La Côte d'Azur

Едва вернувшись домой, Федька принялся потрошить гардеробную так, словно силился отыскать в ней спрятанный Питером Пеном клад, но тот никак не шел ему в руки. Сперва впав в отчаяние по самому распространенному среди модников поводу под кодовым названием «мне совершенно нечего надеть», Федор скоро воспрял духом и отправился прямиком в ЦУМ, откуда вернулся с таким количеством пакетов, что неизбежный разговор с родителями возник как-то сам собой. Едва завидев сына в дверях, Екатерина принялась сначала обнимать и целовать ненаглядного отпрыска, а после засыпала того вопросами, восторгами и поздравлениями — родители, конечно, уже знали о Фединых успехах на академической стезе, хоть сам он не соизволил написать им даже короткое смс. — Я ни минуты в тебе не сомневалась, Федюша! — выслушав краткий рассказ, всплеснула руками Катя. — Папа с минуты на минуту вернется и сядем праздновать! Какая радость! Я сразу говорила, что не надо никуда уезжать, в России тоже есть хорошие вузы! Подумаешь, Кембридж! Грош цена ему, если там не смогли разглядеть таланты в моем дорогом мальчике! — она снова принялась целовать Федьку в щеки, и тот едва не застонал от раздражения. — Мама! Хватит! Мне не восемь! — сквозь зубы выдавил Федя, отодвигаясь в дальний угол дивана. — Для меня ты всегда мой любимый малыш! — ничуть не обидевшись, ответила Катя, не заметив, как сильно ее сына покоробило от этого обращения, которое он часто слышал в последнее время от совсем другого человека, для которого, в отличие от матери, безоговорочно согласен был быть хоть малышом, хоть медвежонком. Когда вернулся с работы Алексей Данилович, все повторилось по кругу — восторги, поздравления, объятия. Весь ужин родители Федора наперебой нахваливали сына и прочили ему грандиозное будущее, пока тот нервно ковырял еду в своей тарелке — ему еще предстояло сообщить им новость про отпуск. — Феденька уже сегодня себе подарочки купил, да, сыночек? — заворковала Екатерина, когда вынесли десерт — земляничную панакоту в хрустальных стаканах. — М-м-м, — Федька вдруг покраснел, чего обычно с ним не бывало, — не то чтобы… — Не то чтобы? — Басманов-старший громко рассмеялся. — Выписка с моего счета считает иначе! — он снова хохотнул. — Шучу, шучу! — он безоружно выставил перед собой крупные ладони, поймав укоряющий Катин взгляд. — Говори, что хочешь в подарок! Заслужил! Все куплю! — Все? — сердце у Федьки вдруг пустилось галопом, и он выпалил на одном дыхании, — я хочу на каникулы! — Ну, конечно, дорогой! Скоро поедем! Ты так устал! Разумеется, надо и отдохнуть! — расплылась в предвкушающей улыбке Екатерина. — Нет! — Федькин голос прозвучал резче, чем он планировал, но этот материнский тон сводил его с ума. — Нет же, мама! Я поеду сам! — Федька не увидел даже, а почувствовал, как на нем скрестились родительские взгляды. — Ну… с друзьями… Когда они обсуждали с Иваном, как лучше Феде поговорить с родителями, Грозный, будучи прекрасным переговорщиком, предложил самое разумное: как можно меньше врать. Зная возможности Алексея Даниловича помноженные на уровень тревожности его жены, Федя вполне мог ожидать, что родители, если даже не будут за ним следить, уж точно станут приглядывать, и потому в своей истории ему предстояло рассказать все как есть, изменив только компанию. — С какими друзьями, Федюша? — растерянно спросила Катя, с тревогой глядя на сына — во всем случившемся в Лондоне она винила именно его «друзей», которыми быстро обзавелся сын русского олигарха. — С новыми, — подняв лицо и с вызовом посмотрев матери в глаза, ответил Федька. — Мы подружились на экзаменах и учиться вместе будем, мне надо налаживать связи! — Вполне разумно, — кивнул головой Алексей. — Да! — приободренный поддержкой отца, Федька пошел в наступление. — Ты же не хочешь испортить мне всю студенческую жизнь, да, мама? Представь какое будет позорище, если все поедут студенческой тусовской, а я, как нюня, с родителями?! Никто не чилит с олдами в восемнадцать лет! — Ну… — Катя растерянно смотрела на мужа, словно ища у него поддержки, но Алексей Данилович не был эмпатом. — Твоя правда! — он потянулся и хлопнул Федьку по плечу. — Ты мальчик теперь взрослый, ответственный! Езжай! — Но… — начала было Катя, — когда ты остался без меня в Лондоне… — Мам! — перебил ее Федька, состроив обиженную гримасу, — ты вообще не хотела, чтобы я там учился! — Катя! — одновременно с сыном заговорил Алексей, — мы же договорились это не вспоминать! Сейчас другое дело! Федя собрался, сдал экзамены! Не куда-нибудь, а в МГИМО! — он воздел вверх указательный палец с таким чувством, будто не знал, что ответы за Федьку писали профессора. — Иван его тоже хвалил! — Правда? — Федька встрепенулся и едва усидел на стуле. — Иван Васильевич? — Да, очень хвалил! — приукрасил Иванову и так слишком завышенную оценку Басманов-старший. — Говорит, ты стараешься и делаешь отличные исследования! Федька расплылся в блаженной улыбке, и только абсолютная слепота обожающих его, но совсем не знающих сына, родителей позволили ему сохранить свой секрет. — И куда вы поедете? — осторожно поинтересовалась Екатерина, возвращая разговор в старое русло. — Арендуем яхту и поплывем вдоль Лазурного берега, — с готовностью отозвался Федя, — со мной ничего не случится! Тебе не о чем волноваться, мам! — У меня чудесная идея! Мы тоже можем поплыть на нашей яхте, правда, Алеша? Было бы здорово! — сдаваться Федина мать не собиралась. Федька с ужасом представил их с Иваном столкновение с родителями где-нибудь в ресторане Антиба и сложил руки на груди, нахмурив брови. Он был готов сражаться за свое счастье. — Мама! — с возмущением воскликнул он. — Я не смогу нормально отдыхать, зная, что ты где-то рядом… наблюдаешь за мной в бинокль с соседней яхты! — Я не собираюсь… — начала было Катя, хотя, признаться, предложение Федино было весьма заманчивым. — Катюш, ну, правда, это уж слишком! Наверняка там будут и девочки, — отец заговорщицки подмигнул Федьке, и взъерошил его кудри, — а тут мы поблизости! Не смущай ребенка! Ты же хочешь внуков? — он хохотнул. — И вообще, Иван на днях уходит в отпуск, я сейчас не могу уехать! — Неужели? Я думала, он после смерти жены в отпуска не ходит, — удивленно протянула Екатерина, и Федька весь обмер от этих ее слов — выходит, это для него Иван Васильевич решил сделать исключение? — Что ж, ладно… Только, Феденька, ты уж звони мне каждый день! И присылай фотографии! И Пользуйся кремом с spf… И Катя завела длительный монолог, полный советов и рекомендаций, но Федька ее уже не слушал. Спрятав руку под стол, он быстро печатал: «Дагаварился!» *** Когда еще неделю спустя они поднялись на борт частного джета, сперва купив Федьке билеты до Сан-Ремо, чтоб у его родителей не возникло лишних вопросов, ведь лететь он должен был с друзьями, Федя все еще не верил в реальность происходящего. Конечно, за прошедшее с их первого поцелуя на выставке время, они часто бывали вместе, а в последний месяц и вовсе почти всякая их встреча заканчивалась на смятых простынях в постели Ивана, но Федьке по-прежнему не верилось, что в ближайшие четырнадцать дней это время обернется бесконечностью. Просыпаться рядом с любимым человеком и никуда не спешить, завтракать под плеск воды о борт и крики скандальных чаек, купаться в лазурной, прозрачной воде, гоняя стайки крошечных рыб, гулять по старым улицам, мощеным песчаником, смотреть, как солнце алым диском ныряет в морскую глубину, пить шампанское всех оттенков и вкусов, а после снова купаться, но уже в свете звезд, и, наконец, плавиться в руках Ивана, которые — Федя был уверен — знали о нем намного больше, чем его собственные, от земного блаженства и засыпать, уткнувшись носом в Ванино плечо — все это виделось Федьке пределом мечтаний, воплотившейся в жизнь сказкой. Усевшись рядом с Иваном, Федька привычно запил драмину двумя бокалами Моёt’а, за что мгновенно получил строгий и удивленный взгляд. «Да я всегда так, не переживай, меня только в самолетах укачивает», — Федька улыбнулся и положил голову мужчине на плечо. Едва самолет начал движение, Грозный открыл книгу — Федька успел разобрать на обложке «История религий» — и мгновенно погрузился в чтение. От лекарства Федю клонило в сон, и строчки растекались и осыпались перед самыми его глазами, никак не складываясь в понятные предложения, будто были на чужом языке. Устроившись удобнее, Федя закрыл глаза и провалился в полный ярких видений мир: то ему снилось, что он оказался пленником на пиратском корабле, капитан которого удивительно походил на Ивана, то вдруг он блуждал среди джунглей дремучего Перу в красной панамке, ища кого-то и не находя. Проснулся он от того, что кто-то заботливо пристегивал его ремнем безопасности. Не открывая глаз, Федька жалобно застонал, пытаясь удержать цветное видение, и тихий и ласковый голос Ивана зазвучал у самого его уха: «Чш-ш-ш… Поспи еще, котенок, только начинаем снижаться». Федька с удовольствием почувствовал, как теплые губы коснулись его лба долгим, полным нежности поцелуем, и снова провалился в дрему. Оказавшись в знакомом с детства городке, Федька его будто не узнавал — пока ехали к марине, он с изумлением отмечал какие красивые, яркие дома пестрят вдоль дороги, как сладко пахнет апельсинами в приоткрытые окна машины, какое лазурное, безбрежное небо стелется над их головами. Иван, казалось, любовался только Федором — счастье красило юного мальчика лучше всяких нарядов. Пройдя мимо десятков белоснежных яхт всех размеров, они подошли к трехпалубной, вытянутой красотке, и Федька столкнулся с неожиданным уколом ревности, едва завидел название — имя бывшей жены Ивана бежало по боку алым кровавым следом его разбитого сердечка. Чувство глубочайшей неприязни к уже умершей, но все еще любимой Грозным женщине, что поселилось в нем далеким майским утром, вспыхнуло вдруг с новой силой, принеся десятки вопросов, задать которые он не решался. Иван, казалось, смятения Фединого не заметил или же просто не счел необходимым снова поднимать болезненную для себя тему. На палубе их встречали радушные юноши и девушки, одетые в рубашки-поло цвета слоновой кости, темно-синие, свободные шорты-бермуды и белоснежные перчатки — все светлоглазые и светловолосые, улыбающиеся одинаковыми, широкими и белозубыми улыбками, похожие настолько, будто были рождены от одной матери. Несколько встречавших их людей были в синих кителях с золочеными пуговицами, и Федька легко узнал в них капитана — на удивление похожего на Жюля Верна — и его помощника. Говорила вся команда исключительно по-французски, и Федя с изумлением отметил, что Иван в совершенстве владеет этим языком. «Они что же, по-русски вообще не говорят?» — растерянно поинтересовался Федя чуть позже, оставшись с Ваней наедине. «Не говорят и не понимают», — многозначительно подмигнув, ответил Иван, и Федька покраснел и улыбнулся, слившись щеками с алой панамой, которую не без насмешки вручил ему по прилету Грозный. «Теперь ты точно медвежонок», — заявил он и рассмеялся неприлично громко, глядя на Федькино ни то смущенное, ни то сердитое личико, и люди, проходящие мимо них в аэропорту, тоже начинали улыбаться, подпадая под чары искреннего веселья незнакомого им мужчины. Едва стоило им подняться на палубу, яхта словно по волшебству тронулась в путь, унося их подальше от чужих взглядов, обращаясь их личным, недосягаемым никому островом, где можно было просто любить, не пряча ни глаз, ни поцелуев. — Не страшно тебе? — весело спросил Иван, затягивая Федьку в первую попавшуюся каюту и прижимая того к стене, коленом властно вторгаясь между Федькиных бедер. — Такой маленький медвежонок и так далеко от дома… — он покачал головой и дернул пуговицу на Фединых шортах. — Всякое может случиться… — рука Ивана скользнула под резинку Федькиных трусов: огладила, сжала, задвигалась нарочито медленно. — Уверен… — Федька застонал, прикрывая глаза, — уверен, ты позаботишься об этом медвежонке, — прошептал он, кусая губы и задыхаясь от удовольствия, и красная панамка упала с его запрокинутой головы. И Иван позаботился: не потрудившись даже уложить Федора на ближайший диван, повернул мальчика лицом к стене, сдернул с него шорты и сразу приступил к желаемому, ничуть не смущаясь Федькиными громкими криками, которые слышны были, очевидно, даже в трюме. Едва прийдя в себя, ничуть не расстроенный таким обращением, Федька поправил одежду и с азартом ребенка, оказавшегося в новом месте, принялся исследовать каждый яхтенный закуток, хаотично перебегая между каютами, палубами, носом и кормой. Насытив свое любопытство, он обосновался у бассейна, утащив за собой Ивана и потребовав у стюардов бутылку шампанского, и их первый совместный отпуск официально начался. Дни, сплошь заполненные болтовней, нежностями, прогулками, сексом и морем, пролетали мимо со скоростью срываемых ноябрьским ветром листьев. Не имея конечной цели, они просто плыли вдоль известных городов и забытых всеми городишек, причаливая там, где им вдруг хотелось, гуляли, взявшись за руки, каменными, украшенными цветочными кадками и ящиками улочками, уезжали в полные пчелиного жужжания лавандовые поля и ароматные персиковые сады, взбирались к высоким, полуразрушенным сторожевым башням прошлого, что нависали над водой своими покалеченными временем телами, целовались в прохладном полумраке маленьких, пропахших ладаном капелл, обнимались на руинах древних храмов, возведенных горделивыми римлянами, наслаждались по-итальянски мягким мороженым в крошечных кафе и свежайшими устрицами прямо в гаванях. Иной раз они выбирали такие крошечные пристани, что подплывать приходилось на катерке, хранившемся на яхте, а иногда нарочно швартовались в блестящих от лоска маринах, вызывая завистливые взгляды слишком скромных по Федькиным меркам иностранцев. Когда им хотелось, они останавливались на несколько ночей в роскошных отелях, и тогда президентский или королевский люкс каким-то чудом всегда оказывался свободен, но бывали такие ночи, когда обоим желалось остаться наедине, и тогда Иван отправлял весь возможный персонал в ближайший городок, и они оставались будто одни в целом мире — бескрайняя черная вода качала их в колыбели своих ладоней, и такое же бесконечное, расшитое миллионами блестящих жемчужин небо, укрывало их сверху бархатным покрывалом, и то, что происходило между ними в эти особенные ночи, напомнило, наконец, Ивану что значит заниматься любовью, а не сексом. Все опасения Ивана о том, что Федька ему скоро наскучит рассыпались прахом и улетели с морским бризом — юный Басманов был словно наркотик: чем больше его было, тем больше хотелось еще. Федькина любовь была такой, на какую способны только ни разу не любившие прежде сердца, не тронутые горем и разочарованием — и это подкупало пресытившегося Грозного, не обременяло, но, напротив, окрыляло. О Федьке хотелось заботиться, и Иван с несвойственной ему настойчивостью следил, чтобы Федькина кудрявая голова всегда была закрыта панамой, а нежное личико оставалось в тени, кутал склонного к ожогам мальчика в свободные льняные рубашки и держал под рукой не только смазку, но и солнцезащитный крем. В первую же их остановку выяснилось, что Федька охотник за фенечками и браслетами всех цветов и материалов, и Грозный сам не заметил, как начал глазами выискивать туристические ларьки в каждой самой маленькой деревеньке, и потому к концу их поездки Федька был похож на богатого хиппи — кожаные шнурки на его запястье соединялись с пестрыми нитками и четырехлистными клеверами ван клиф, тоже подаренными Иваном. С Федей было приятно молчать и еще приятнее говорить — неважно о чем: не смотря на разницу в возрасте, образовании, статусе, мировоззрении и многом прочем, у них всегда находились общие темы, и скоро они узнали, что Федька предпочитает Ниццу Каннам, а Ваня — наоборот, зато оба они выбрали бы Италию с ее жаркими островами, и, выяснив это, они долго смеялись, не понимая, что несет их в Тулон. Оказавшись в Монако, они ожидаемо пошли в казино, и Федьке ожидаемо повезло, как всякому новичку, хоть он вообще не смог сообразить во что играл и в чем заключались правила, но выигранную сотню евро они в тот же день вставили в рамку в случайно найденной багетной мастерской, и Иван тогда пошутил, что они такие дураки во всей этой поездке, что слава небесам они не в Вегасе, иначе они бы уже поженились. Федька, конечно, посмеялся, но в глубине души счел это замечательной идеей. Достигнув Сен-Тропе и оценив все достоинства свободной демократии в бесчисленных гей-клубах, они повернули в обратный путь. Все меньше дней оставалось до конца их поездки, да и те, наполненные радостями совместного быта, сливались, словно юбки танцующих цыганок, в пеструю, буйную череду, и Федька, будто одичав, почти не соглашался покидать их белый плавучий дом: как ни прекрасны были их высадки, делить Ивана жадный до его внимания мальчишка не хотел даже со случайными прохожими, и потому большую часть времени они проводили на яхте: та стала их изолированным, безопасным миром, и ни одному не хотелось оставлять его надолго, благо тут было все для более чем комфортной жизни. Больше всего, конечно, Федя любил валяться с Иваном у бассейна, попивая шампанское и без устали болтая обо всем на свете или слушая, как тот медленно и с выражением читает ему вслух книги, смысла которых Басманов не понимал, как ни старался, и потому после каждой главы Иван долго и обстоятельно пытался объяснить ему суть — иногда успешно, чаще, конечно — нет. Кроме того, особенно нравилось Федьке скатываться с надувной, закрепленной у борта горки в теплое в конце июля моря, с визгами уходя глубоко под воду и со смехом выныривая на поверхность. Мать Феде никогда такого не разрешала, боясь, что он утонет, и потому горки такие он видел прежде только издалека. В один из дней Ивану пришлось присоединиться к совещанию, и обиженный этим Федька заставлял несчастный персонал трижды менять то расположение самой яхты, уверенный, что в двух морских милях правее вода голубее и потому теплее, то положение горки, спуская ее то с одной, то с другой стороны. Чтобы совершить все эти нехитрые манипуляции, взмокшим на жаре юношам и девушкам приходилось все полностью собирать и устанавливать снова, и потому к концу того дня они окончательно возненавидели взбалмошного мальчишку, которого между собой не называли никак иначе, чем vilain bébé. Еще на яхте были гидроциклы, и Федька с Иваном часто катались на них, оставляя массивное судно за спинами едва приметной точкой. С хохотом и победным кличем обгоняя своего любовника, Федя делал резкий вираж, обдавая Ивана мириадами брызг и уносился вдаль. Грозный смеялся, отплевываясь от соленой воды, и в следующий момент выворачивал ручку сильнее, устраивая негоднику нешуточную вовсе погоню. Лихачил Федька на воде не меньше, чем на асфальте, и стоило ему заикнуться о катании без жилетов — причина тому была очевидна: «Я ж загорю неровно!» — как Иван посмотрел на него так строго, что Федя об этом больше не упоминал — в вопросах безопасности Грозный был непреклонен, и Федя это уяснил еще в Москве. Но даже больше скоростных перемещений и погонь, Федьке нравилось кататься с Иваном вдвоем: припав к его спине, он крепко обнимал мужчину руками и, когда скутер подскакивал на очередной ими же и устроенной волне, тихо взвизгивал ему в ухо и утыкался носом в соленую от морских брызг шею. И все же, как ни было им весело и счастливо, как бы ни стремились они отсрочить конец внезапно прекрасной поездки, отведенные им дни постепенно иссякли и наступил тот самый — печальный, тоскливый, последний день перед рейсом в Москву.