бормочет Феликс, чувствуя, как его щёки становятся ещё горячее.              — Смотри, я покажу, – Чан накрывает его руку своей и мягко направляет нож. – Вот так. Легко, плавно. Не дави, просто веди.              Феликс чувствует, как пальцы Чана касаются его пальцев, как его грудь прижимается к его спине, и это одновременно успокаивает и волнует. Он сосредотачивается на движении ножа, и – о чудо! – морковь начинает резаться ровно и аккуратно.              — Отлично! – восклицает господин Ким, хлопая в ладоши. – Видишь, как здорово получается!              — Это всё Чан, – говорит Феликс, улыбаясь.              — Нет, это ты, – отвечает тот, чуть сжимая его в объятиях. – Ты просто не верил в себя.              Альфа продолжает резать, чувствуя, как его движения становятся всё более уверенными. Чан всё ещё стоит у него за спиной, комментируя каждый его шаг:       — О, этот кусочек почти идеальный… А вот этот можно было бы сделать чуть тоньше, но для первого раза очень неплохо… Ты быстро учишься.              Господин Ким тем временем готовит мясо, обжаривая его на небольшой переносной плитке, которую установили прямо на траве. Запах чеснока, кунжутного масла и соевого соуса смешивается с ароматом цветущего жасмина, создавая невероятно аппетитный букет.              Когда все ингредиенты готовы, они начинают собирать пибимпап. Каждый берёт по большой миске, наполняет её рисом и аккуратно раскладывает сверху овощи и мясо, создавая разноцветные узоры.              — Теперь самый главный шаг, – говорит господин Ким, протягивая Феликсу ложку. – Добавляешь кочхуджан, сколько хочешь, а потом перемешиваешь. Видишь, как красиво получается?              Феликс смотрит на свою миску. Овощи разных цветов, рис, мясо – всё это выглядит как маленький калейдоскоп. Он добавляет немного соуса и начинает перемешивать, чувствуя, как ароматы смешиваются в единое целое.              — А теперь давайте есть! – объявляет господин Ким.              Они рассаживаются вокруг стола. Хёнджин уже успел сделать несколько фотографий своих пибимпапов для родителей (и брата, надеясь, что у того пойдут слюнки и он пожалеет за то, что отказался от поездки), а Чонин и Сынмин обсуждают, чей получился красивее.              Феликс сидит рядом с Чаном, и когда омега берёт свою ложку и подносит её к его губам, он не сопротивляется. Омега кормит его, аккуратно и нежно, и каждый кусочек кажется Феликсу самым вкусным в жизни.              — Твоя очередь, – говорит Чан, и Феликс, зачерпнув немного риса с овощами, подносит ложку к его рту.              Он съедает, закрыв глаза, и довольно улыбается.              — Вкусно, – говорит. – Самый вкусный пибимпап в моей жизни.              — Это потому что я его готовил, – улыбается Феликс.              — Это потому что мы готовили его вместе.              — Боже, вы просто невыносимы! – раздаётся голос Хёнджина, который сидит напротив и смотрит на них с преувеличенным отвращением. – Я сейчас подавлюсь от вашей сладости. Вы что, собрались кормить друг друга до старости?              — Именно, – отвечает Чан, не оборачиваясь.              — Тогда я ухожу, – Хёнджин театрально встаёт, но тут же садится обратно. – Хотя нет, тут ещё осталось мясо. Ладно, потерплю ваши сахарные взгляды.       После обеда все разбредаются кто куда. Хёнджин, Чонин и Сынмин отправляются исследовать окрестности, а господин Ким и приехавший мистер Бан устраиваются в тени на веранде с чашечками чая. Чан и Феликс остаются вдвоём.              Они спускаются к морю, когда солнце начинает клониться к закату. Пляж почти пустой – только несколько чаек бродят по мокрому песку в поисках еды. Волны накатывают на берег с убаюкивающим ритмом, и ветер доносит запах соли и водорослей.              Они идут по берегу, держась за руки, не говоря ни слова. Иногда Чан останавливается, чтобы поднять с песка красивую ракушку, и Феликс смотрит на него, как заворожённый. Закатное солнце окрашивает его кожу в тёплый медный цвет, а его волосы горят огнём.              — Подожди, – говорит Феликс, когда они останавливаются у небольшого выступа скалы. – У меня кое-что есть для тебя.              Он лезет в карман шорт и достаёт маленький брелок. Это выдра, сделанная из керамики, которая держит в лапках перламутровый камушек. Феликс подносит его к глазам Чана.              — Помнишь ту ярмарку в Кёнгидо? – спрашивает он. – Ты купил манула, а я выдру. Я хотел отдать его тебе в тот день, но не решился. А потом… потом было столько всего. Но я сохранил его.              Чан смотрит на маленькую фигурку, и его глаза наполняются слезами. Он берёт брелок в руки, осторожно проводит пальцем по гладкой поверхности камушка.              — Феликс… – выдыхает он. – Ты носил его с собой всё это время?              — Он напоминал мне о том дне, – отвечает Феликс. – О том, как мы смеялись… О том, что я нашёл тебя.              Чан поднимает на него искрящиеся глаза.              — Ты самый невероятный человек, которого я встречал, – говорит Чан и, не дожидаясь ответа, притягивает Феликса к себе и целует.              Это не первый их поцелуй. Они целовались уже много раз – быстро, на прощание, в порыве эмоций, но этот другой. Он спокойный и уютный, как море в тихую погоду, нём нет спешки или страсти – только тепло, нежность и трепет. Феликс чувствует, как губы Чана касаются его губ, как его руки обвиваются вокруг его шеи, как мир вокруг замедляется и превращается в одну-единственную точку – их, стоящих на берегу под звёздами, которые уже начинают зажигаться на тёмном небе.              Они отстраняются, и Феликс касается лбом его лба. Они стоят, слушая шум волн и дыхание друг друга.              — Я хочу, чтобы это лето длилось вечно, – шепчет Чан.              — Оно будет длиться столько, сколько мы захотим, – отвечает Феликс.              Он берёт руку Чана и подносит её к губам, целуя каждый палец.              — Каким бы ни было это лето, – говорит он, глядя в глаза омеги, – следующие я хочу провести только так. Только с тобой, на этом берегу, под этим небом. Обещаешь мне?              Чан улыбается, и в его улыбке столько света, сколько могло бы осветить целый мир.              — Обещаю, – отвечает он.              Они стоят на пляже, обнявшись, пока последние лучи заката угасают за горизонтом. Где-то вдалеке слышится смех Хёнджина и голос Чонина, спорящего с Сынмином. В доме зажигаются огни, и тёплый свет падает на песок.