пышечка

      Яркое солнце заливает школьный спортзал, в ушах стоит непрерывный гул от быстрых перемещений, резких хлопков по мячу и возбужденных, азартных криков. На площадке идёт интенсивная игра в волейбол между сборной школы и её резервным составом из параллельного класса. Там не достаёт пары человек – Минджи и её компанию перевели в другую школу из-за слухов о том, что они предпринимали попытки травли. Феликс, высокий и хорошо сложенный, находится на передовой – тренер давно приметил его выдающуюся спортивную форму и упорство.              Взгляд Феликса то и дело уплывает к боковой линии, где на скамейке запасных сидит Чан.              Омега не входит в сборную, из-за полного отсутствия интереса к командным соревнованиям он всегда остаётся, тихонько посиживая большую часть урока. Сидит он в основном с телефоном, где списывается насчёт школьных мероприятий, или с ежедневником (теперь там новые наклейки! Он сделал аккуратный прозрачный карман и вложил туда стикеры с персонажами любимой игры, которые ему подарил утром Хёнджин) на коленях. Иногда к нему во время перехода подбегает Хван, чтобы подразнить, держа за руки, или попросить глотнуть воды. Физкультура – один из немногих уроков, на котором они могут не отлипать друг от друга.              Всякий раз, когда Феликс мощно отбивает мяч или готовится к решающей подаче, то глазами за мгновение находит Чана, и в этот самый миг напряженные мышцы лица слегка расслабляются, а в уголках его губ проступает едва уловимая, но теплая улыбка.              Во время короткой паузы, когда мяч уходит в аут и команда собирается с силами для нового рывка, Феликс, под предлогом поправки напульсника, делает пару небрежных шагов по направлению к скамейке. Он наклоняется к Чану, притворяясь, что возится со шнурком своего кроссовка.              — Ты как? Не скучно? – шепчет он так тихо, что слова долетают только до ушей Чана.              Тот поднимает на него взгляд, качает головой, прикрывая смущенную улыбку тыльной стороной ладони.              — Я наблюдаю за тобой. Ты очень… хорошо играешь сегодня.              — Стараюсь.              — Ёнбок! Хватит болтать! Концентрация! – раздается голос Чонина, капитана команды, и альфа резким разворотом возвращается на свою позицию.              Всякий раз, когда выдается малейшая возможность, Феликс находит новый предлог оказаться ближе к скамейке. То он идёт попить воды к своей брошенной в углу сумке, то решает вытереть пот полотенцем, лежащем неподалеку. И каждый раз он бросает Чану короткую реплику или просто на долю секунды встречается с ним взглядом.              И Чан отвечает ему такой же тихой, заговорщической, сияющей улыбкой, иногда что-то шепча в ответ сквозь общий гам. Они не касаются друг друга, не делают ничего вызывающего или предосудительного – слишком стеснительно для Чана встать, взять его за влажную руку перед всеми, или выкрикнуть что-то. Хотя, Феликс, без раздумий, сделал бы всё это поочерёдно. Они создают свой собственный, маленький, невидимый и очень личный мирок, существующий прямо посреди всеобщего хаоса и азарта.              Тренер пару раз бросает на Феликса неодобрительный взгляд, но так и не решается сделать замечание, Чонин лишь топает ногой, возмущённо бросая мяч Сынмину, стоящему за сеткой. Все понимают, что происходит – что ещё может значить омега, смущённо хихикающий, и альфа, едва не тыкающийся ему в шею? Но в этой их тихой, взаимной поглощенности друг другом есть что-то настолько искреннее, хрупкое и беззащитное, что даже самые строгие наблюдатели не решаются вторгнуться и прервать это таинство.              Первая любовь, разворачивающаяся внутри школьных стен, самая прекрасная.              Идиллия рушится в одно мгновение. Феликс, только что отвернувшийся от скамейки после очередного украдкого обмена улыбками с Чаном, не успевает среагировать на мяч, пущенный с другой стороны площадки с чудовищной силой. Жесткий, точный удар приходится ему прямо в переносицу.              Раздается глухой, неприятно хрустящий звук. Феликс резко отшатывается, его тело качается, и он тяжело падает на колени, инстинктивно хватаясь за лицо. Острая, ослепляющая боль пронзает его, и из носа тут же вытекает теплая, алая струйка, заливая ему губы, подбородок и капая на светлый паркет. В ушах стоит оглушительный звон.              — Феликс!              Голос Чана звучит не громким криком, а сдавленным, полным чистого ужаса воплем. Он срывается со скамейки так стремительно, что его телефон с глухим стуком падает на пол. Его по здоровому бледное личико становится мертвенно-бледным, а глаза расширяются до предела, полные паники.              — Сынмин, аптечка! – бросается он к портфелю Кима, прибежавшего одним из первых.              Сынмин, не мешкая, достает небольшую, но отлично укомплектованную мини-аптечку – в его рюкзаке найдётся всё что угодно, от ножниц до бинтов, и Чан практически выхватывает её, за считанные секунды оказывается на коленях перед Феликсом.              — Открой и дыши ртом, – дрожаще командует он, и одной рукой аккуратно, но с неожиданной твердостью запрокидывает голову альфы назад, чтобы кровь не стекала в горло. Другой рукой он уже разворачивает стерильные марлевые салфетки. – Не запрокидывай сильно, только слегка. Вот так.              Феликс, оглушенный волной боли и жгущим покалыванием, пытается отстраниться, бормоча что-то невнятное про « всё в порядке » и « сам справлюсь », но его тут же усаживают обратно.              — Сиди смирно, – говорит омега мягко, прижимая холодную марлю к его распухающему носу. Его пальцы, обычно такие нежные, сейчас движутся с удивительной уверенностью и осторожностью.              Вокруг них уже столпились одноклассники, подбежал тренер, Чан ловко меняет пропитавшуюся кровью салфетку на новую, внимательно следит за тем, чтобы кровотечение постепенно замедлилось.              — Дыши глубже, через рот, – снова шепчет он, и его взгляд встречается с помутневшим от шока и боли взором Феликса. Чан едва заметно приглаживает его щёку, окрашенную в красный, сметая одну алую каплю. – Всё будет хорошо, это просто небольшое носовое кровотечение, ничего страшного.              Феликс, чувствуя прохладу марли и согревающее тепло его рук, видит лишь его лицо – бледное, сосредоточенное, самое прекрасное и решительное, что он видел в своей жизни. Острая боль начинает отступать на второй план, уступая место странному, щемящему и глубокому чувству в груди.              — Спасибо, – хрипло выдыхает он сквозь плотную марлю.              Чан лишь молча качает головой, уже готовя следующую салфетку.              — В медпункт, Ли Ёнбок, – прочищает голос тренер. – Немедленно. Идём.              — Я помогу ему дойти.              Омега помогает поднять его, крепко обхватывая за талию, и бережно ведет к выходу из зала, не обращая ровно никакого внимания на шепотки и любопытные взгляды, провожающие их.              — Как так можно? – спустя пару мгновений тишины, разрывает Чан их молчание. – У него нос распух, а он: « я в порядке »! Относись к себе и своему здоровью бережно! И чего ты так на меня смотришь и улыбаешься?              Феликс, медленно шагающий по коридору и удерживающий в носу вату, пропитанную его кровью, поворачивает голову.              — Ничего. Ты просто очень очаровательный, когда ругаешься.              

***

             Феликс, дождавшись, когда Чан соберет вещи после дополнительного занятия по музыке, подходит к нему, стараясь сохранять максимально непринужденный вид. Он проверяет баланс: сестра открыла на своё имя корейскую карту дня него, а мама скинула немного денег, чтобы он смог сходить в магазин за одеждой, пока она не выберется в Сеул, а он продолжит жить у семьи Бан, или перекусить после занятий. Полученные сегодня карманные он хочет потратить на кое-что другое.              — Чан, – начинает он, растягивая улыбку. – Мама обеспечила деньгами до конца следующей недели, и… Сегодня вечером на Кёнгидо открываются аттракционы. Не хочешь сходить?              Глаза Чана загораются таким ярким, безудержным восторгом, что Феликс чувствует, как его собственное сердце пропускает удар. Он смотрит на то, как пухлые блестящие губы Чана растягиваются в широкой, счастливой улыбке, и думает, что ради этого зрелища стоит пойти на что угодно.              — Правда? Да! Конечно, хочу! – восклицает Чан, и его персиковый аромат неосознанно становится слаще.              В этот момент к ним подходит Чонин, обычно уходящий к этому времени в спортзал. Едва успевает омега обрадоваться, как он грубо хватает Феликса за локоть и оттаскивает в сторону, за угол здания, оставляя в полном недоумении.              — Слушай, Феликс, – Чонин говорит тихо, непривычно твёрдо. – Я знаю Чана очень долго. Слишком долго. Я видел, как над ним смеялись, видел, как он плакал из-за всяких мудаков, которые пользовались его добротой. И я… Мы, – он резким кивком показывает в сторону подошедшего Сынмина, – не позволим тебе разбить ему сердце.              Он впивается взглядом в непроницаемое лицо Феликса, подходя так близко, что их носы почти соприкасаются.              — Вашу первую личную встречу я свёл в обычную помощь с учебой. Вторую – в дружбу и общие интересы. Я дал тебе шанс. Но это… – он резко махает рукой в сторону Чана, – это свидание. И если после сегодняшнего вечера он проронит хоть одну слезинку из-за тебя, если ты посмеешь его обидеть… Я тебя лично…              Чонин хватает его за рубашку, подтягивая к себе поближе, и заносит напряжённый сжатый кулак. Он не успевает договорить, Сынмин кладёт ладонь на его крепкое плечо, крепко сжимает его, заставляя отпрянуть.              — Чонин, достаточно. Он всё понял.              Ян резко выдыхает и отступает на шаг, всё ещё не сводя с альфы своего испепеляющего взгляда.              — Мы начали наблюдать за вами, когда ты впервые обратил внимание на Чана, – спокойно поясняет Ким, руку пряча в карман брюк. – Попросили Чанни подчистить соцсети и не разговаривать с нами на твоих глазах, чтобы смотреть за твоим поведением и убедиться, что ты достоин. Проверку ты прошёл, мы просто хотели быть окончательно уверены, что Чан – не игрушка для тебя.              Шестерёнки в голове альфы приходят в движение. Безымянные друзья Чана, с которыми он ходит на творческие кружки, велопрогулки и устраивает киносеансы, некий хороший знакомый, сделавший ему значки своими руками, таинственный одноклассник, однажды разбивший нос альфе из параллели, – который насмехался над ним, когда Чан воспринимал любое замечание по поводу своей фигуры слишком остро – и вылетел за это со скандалом. Их странные переглядки, отказы в прогулке, которые совпадали со временем, когда Чан и Хёнджин освобождались пораньше… Они дружили вчетвером и тщательно скрывали это, чтобы устроить ему проверку – специально уступали ему свободное время Чана, специально игнорировали очевидные проблемы, чтобы Феликс мог их решить вместо них. Друзья Чана, его верные защитники, всё это время оценивали его на предмет того, достоин ли он их драгоценного друга.              Вместо гнева или обиды, Феликс чувствует… волну облегчения и даже глубочайшее уважение. Эти парни любят Чана настолько сильно, что готовы устроить подобный спектакль. Он смотрит сначала на хмурого, настороженного Чонина, потом на спокойного и невозмутимого Сынмина, и расслабляется.              — Вы правы, – говорит он тихо, но очень четко. – Это свидание. И у меня нет ни малейшего намерения или желания заставлять его плакать. Ваши проверки… я всё понимаю. И я даже благодарен вам за то, что вы так его оберегаете. Будь у меня такой потрясающий друг, как Чан, я бы поступил точно так же, чтобы убедиться, что с ним всё будет в порядке.              Чонин сканирует его лицо на предмет притворства ещё несколько секунд, а потом в его по-лисьи узких глазах снова появляется знакомая искорка былого озорства.              — Ладно, но смотри у меня. А теперь вали, не забудь купить ему клубничную сахарную вату. Он её обожает.              Сынмин одобрительно и коротко кивает.              Феликс улыбается, чувствуя, как с его плеч спадает тяжелая, невидимая ноша. Он возвращается к Чану, который терпеливо ждёт, переминаясь с ноги на ногу.              — Всё в порядке? – спрашивает он, смотря с легким беспокойством.              — Абсолютно. Просто твои друзья решили, что мне не помешает несколько наставлений.              Чан краснеет, сразу понимая намёк, и смущенно заливается смехом.              — Ох, эти двое… Прости за них, пожалуйста. Чонин во всём видит угрозу, нас с Джинни он оберегает тщательнее собственных братьев. Иногда это… досаждает.              — Не извиняйся, – Феликс берет его за руку, и на этот раз это движение ощущается легко, естественно и правильно. – Мне приятно знать, что у тебя такие верные и крутые друзья. А теперь пошли, ты же хотел прокатиться на самом высоком и страшном аттракционе?              И ведя его за руку, Феликс чувствует не только радостное предвкушение вечера, но и тихую, непоколебимую уверенность. Он прошел проверку. Он был признан достойным. И теперь ничто не мешает ему сделать этот вечер по-настоящему идеальным.              

***

             Вечер на аттракционах удается на славу. Сперва они заходят к дядюшке Джэ, Феликс знакомится с его мужем, которому эта ярмарка и принадлежит, и вдоволь наглаживают Комджи, который приводит с собой друзей, трёх дворняжек, облепивших Феликса со всех сторон. Потом съедают по гигантской сахарной вате, омега тут же измазывает щеки и нос липкими розовыми нитями, чем вызывает у Феликса приступ бесконечного умиления. Они постреливают в тире, где альфа, к собственному удивлению, проигрывает Чану, который с забавной сосредоточенностью целится и выбивает главный приз – маленького плюшевого мишку коричного цвета.              И всё это время телефон Феликса в кармане периодически вибрирует, настойчиво и зловеще. « Отец » всплывает на экране с пугающей регулярностью. После третьего звонка Феликс, встречаясь взглядом с Чаном, который смотрит на него с безмолвным вопросом, просто достаёт устройство и одним решительным движением выключает его. Весь мир сужается до разноцветных огней аттракционов, громкой музыки и сияющих, счастливых глаз омеги рядом. Ничто не должно нарушить этот вечер.              Именно тогда Чан, с сияющими от азарта глазами, указывает на самый высокий и витиеватый аттракцион в парке – деревянные американские горки « T-Express ».              — Пошли туда! – восклицает он, полный энтузиазма.              Феликс чувствует, как по его спине пробегает холодок. Он ненавидит американские горки. Высота, скорость, ощущение падения – это вызывает у него приступы панического страха, головокружения и тошноты ещё с детства. Эта чертова вагонетка на колёсиках его злейший враг номер один после скорпионов и страшных фильмов. « Омегам нравятся смелые альфы, попробуй впечатлить его » – всплывают перед глазами мысль, когда он включает телефон, чтобы оплатить билеты.              — Конечно, – он делает вид, что зевает от скуки. – Что в них такого? Детский лепет.              Он играет роль бесстрашного альфы, пока они стоят в очереди. Играет роль бесстрашного альфы, когда они пристёгиваются в маленькой вагонетке, и его пальцы выбрасывают ремень с раздражением, когда не получается его застегнуть. Чан, помогающий со страховкой, взволнованно окатывает его соответствующим взглядом.              — Боишься?              — Пф, с чего бы? – Ли пытается расслабиться в кресле, но его пальцы цепляются в поручень так, что костяшки белеют. – Всё в порядке, это просто аттракцион…              Вагонетка с грохотом и лязгом начинает тащить их наверх, на самую вершину первого, самого высокого подъема. Оттуда открывается потрясающий вид на весь парк и огни города, но Феликс видит лишь зияющую бездну прямо перед собой. Его сердце бешено колотится где-то в горле. И вот, когда вагонетка достигает пика и на роковое мгновение замирает перед самым страшным падением, Феликс совершает необдуманный, абсолютно спонтанный поступок. Он срывает одну руку с поручня и крепко, намертво переплетает свои длинные пальцы с аккуратными пальчиками Чана, прижимая их к своему сердцу. Его ладонь влажная и холодная от волнения.              — Я хочу тебе кое-что сказать… – почти кричит он, перекрывая нарастающий шум ветра и гул механизмов. Он поворачивает голову, глядя прямо в широко раскрытые от предвкушения и страха темные глаза Чана. – Бан Чан!              В этот самый момент вагонетка срывается вниз с оглушительным, первобытным ревом. Вихрь ветра вырывает из его легких весь воздух, мир переворачивается с ног на голову. И на самом стремительном, головокружительном падении, крича в унисон с ревом аттракциона и собственным бешеным сердцем, Феликс выкрикивает то, что давно вертелось у него на языке:       — Ты мне нравишься!              Его слова растворяются в общем гвалте и визге тормозов, но он абсолютно уверен, что Чан их слышит. Он чувствует, как рука в его руке сжимается в ответ с такой силой, что, кажется, вот-вот сломает ему кости.              Дальше – лишь вихрь безумных поворотов, ослепляющих петель и оглушительных криков. Когда аттракцион наконец замедляется и с шипением подъезжает к платформе, они сидят, откинувшись на спинки, тяжело и прерывисто дыша. Волосы у обоих стоят дыбом, лица раскраснелись от ветра и адреналина. Чан щёлкает пальцами перед нездорово бледным лицом альфы, убирает с его закрытых глаз прилипшие волосы неровной чёлки. Феликс медленно приходит в себя после короткого забытья и нерешительно разжимает пальцы, чувствуя на своей коже жар от прикосновения Чана. Он боится посмотреть на него.              — Э-это… из-за адреналина? – тихо и сдавленно спрашивает омега.              Ли вяло качает головой, заставляя себя встретиться с ним взглядом.              — Нет, – говорит он твердо, без тени сомнения. – Дело не в адреналине. Это… правда.              Он видит, как по лицу Чана расплывается медленная, сияющая, невероятно счастливая и немного растерянная улыбка. Его щеки становятся малиновыми, а глаза начинают блестеть так ярко, что затмевают все огни ярмарки вместе взятые.              — Мне… ты мне тоже нравишься.              И в этот самый момент, под треск разговоров и смех других пассажиров, выходящих из вагонеток, под далекую музыку каруселей, Феликс понимает, что это был самый лучший и самый страшный аттракцион в его жизни. И он готов пройти его снова и снова, без тени сомнения, лишь бы вновь услышать эти простые, но самые долгожданные слова. Он улыбается в ответ, и они ещё одну долгую секунду просто сидят, не разжимая рук, пока служитель не просит их освободить место.              

***

             Вагонетка колеса обозрения мягко поднимает их над шумом и огнями парка, погружая в звенящую, почти невесомую тишину, нарушаемую лишь редкими, размеренными щелчками механизма. Заходящее солнце разливается по небу огненной лавой, окрашивая облака в оттенки пурпура, золота и нежного розового фламинго. Феликс сидит, развернувшись к окну, его профиль рисуется на фоне этого великолепия четким, завораживающим силуэтом.              Чан видит, как последние лучи солнца пробиваются сквозь длинные, угольно-черные ресницы альфы, отбрасывая легкие, танцующие тени на его высокие, идеально очерченные скулы. Его серые глаза, обычно такие ясные и пронзительные, сейчас отражают небо, наполняясь жидким золотом и алым огнем, и кажутся бездонными. Прядь шелковистых черных волос выбивается из небрежного пучка и падает ему на щеку, и Чану до физической боли хочется протянуть руку и нежно убрать её за ухо.              Он разглядывает прямой, уверенный нос, легкую, но заметную тень усталости под глазами, которая делает его выражение более мягким и человечным, и упрямый, но до боли красивый изгиб губ. Даже крошечная родинка под его глазом в форме сердечка, спрятавшаяся среди поблекших веснушек, кажется Чану самой изящной и совершенной деталью во всей вселенной. Феликс в этот момент – воплощение всего, о чем Чан когда-либо смел мечтать, – силы, нежности, внутренней сложности и той самой хрупкой уязвимости, которую тот доверяет только ему. Разве это и не есть любовь – когда кажущийся сильным альфа, раскрывается тебе с такой ранимой и трепетной стороны?              Альфа, почувствовав на себе его пристальный взгляд, медленно поворачивает голову. Закат горит в его глазах, радужка переливается цветом раскалённого янтаря.              — Что? – тихо спрашивает он, уголки его губ дрожат, складываясь в едва уловимую улыбку.              — Ничего, – смущенно шепчет Чан, чувствуя, как его щеки заливаются горячим, предательским румянцем. – Просто… очень красиво.              Он сознательно не уточняет, что говорит в этот момент вовсе не о закате. Феликс понимает это с полуслова, его улыбка становится шире. Они сидят, молча глядя друг на друга, пока вагонетка не достигает самой вершины, и весь мир не замирает у их ног в ослепительном сиянии угасающего дня.              Когда они начинают медленный, плавный спуск, альфа глубоко, с небольшим усилием вздыхает.              — Значит… – начинает он, его пальцы бессознательно теребят бахрому его собственного шарфа. – Ты мне нравишься. И я… я тебе тоже?              Чан выдавливает из себя сдавленный, нервный смешок, упорно глядя на свои собственные колени. На нём светлые джинсы, где они с братом по очереди вышивали лепестки опадающей сакуры на бедре.              — Это не совсем честный вопрос. Особенно после твоего признания.              — Почему?              — Потому что простое « да » звучало бы сейчас как-то… слишком просто в сравнении.              — Значит, всё-таки « да »? – смеётся Феликс.              — Всё-таки да, – выдыхает омега. – Да, Феликс. Ты мне действительно нравишься. Очень.              Воздух между ними мгновенно сгущается, становясь плотным и сладким, наполненным пряным розмарином, нежным персиком и чистым природным воздухом.              — И что это значит? – осторожно, почти боясь ответа, спрашивает Чан, сгибаясь к сумке. – Для нас? Учитывая… всё, что сейчас происходит.              — Это значит, что я хочу быть с тобой несмотря ни на что. Что касается моего отца… – Феликс непроизвольно сжимает кулаки. – Я ещё не знаю, как всё кончится, но я не отступлю. Я хочу… – он ищет самые точные слова, – я хочу иметь право называть тебя своим парнем.              Он смотрит на Чана, и в его серых, ставших сейчас такими ясными глазах, нет ни тени сомнения или неуверенности. Только надежда и та самая, знакомая уже стальная решимость, ему присущая. Чан смотрит на него – на этого красивого, сложного альфу, который нашёл в нём своё единственное прибежище. Вспоминает, как Феликс помогал ему все эти месяцы, как поставил Минджи на место, как ища защиту, первым делом пришёл к нему домой. Его грудь наполняется теплом, губы неосознанно подрагивают в теплой улыбке. Каждый раз, когда они нуждались в чём-то, – в поддержке, восхищении, заботе – они шли друг к другу.              — Я хочу, – тихо, но с абсолютной чёткостью отвечает Чан. Его персиковый феромон расцветает вокруг такой теплой, медовой и сладкой нотой, что у Феликса на секунду перехватывает дыхание от легкого головокружения. – Я хочу быть твоим парнем.              Это всё, что нужно Феликсу.              Он закрывает оставшееся между ними расстояние и их губы встречаются.              Первый поцелуй нежный, почти робкий. Это просто прикосновение – тёплое, мягкое и немного неуверенное. Альфа чувствует под своими губами пухлые, сладкие губы Чана, которые пахнут ванилью и сахарной ватой. Он слышит его сдавленный, прерывистый вздох. Чувствует, как ресницы вздрагивают, касаясь его щеки. Его аромат усиливается, подрагивает в воздухе, смешивается с цветущим флёром в один ослепительный, пьянящий букет.              Это длится всего несколько секунд – вечность и мгновение одновременно. Когда Феликс отстраняется, солнце окончательно скрывается за горизонтом, и небо погружается в глубокие сумерки, усыпанные первыми звёздами.              Они сидят, тяжело дыша, глядя друг на друга расширенными зрачками. Щёки омеги пылают таким ярким румянцем, что могли бы посоперничать с только что угасшим закатом. Его губы слегка приоткрыты от удивления и, кажется, немного распухли. Феликс не может вымолвить ни слова, он просто улыбается – глупой, счастливой, ошеломляющей улыбкой. Он поднимает руку и убирает вьющийся локон с лица юного, позволяя своим пальцам на мгновение задержаться на его пылающей щеке.              — Значит… – шепчет Чан, его голос хриплый. – Мы… Мы теперь встречаемся?              — Мы теперь встречаемся, – кивает Феликс, его серые глаза в сумерках кажутся тёмными и бесконечно нежными. – Ну, то есть… Если ты согласен.              В ответ Чан ничего не говорит. Он просто снова тянется к нему, на этот раз сам, и прижимается своими губами к его губам, коротко, стремительно, словно ставя печать на их молчаливом соглашении. Второй поцелуй уже смелее, увереннее.              И когда колесо обозрения трогается вниз, унося их с вершины обратно к земле, они сидят, держась за руки, их пальцы дрожат и крепко сжимают друг друга. И, кажется, за ними внимательно следят. По крайней мере, Чан точно видит, как за столиком в уличном кафе сидят три фигуры: Хёнджин в олимпийке брата, делающей его хрупкие плечи гораздо шире, и Чонин, гневно сжимающий в руках газету, которого загораживает Сынмин, мгновенно усаживаясь перед ним. Феликс вопросительно поднимает бровь, пытаясь вглядеться туда же, куда устремился взор омеги, и Чан лишь утягивает его в сторону зоопарка.              Вечер плавно перетекает в тёплые летние сумерки. Чан получает звонок от папы, тот просит не задерживаться, и они решают поехать из красочного Кёнгидо домой на автобусе, чтобы полюбоваться полуночным городом. Феликс, как истинный джентльмен, пропускает омегу первым, и осторожно сжимает его холодную ладонь, грея её в пальцах. Фонари откидывают свет на профиль, и альфа не упускает возможности в очередной раз полюбоваться. Теперь он может делать это в любой момент.              Дома тепло, даже жарко из-за духовки – господин Ким снова что-то испёк, а в гостиной шумит телевизор. Там супруги сидят вдвоём, омега прижимается к широкой груди, а мистер Бан лениво играет с Эри, скучающе покусывающей его белые пальцы, другой рукой он гладит плечо мужа.              — Папа, аппа, – первым начинает Чан, отвергая предложение Феликса сказать всё за него. – Мы вернулись. И… мы хотим кое-что сказать.              Господин Ким, заметив их сияющие взгляды и сплетённые руки, сразу всё понимает. Его лицо озаряется такой тёплой, солнечной улыбкой, что в воздухе будто становится слаще.              — Ох, дети! – восклицает он и тут же обнимает их обоих, не обращая внимания на лёгкое смущение альфы. – Мы так за вас рады!              Отец стоит чуть поодаль, выражение его усталого лица остаётся невозмутимым, но в глазах видны маленькие звёздочки, отражающие счастливый блеск              — Мистер Бан, – Феликс отпускает руку Чана и делает глубокий, почтительный поклон. – Я хотел бы официально попросить разрешения встречаться с вашим сыном. И познакомиться с вами должным образом, а не… как в прошлый раз.              Альфа кивает, его губы трогает лёгкая ухмылка.              — Это разумно. Чанни, поставь, пожалуйста, чайник. Тэхён-а, помоги ему с выпечкой.              Омеги уходят на кухню, обменявшись понимающими взглядами. Мистер Бан жестом приглашает Феликса в гостиную, они сидят за низким столом, пока на кухне слышатся смех и звон посуды, Ли разбирает несколько отдельных слов: папа расспрашивает Чана о прошедшем свидании. Эри устраивается на коленях у Феликса, мурлыкая, будто давая своё одобрение. Пока счастлив её человеческий папа – счастлива и она.              — Итак, Феликс, – старший альфа откидывается на спинку дивана. – Как отец, в первую очередь я намерен знать, что ты будешь делать дальше. Твой отец – могущественный человек, ты – его наследник. Каковы твои планы? Учёба? Карьера? И… каково в этих планах место моего сына?              Феликс выпрямляется, собирает мысли в кучу. Он думал о том, что мистер Бан задаст подобный вопрос, поэтому обдумал всё заранее.              — Я закончу школу здесь, поступлю в университет Сонгюн на факультет бизнес-администрирования, как того хочет отец, но я не позволю ему диктовать мне, с кем мне быть. Я буду работать, чтобы получить свою собственную независимость, создам что-то своё. И Чан… Чан будет со мной на каждом этапе. Я хочу построить с ним будущее, где он будет счастлив и в безопасности и где он сможет свободно заниматься всем, чем захочет.              Он говорит без запинки, глядя прямо в глаза. Мистер Бан слушает, не перебивая, потом медленно кивает.              — Хорошо, – делает он глоток чая. – Ты ведь знаешь мою историю? Чанни сказал, что рассказывал тебе.              — Лишь в общих чертах.              — Мне было около девятнадцати, – начинает альфа, и его взгляд становится отрешённым, устремлённым в прошлое. – Когда я встретил Тэхёна. У его семьи тогда была небольшая ферма, он пас скотину на холме возле своей деревни и пел какую-то глупую песню. Я влюбился без памяти. Безрассудно, – усмехается он, заламывая вытащенную сигарету. – Не возражаешь? Моя семья уже видела меня женатым на дочери вице-президента местного холдинга, учёбу в Йеле, готовый пост в совете директоров. А я… я видел своё будущее только с кудрявым омегой, обладающим заразительным смехом и удивительной детской наивностью. Я отказался от всего. От наследства, от семьи, от того будущего, что они для меня построили. Мне сказали: « Уйдёшь к этому – и ты для нас мёртв ».              Феликс слушает, не меняя своей позы.              — И я ушёл с пустыми карманами. Бросил тот университет, который мне навязали, и поступил на юриста. Работал по ночам, учился днём, мы жили в крошечной комнатке, деньги на съём одолжил старый друг, отец Хёнджина. Я построил этот дом своими руками, по кирпичику, помог превратить скромную ферму в успешный бренд. И когда родился наш первый сын, Чанбин… – голос мужчины дрожит от сдержанной эмоции, – я плакал от счастья. Потому что это было моё. Построенное моими руками. Основанное на моей любви и стараниях.              Он переводит взгляд на Феликса, и сейчас в его глазах нет ни капли былой холодности – лишь понимание и странное, братское сочувствие.              — Мы с тобой… очень похожи, Феликс. Нас растили в золотых клетках, мы не хотели выбираться из них, потому что нам было в них удобно. Но я свою клетку сломал и построил дворец. Потому что у меня была причина, – альфа смотрит в сторону кухни, откуда доносится схожий звонкий смех. – Теперь и ты нашёл свою причину.              Мистер Бан облокачивается на стол.              — Если ты действительно хочешь дать моему Чанни всё то, о чём говоришь, тебе придётся очень сильно постараться. Твой путь начинается здесь.              — Я… я не знаю, что сказать, – шепчет Ли. – Спасибо. Я вам благодарен.              — Хорошо. У тебя достаточно времени до выпуска, чтобы подготовиться к итоговым экзаменам и поступлению, постарайся прожить их с достоинством и провести свою молодость ярко. Первая любовь, особенно такая крепкая, всегда самая особенная. А сейчас… – он повышает голос, – Вы двое, хватит там подслушивать! Угостите уже нашего юного зятя, пока он не помер с голоду!              Дверь из кухни тут же распахивается, и оттуда в гостиную вываливаются ярко-красный Чан и слегка смущённый господин Ким. Воздух в комнате снова наполняется смехом, запахом меда, бергамота и горячего ужина. Феликс, больше не сдерживаемый своими переживаниями, попытками держать себя в руках и теперь свободный в своих действиях, без колебаний хватает его за руку, то поправляя браслет, то желая подать что-то со стола. В мыслях теперь только: « касаться-касаться-касаться ».              Ночью, с ворчанием, мистер Бан выгоняет его на диван:       — Теперь, когда вы встречаетесь, я точно не оставлю вас в одном помещении надолго!              Чан покрывается слоем румянца, трясёт отца за руках в смущении и пищит, выглядя смешно и очаровательно в своём стеснении одновременно. С новыми условиями альфа соглашается, перебирается на первый этаж и Эри уходит с ним, предательски махнув перед семьёй хвостом. Через несколько дней мама звонит ему с новостью: София сняла ему небольшую квартиру в хорошем районе.              Сопровождаемый семьёй Бан для юридической защиты и моральной поддержки, Феликс ненадолго возвращается в холодный особняк, чтобы забрать самые необходимые вещи. Хэвон, предупреждённый адвокатами, отсутствует. Дом стоит пустым и безжизненным. Собрав вещи, альфа садится за свой старый письменный стол и берёт лист плотной бумаги. Он пишет долго, тщательно подбирая слова.              

« Отец,

Я забираю свои вещи и ухожу. Официально. Мама подала на развод и будет добиваться опеки. Я буду свидетельствовать против тебя, если понадобится.

Несмотря на всю боль, что ты мне причинил, я не могу заставить себя ненавидеть тебя. Я всё ещё люблю тебя, пусть и не так, как должен любить своего папу. В глубине души я всегда мечтал о другом отце, о том, кто будет гордиться мной просто так, а не за оценки. Кто обнимет, когда мне страшно. Кто будет любить меня без всяких условий, просто за то, что я его сын.

Но я не виню тебя. Совсем. Потому что каждый человек живёт впервые и ты, наверное, просто не знал другого способа. Ты возвёл вокруг себя высокие и толстые стены, как тебя научили. Жаль, что ты не оставил в своей крепости место для меня и сестёр, или не попытался разорвать этот порочный круг. Ты дал мне всё, что было в твоих силах.

Я надеюсь, когда-нибудь ты найдёшь в себе то, что заставило тебя когда-то выбрать маму. Я знаю, ты умеешь любить, просто не знаешь, как делать это правильно и безболезненно.

      

Прощай, папа.

Твой сын,

Ёнбок.

Я люблю тебя.

(Будь в порядке, принимай лекарства и не забывай обедать). »

             Он оставляет конверт на видном месте в кабинете и уходит, не оглядываясь.              Вернувшись поздно вечером после изматывающих встреч с адвокатами, где ему приходится выслушивать все доводы Софии и знакомиться с показаниями сына, Хэвон входит в свой кабинет. На его лице совершенно нет былого привычного спокойствия, он в полной ярости из-за произошедшего. Он видит конверт, вскрывает его и читает. Сначала быстро, потом медленнее, затем ещё раз, впитывая каждое слово. Его рука, держащая бумагу, начинает дрожать. Когда он дочитывает до конца, то поднимает взгляд в пустоту. По его щеке, вопреки попыткам сдержать безэмоциональное выражение, медленно скатывается единственная предательская слеза. Она оставляет влажный след и крупной жемчужиной падает на бумагу, впитываясь в лист.              Он сидит так несколько минут, глядя в никуда, с письмом в руках. В его глазах мелькают отголоски чего-то давно забытого – может быть, образ молодой Софии, его собственного отца, обещания, данные самому себе много лет назад. Потом он медленно поднимается, подходит к камину, где уже тлеют угли от вечернего огня, берёт щипцы, аккуратно разворачивает письмо и подносит его к тлеющему полену.              Бумага вспыхивает ярким пламенем, озаряя его суровое лицо оранжевым светом. Он смотрит как буквы тлеют, стремительно превращаясь в пепел.              

***

             Вечер опускается над новой, ещё необжитой квартирой, снятой Софие, в виде полутьмы. Феликс лежит на матрасе, брошенном посреди полупустой спальни, и смотрит в потолок. Решение принято, мосты сожжены, но на смену всепожирающей тоске приходит гулкая, давящая пустота. Правильно ли он поступил? Что ему делать дальше?              Его пальцы, блуждая по одеялу, натыкаются на что-то теплое, мягкое и пушистое. Он машинально начинает гладить, и тихое, успокаивающее мурлыканье нарушает тишину. Феликс поворачивает голову. У его бока, свернувшись калачиком, лежит Эри.              Как она здесь оказалась? Дверь закрыта, окно… Окно приоткрыто.              Он медленно поднимается с матраса и подходит к окну, отодвигая легкую занавеску. Внизу, под уличным фонарем, окрашивающим асфальт в золотистый свет, стоят все четверо. Чан, в просторной светлой футболке с принтом какой-то малоизвестной группы и мягких спортивных шортах, его пухлые щеки розовеют от теплого ночного воздуха, а в руках он сжимает два стаканчика с чем-то холодным, судя по каплям конденсата.              Рядом с ним – Чонин в свободной черной майке и рваных джинсовых шортах, он что-то живо жестикулирует, рассказывая какую-то историю, и его смех, глухой и раскатистый, долетает даже сюда. Сынмин стоит чуть поодаль, в светлых палаццо и легкой полосатой рубашке с закатанными до локтей рукавами, в уголках губ играет улыбка, он резво одергивает друга, едва ли не кричащего ему в ухо. К ним подбегает и Хёнджин, в шелковистой песочного цвета рубашке, накинутой поверх простой белой футболки, и укороченных брюках, чтобы встать рядышком с Чаном и забрать у него стакан. Легкий летний ветерок шевелит его пепельные волосы, пока он, прыгая, засовывает длинные шнурки в конверсы.              Увидев его лицо в проеме окна, Чан широко улыбается и машет ему рукой. Чонин, заметив его, кричит что-то, чего Феликс не разбирает, но по энергичному взмаху руки ясно – « спускайся! ». Сынмин просто кивает, а Хёнджин, ухмыляясь, показывает на огромный пакет с контейнерами, который он держит в руке – явно провизия на всю ночь.              Альфа отступает от окна. Он смотрит на Эри, которая лениво потягивается на его матрасе, как будто она всегда здесь спала, натягивает первую попавшуюся кофту, сует в карман ключи и выбегает из квартиры, даже не закрыв за собой дверь. Ему нужно вниз. К Чану. К своей странной, шумной, прекрасной компании, и пока он бежит по лестнице со своего четвёртого этажа, пытаясь опередить спускающийся лифт, и ясно слышит, как подростки перекрикивают друг друга.              — Мы в караоке! Ты пойдёшь с нами?              Феликс, едва не вылетев из подъезда, останавливается посреди пыльного дворика. Чан, передав Сынмину свою газировку, тянется к нему, чтобы обвить руками за плечи, и вплетает в его волосы маленький благоухающий цветочек.              — Эри по тебе скучала.              — Я это понял, – ухмыляется он, лёгким поцелуем в висок приветствуя омегу. Его тёплое мягенькое тело идеально вписывается в крепкие горячие объятия. – Да, я иду с вами.