La Côte d'Azur

Белоснежная яхта, похожая на огромный, занесенный вдаль от родных мест цветок лотоса, мерно покачивалась на лазурной глади не тронутой волнами воды. На молочном боку, словно вышитое алой лентой, курсивом вилось ее имя — Анастасия. Во все стороны, сколько хватало глаз, стелилось бирюзово-голубое море, вспыхивающее то тут, то там яркими солнечными бликами. Убегая на самый край мира, вода сливалась в бесконечном поцелуе с не менее синими небесами, и непонятно было, где кончается одно и начинается другое. Вдали, на берегу, пестрой разноцветной россыпью порванных бисерных бус выстроились крошечные отсюда домишки, что прятались за белыми иголками убегающих в вышину мачт пришвартованных в городе яхт. Ленивые, толстые чайки, считавшие проплывающие в их владениях яхты по меньше мере своими персональными ресторанами, с громкими криками носились в вышине, высматривая добычу. На верхней палубе, увенчанной круглым бассейном, будто короной, поблескивая от нанесенного слишком обильным слоем масла для загара телом и укрыв голову плотным полотенцем на манер шалаша — иначе смотреть под палящими лучами тик-токи никак не получалось — лежал поперек полосатого хлопкового матраса длинноногий юноша. Темно-синие шорты, подвернутые почти до состояния стрингов, переливались вязью монограммы, привлекая внимание едва ли не больше, чем полуобнаженные, идеально округлые ягодицы. Рядом высилась стопка выглаженных толстых полотенец из пушистого египетского хлопка, а в полном льда ведерке для шампанского виднелось зеленое горлышко Badoit. Иногда, будто забыв о цели своего пребывания в полдень на самом солнцепеке, мальчик начинал болтать ногами, но быстро вытягивался снова — покрыться ровным загаром это вам не шубу в штаны заправить, тут нужно терпение и труд. На лестнице показался высокий, широкий в плечах мужчина: тело древнегреческого бога, отличное от мраморного разве что темно-бронзовым загаром, выгоревшие до русого длинные пряди, забранные на затылке в пучок, глаза, скрытые за темными стеклами простых авиаторов в золоченой оправе, плавные движения сытого хищника — красивый особенной мужественной красотой, испортить которую не мог даже крупный с горбинкой нос. Поднявшись без единого звука, он окинул заманчивую картину смешливым взглядом, тихо подошел к загорающему мальчику и неожиданно отвесил тому такой звонкий шлепок по правой ягодице, что юноша взвизгнул, подскочил и запутался в наброшенном на голову и плечи полотенце. — Ваня! — мальчишка звонко захихикал, как школьница, которой местный хулиган задрал внезапно юбку, и завозился на матрасе, размахивая руками и ногами. — Ну, ты чего-о-о! — наконец выпутавшись, он посмотрел на Ивана невозможно голубыми в солнечном свете глазами, широко распахнутыми и тая́щими в глубине не проходящее обожание. — Мне же больно! — вдруг смутившись непонятно чего, он поправил на носу огромные, в пол-лица, круглые солнечные очки и ниже натянул широкополую панаму. — Когда сгоришь, будет больнее, Федюша, — Иван взял чистое полотенце и принялся стирать с Федькиного тела масло. Не столкнувшись с сопротивлением — рядом с Иваном Федя всегда словно цепенел, впадая в знакомый всякому кролику, столкнувшемуся с удавом, транс, и сделать был готов все что угодно, лишь бы тот оставался на расстоянии касания — мужчина принялся наносить солнцезащитный крем толстым, оставляющим белые следы, слоем, особенно тщательно намазав грудь и ягодицы. — Так-то лучше! — он опустился рядом, вытянувшись на спине. — На зонт ты, разумеется, не согласишься? — Еще чего! — Федька насупился, как обиженный ребенок. — Посмотри! — он вытянул свою руку вдоль Ваниной руки. — Ты вон как загорел! — контраст, и правда, был разительный — на фоне Ивана Федька казался жителем крайнего севера. — А я не загорел совсем! — Ты тоже загорел, глупенький, — Иван приподнялся на локтях, и крепкие мышцы прокатились по его рукам и груди, заворожив Федора, — у нас просто разная кожа. Вот увидишь, в Москве ты будешь казаться почти папуасом, — он рассмеялся, и Федька, вторя, тоже хихикнул. — Если бы ты носил плавки как следует, ты бы и сам заметил, — Федор на это уточнение только наморщил нос. Спор с плавками возник между ними в первый же день, едва стоило им подняться на борт: Федька, уверенный, что следы от них это ни что иное, как уродство, полагал, что уж на яхте точно мог обойтись без плавок, Иван же мнения его не разделял — чтобы обслуживать трехпалубную махину, требовалось немало хоть и незаметного, но все же персонала, и он совсем не готов был делиться с кем-то видами, предназначенными, по его мнению, исключительно для его глаз. Федька попробовал было поспорить, но скоро согласился, как соглашался пока со всем, что предлагал ему Иван — быть ласковым и покорным вдруг впервые в жизни было приятно. И все же, хоть плавки он надевал, стоило Ивану оставить его одного, подворачивал те до такого неприличного состояния, что лучше было бы не надевать вовсе. — Я ношу их именно так, как следует, — упрямо ответил Федька. — Жила на свете Тюлька, малюсенькая рыбка, — с хитрой улыбкой начал Грозный, и Федька мигом повеселел: звонко рассмеялся, оседлал Ванины бедра и обеими ладошками зажал ему рот, отчего продолжение детского стишка слилось в сплошное бормотание, — но сочинять истории умела как никто! — с легкостью поймав Федькины тонкие запястья, он без всякой грубости отодвинул его руки от своего рта. — Ваня-я-я! — Федька освободился и, забывая про правила ровного загара, устроился на плече любовника. — Ничего тебе больше не расскажу! — вопреки своим словам, он счастливо улыбнулся, подняв к Ивану личико. — Ты что, нашел ее и прочитал? — Там чтения на пять минут, — Иван улыбнулся в ответ. — Мне было любопытно, что так тебя поразило, что ты помнишь текст спустя столько лет. Знаешь ли, книги многое говорят о тех, кто их читает. — Да я больше «Груффало» любил, — Федька показал Ивану язык и снова устроился в его объятиях. — Это уже Сан-Ремо там, да? — помолчав, тихо спросил он. — Да, — спустя долгую паузу, ответил, наконец, Грозный и повернулся было поцеловать Федьку, но тот сполз ниже и уткнулся носом в его плечо, скрывшись за полями своей красной панамки, подаренной ему Ваней еще в аэропорту. От ответа Ивана Федькино сердце предательски пропустило удар, а после с невиданной силой ударилось о ребра. Феде вдруг стало труднее дышать, а глаза защипало, как если бы он прыгнул в соленую воду. — Феденька, — Иван, почувствовав, как разом напряглось прижатое к нему тело, ласково коснулся Федькиной щеки, желая заглянуть тому в глаза, но Федя вырвался и резко вскочил. — Так жарко! — сказал он слишком быстро, почти скороговоркой. — Пойдем в бассейн! — и с плеском плюхнулся в нагретую до состояния горячей ванны воду. Иван ничего не ответил и, вздохнув, последовал за юным любовником — отведенные им две недели заканчивались, и он сам удивлялся тому, как тоскливо от этого было им обоим. *** Когда две недели назад они садились в самолет, Иван вообще не был уверен в том, что это хорошая идея — хоть с Федей ему было легко и приятно проводить дни и, особенно, ночи, встречаться по вечерам и быть вместе двадцать четыре часа без возможности надолго разлучиться — вещи кардинально разные, и Грозный не без оснований полагал, что Басманов ему скоро наскучит, как бывало всякий раз с другими. Однако, он обещал Федьке на две недели оказаться в его безраздельном владении, если тот поступит в университет, и слово он свое всегда держал. Начавшийся скоропалительно еще в мае роман, они оба держали в тайне — Федька, потому что не знал, как рассказать родителям о своей вдруг открывшейся ему ориентации, Иван, потому что сперва не видел в нем ничего достаточно серьезного, чтоб делать тот достоянием общественности. И хоть Федя не был пока для Грозного кем-то особенным, он чувствовал за влюбленного в него мальчика странную, необъяснимую ответственность, которая вопреки его собственным ожиданиям не раздражала, а напротив — дарила какое-то полузабытое, теплое чувство в груди. Именно поэтому, когда пришло время вступительных экзаменов в московские вузы, Иван не смог остаться в стороне. История неудачного Федькиного обучения в Кембридже, а вернее полное отсутствие у Федора сожалений по поводу того, что не смотря на все заплаченные его отцом взятки, тот был с позором отчислен на первом же году обучения, выводила Ивана из себя не меньше, чем резкое падение цен на нефть. Ему, человеку, свято верящему в пользу образования и видящему в нем несомненные перспективы, невозможно было понять полное отсутствие мотивации узнавать хоть что-то новое кроме сплетен про звезд и модных трендов у молодого еще совсем мальчика. Грозный вспоминал себя в Федькины годы — тогда он жадно поглощал информацию и бесконечно искал все новые и новые ее источники, учась одинаково рьяно у книг и экспертов, и в Федином теперешнем поведении ему виделась исключительная вина избаловавших сына донельзя родителей. С упорством средневекового проповедника, оказавшегося на новом, диком континенте, Иван объяснял Федору всю ценность образования, но тот только смотрел на него огромными влюбленными глазищами в обрамлении густых черных ресниц и согласно кивал, думая при том только о том, когда уже Иван закончит свою тираду и, наконец, поцелует его в давно уже приоткрытые губы. Минула середина июня, пришло время и Федьке ударить хоть пальцем о палец и появиться в стенах своей будущей альма-матер, где давно уже обо всем договорился Алексей Данилович, но Федор по-прежнему саботировал процесс, грозя нарушить отцовские планы по устройству его в МГИМО. В один солнечный, теплый четверг, скользнув под звон каблучков мимо одетых в темные пиджаки спин, Кира, личный помощник Ивана Васильевича, склонилась к Грозному и что-то быстро прошептала тому на ухо. Переменившись в лице, до того вполне благодушный генеральный директор широким шагом покинул кабинет, оставив изумленных подчиненных гадать о причинах его внезапного ухода. «Немедленно пригласи Федора в мой кабинет!», — бросил Иван Васильевич Кире и так хлопнул дверью, что задребезжали стекла. Войдя, Федька расплылся влюбленной улыбкой, и глаза его заискрились такой неподдельной радостью, что сердиться на него разом стало труднее. — Я уже соскучился, — едва прикрыв дверь, доверчиво признался Федька, направившись прямиком к Ивану, ожидая получить внеплановый поцелуй, — я сегодня почти не опоздал! Правда, я молодец? — Сядь, — от тона Грозного в кабинете будто похолодало на несколько градусов, и Федька растерянно замер, а после все же сменил траекторию своего движения и опустился в кресло напротив директора. — Что. Ты. Тут. Делашь? — буквально по слову выговорил Иван Васильевич, глядя на Федьку таким сердитым взглядом, что тому захотелось мигом исчезнуть. — Ты же сам меня позвал, — сглотнув, ответил Федька и посмотрел на Ивана уже заблестевшими, распахнутыми от непонимания глазами. — Кира мне позво… — Я не спрашиваю, что ты делаешь в моем кабинете, Федор! — от этого обращения Федька весь сжался, мечтая раствориться в воздухе — ему вообще было непонятно, с чего Иван так зол на него с самого утра. — Я спрашиваю, какого черта ты делаешь сегодня в офисе? — Иван в сердцах хлопнул по столу ладонью, и Федя вздрогнул, будто его ударили. — Я… Я работаю тут, — еле слышно пролепетал он и шумно вздохнул, стараясь удержаться от готовых уже пролиться слез. — Ты не будешь тут работать, если не поступишь в этот чертов вуз! — взревел Иван, снова ударив по столу, на этот раз — кулаком. — Я лично уволю тебя в тот же день, как вывесят списки поступивших без твоей фамилии! Я разве неясно дал тебе это понять? — Ясно, — прошептал Федька, и сразу по двум его щекам покатились огромные горячие слезинки, и он поспешил спрятать взгляд за оборкой темных ресниц. — Мне все ясно, Ва… — он осекся, — Иван Васильевич… почему ты… Вы… — Федька расплакался, совсем по-детски закрыв лицо ладонями. — Да потому что у тебя экзамен, Федор! Сегодня! Сейчас! — Иван глубоко вздохнул и, обойдя стол, присел на его край около Федьки. — Нет, — Федька даже опустил руки и посмотрел на Ивана, — нет, завтра! — он нахмурился и задумался, прикидывая что-то в уме. — Завтра, в четверг, — уже менее уверенно пролепетал он, и вдруг в глазах его отразился такой испуг, что всю Иванову злость словно сдуло порывом ветра. — Четверг сегодня, Федя, — со вздохом произнес он и устало потер переносицу, — ладно, иди сюда, глупышка, — он протянул к Федьке руку и тот мигом прижался мокрым лицом к его животу, пачкая дорогую ткань костюма слезами и соплями. — Ну, почему ты можешь запомнить, когда у нас свидание, но не можешь запомнить, когда у тебя экзамен? — много мягче продолжал отчитывать Федьку Иван, ласково перебирая темные, мягкие кудри и поглаживая все еще вздрагивающие Федины плечи. — Всего четыре экзамена, Федя! Четыре! Тебе даже не надо их по-настоящему сдавать — все, что от тебя требуется, это явиться и посидеть в аудитории! — Ну, я забыл, — всхлипывал Федька, — перепутал дни! Я не специально! Я схожу на другие! Поставлю напоминалку! Вань, правда! Честно! Иван знал, что Федя не врет — когда человек чего-то не хочет всем сердцем, сама вселенная помогает ему избегнуть нежеланного сценария, и, значит, ему надо было сделать так, чтобы Федька действительно захотел, потому что, если кто-то и мог повлиять на Басманова, это был он. — Пожалуйста, пожалуйста, не злись на меня, — причитал Федя, комкая полы Иванова пиджака и жалобно глядя тому в лицо, — я просто очень устал! Мама сводит меня с ума своей заботой и постоянно ко мне лезет: Феденька, пойдем сюда, Феденька, поехали туда, Феденька, поешь, Феденька, поспи! Как-будто не понимает, что мне с ней вообще неинтересно! Я же не ребенок, мне нужно личное пространство! Лучше бы про экзамен напомнила! — Федька нахмурил красное от слез личико. — Ты уж реши, должна она вмешиваться или нет, — Иван чуть улыбнулся — всякий раз, как Федя уверял его, что он уже не ребенок, выходило ровно наоборот. — Нет! — Федя нахохлился, как обиженный воробей. — Ладно, не плачь, — Иван потянул Федьку за подбородок, заставив встать, и вытер ему лицо стоящими на краю стола бумажными салфетками, которыми прежде вытирал другие части Федькиного тела, — так и быть, твою сегодняшнюю оплошность я исправлю, но если ты снова… — Нет, нет, — Федька качнул головой, — я обещаю, — он посмотрел на Ивана с такой любовью, что тот сменил вдруг тактику. — Ладно, хорошо, — мужчина кивнул. — Я тебе верю, Феденька, — вкрадчиво произнес он, убирая с Федькиного лба выбившийся завиток, и у Феди от его голоса по позвоночнику скользнул разряд электрического тока. — И, знаешь, что, котенок? — взгляд у Федьки от Ивановой близости совсем поплыл. — Если ты будешь умницей и сделаешь все, что от тебя требуется, после мы поедем в отпуск, — горячие ладони Ивана скользнули в задние карманы Фединых джинсов, угрожая прожечь в тех дыру, и Федька задышал чаще и громче, — куда-нибудь на Лазурный берег, — Иван склонился к Фединому лицу, — только вдвоем, медвежонок, — их губы встретились в соленом, как Средиземное море, поцелуе, и Федька тихонько застонал, обхватив любовника за шею, и закивал, не прерывая ласки. — На две недели, — хитро сказал Федька, когда кислород у него совсем закончилось и пришлось отстраниться. — Посмотрю на твои оценки, — усмехнулся в ответ Иван Васильевич. Хоть внутренней мотивации у Федьки не прибавилось ни на йоту, зато внешняя сработала даже лучше, чем мог ожидать Грозный — вдруг выяснилось, что хоть пишет Федя по-английски так же безграмотно, как и по-русски, зато болтать может свободно практически на любую тему. Не пропустив больше ни одного экзамена, Басманов даже лично съездил в МГИМО и сфотографировал вывешенные по старинке списки поступивших счастливчиков, в числе которых был и он, дополнив снимок всего одной фразой: «Даставай плавки!»