La Côte d'Azur

Прежде чем сойти на берег, Федька неспешно обошел все три палубы яхты, и перед его глазами, как кино, рисовались картины прошедших дней: вот тут они говорили об этом, а там — о том; здесь занимались любовью вот так, а там — по-другому; тут Ваня читал ему отрывки про буддизм, а там — про конфуцианство, и хоть Федя едва понимал его через слово, просто быть рядом и слышать его голос было достаточным удовольствием. Сердце у Федьки лежало камнем на дне живота и слабо ворочалось там, царапая душу и вызывая приступы тошноты. Идя к корме, где уже ждал его Иван, Федя старался даже не моргать, боясь, что слезы, которые и так давно жгли глаза, наконец прольются неостановимым потоком и это не скроют даже его по-стрекозьи огромные очки. — Готов? — спросил Иван, окинув Федьку понимающим взглядом, и тот вяло кивнул. — Ну, что ты? — зачем-то спросил Грозный, хотя прекрасно знал ответ, и притянул Федьку к груди. — Не хочу, чтобы наши каникулы заканчивались, — сдавленно прошептал Федя, шмыгнул носом и спрятал лицо на плече у Ивана. — Знаю, — Ваня погладил его по спине. Вообще-то он хотел бы ответить «Я тоже», но почему-то не смог — быть может, он сам еще не вполне осознал, что все это для него значит, а может — боялся осознавать. — Идем, — не выпуская Федора из объятий, он двинулся к трапу. *** Сан-Ремо — чудесный городок. Желтые домики, красные крыши, раскидистые пальмы, синее море и голубые небеса. Слишком французский, чтоб угодить итальянцам, слишком итальянский, чтоб полюбиться французам, зато в самый раз для всякого прочего люда, и потому вечно кишащий туристами, звенящий разнообразной речью и голосами чаек, звоном православного собора и католических базилик — словом, особенный, самобытный, яркий. Они вполне могли бы начать свой путь из Ментоны, благо там есть аэропорт, но обоим хотелось коснуться итальянского духа хотя бы кончиком мизинца, и потому Сан-Ремо был их начальной и финальной точкой. Уставший от французской кухни Федька согласен был на первую попавшуюся им пиццерию, ибо худшая пицца в Италии всегда будет лучше своей сестры, приготовленной руками французов. Оба они пытались делать вид, что все в порядке — Иван вполне успешно, Федька — не слишком. Настроение у Федора было паршивое, и исправить его сегодня не под силу было ни тирамису, ни просекко, и потому они вернулись в отель, едва солнце спряталось за горизонт, и Федька тут же растворился в ванной, где плескался слишком долго даже для себя. — Ты разве не накупался за две недели? — насмешливо поинтересовался Иван, когда укутанный в белый вафельный халат Федор показался на пороге гостиной. Длинные локоны надо лбом у него были собраны в маленький хвостик простой резинкой, и это придавало Феде настолько уютный, домашний и соблазнительный вид, что Иван едва сдержался. Федька промычал что-то невнятное и скрылся в спальне, махнув рукой в знак того, что ванная комната в полном распоряжении Ивана Васильевича. Оставшись один, Федя скинул халат и принялся тщательно мазаться кремом после загара, словно был Маргаритой, собирающейся лететь на метле, параллельно критично оглядывая свое отражение в высоком зеркале в приглушенном свете двух прикроватных ламп. В полумраке Федька казался себе вполне загорелым, и только белые следы от плавок портили совершенство его отражения, и он так и эдак вертелся перед зеркалом, разглядывая ненавистные отметины. «Как приеду, сразу пойду в солярий! — ворчал он, глядя через плечо на оттопыренную им попу, — или просто куплю автозагар!» — Ты все никак не уймешься? Отличная попка! — внезапно появившийся Иван потрепал Федьку за ягодицы, пройдя мимо, и Басманов тут же залился смущенным румянцем и уставился на любовника: кроме шелковых темно-серых пижамных штанов на Иване ничего не было. Крупные капли воды неспешно стекали с мокрых волос, чертя дорожки по мускулистому торсу, и Федька следил за ними завороженным рыбками в аквариуме котом, пока Иван шел к кровати. Усевшись поверх не расправленной постели, он откинулся на подушки и взял в руки книгу. Взгляд его при том прикован был к отражению Федора в зеркале. — Кажется, я тебе уже не раз говорил, что мне очень нравятся эти полосочки, — Иван отложил книгу и поманил Федьку рукой, — иди сюда, я посмотрю поближе… Федька, не отрывая от Ивана завороженного взгляда, потянулся распустить волосы — крем на лбу давно впитался и необходимости в резинке больше не было — но замер на середине движения: — Оставь, это мне тоже нравится. Совсем смутившись сам не зная чего, Федька медленно двинулся к Ивану, непрерывно глядя тому в глаза, словно был жертвой колдуна-кукловода. — Садись, — голос у Ивана стал ниже, вкрадчивее — именно от него Федька покрывался мурашками, вспыхивал всем телом и забывал, как дышать. Федя покорно оседлал Ванины бедра, и от него не укрылось как приметно топорщились на том шелковые штаны, и Федька скользнул по прохладной, гладкой ткани ягодицами, прижимаясь собственным нетерпеливо окрепшим членом к Ваниному. Зажмурив глаза, Федька застонал и принялся тереться членом о член без всякого ритма и толка, лишь распаляя себя и Ивана, не принося ни одному из них ни толики облегчения. Порывистый и нетерпеливый, Федька был таким во всем, и Грозному стоило немалого труда учить юного любовника сексуальным премудростям. Одна Ванина рука легла на Федькино бедро, задавая хоть какое-то подобие ритма, вторая — за влажные кудри притянула Федькину голову для поцелуя. Федя застонал, едва его губ коснулся Иванов язык, покорно раскрыл рот, впуская тот глубже, позволяя вылизывать и исследовать, стремясь ему навстречу собственным языком, порой перехватывая инициативу, нависая над Иваном, обеими руками сжимая то его щеки, то волосы, целуя будто в последний раз, будто никогда больше ему не доведется провести с ним ночь. — Я так сильно люблю тебя, — выдохнул Федька, отстраняясь и выпрямляясь, снова глядя на Ивана, но теперь с какой-то плохо скрываемой тоской — ему бы очень хотелось услышать ответ, но Грозный не баловал его признаниями. — Я буду по тебе очень скучать! Иван ничего не ответил, перевел взгляд на Федькин живот, провел кончиками пальцев по линии, где совершенно фарфоровая кожа сменялась золотисто-коричневой, обвел пальцами запечатленный солнцем контур на талии и бедрах, скользнул ладонями на Федькины ягодицы, заставляя того приподняться, встать на коленях, а после потянулся вперед и принялся повторять свой путь губами, осыпая сперва поцелуями невинными и легкими, как крылья порхающей бабочки, скоро сменяя их на куда более полновесные, взрослые, оставляющие темные пятна и следы зубов. — Мы не прощаемся, Феденька… И у тебя много всего останется на память о нашем маленьком путешествии, — Иван провел пальцами по браслетам на Фединой руке, взял за запястье, поцеловал в ладошку, заставив Федьку вздрогнуть. — Ты же помнишь, что поцелуи не смываются, сколько бы медвежонок ни мыл лапки? — вкрадчиво спросил Иван, снова потянув Федю на себя, вынуждая того опереться об изголовье кровати вытянутыми руками, и легко коснулся губами розовой, блестящей головки. — Енот, — охрипшим разом голосом пролепетал Федька, глядя на Ивана широко распахнутыми, ошарашенными глазищами в обрамлении темных дрожащих ресниц. Щеки у Федьки сделались совсем малиновыми, и непонятно было — то от смущения или от страсти: склонное к румянцу личико вспыхивало всякий раз, стоило Ивану начать целовать мальчика. Федька этой своей особенности жутко стеснялся, Грозный же, напротив, находил до крайности соблазнительной. — Но ты-то у меня медвежонок, — усмехнулся Иван и начал скользить языком по подрагивающему члену, оказавшемуся прямо у его рта: сперва медленно, с наслаждением облизывая по всей длине, круговыми движениями обводя головку, кончиком языка лаская чувствительную уздечку; после — быстрее, плотно обхватив губами, то впуская в жаркую, жадную глубину, то выпуская в пропитанный легким бризом, залетающим в распахнутую балконную дверь, прохладный воздух, и снова втягивая с влажным хлюпающим звуком. Федька при том, казалось, даже не дышал — он замер над Иваном каменным изваянием, боясь пошевелиться, и потому мужчине самому приходилось управлять онемевшими Федиными бедрами, покачивая, притягивая мальчика ближе, впуская его член глубже, приближая к неминуемо скорому концу. От вида Иванова лица, от осознания как все происходит, Федьку бросало в жар, и он мелко дрожал, не в силах совладать с эмоциями, и по спине его, между лопатками щекотно бежала соленая капля. Конечно, они давно опробовали все виды секса и минет не был исключением, но обычно Федька лежал на постели, пригвожденный к ней удерживаемыми Иваном над головой руками и поза эта не оставляла простора для интерпретаций. Теперь же он мог смотреть, впервые видеть Ивана таким — растрепанным, поглощенным процессом, явно довольным. Наблюдать, как расширяются у того на вдохе ноздри, как вздрагивают от удовольствия ресницы, как падает на лоб тонкая лента волос. Мог даже протянуть руку и коснуться его головы, зарыться пальцами в длинные, мокрые после душа пряди, мог толкаться бедрами навстречу, мог почувствовать, как это — тоже что-то решать. И именно тогда Федька понял, что вовсе этого не хочет — да, правила установил не он, но ему нравилось по ним играть. Отпустив изголовье, он выпрямился — так Феде было видно процесс во всем его великолепии — и неловко, не зная, куда деть руки, то взмахивал ими, ловя равновесие, как неопытный канатоходец, то осторожно опускал на Ванины плечи. Федору было так хорошо, что он хотел бы растянуть этот момент навечно, но мир его с неизбежностью наступающего торнадо все сужался и сужался, пока не превратился во вспыхнувшую зарницей вспышку, растекшуюся по венам раскаленной рудой. Протяжно вскрикнув, Федька снова припал к изголовью, упираясь лбом в сложенные предплечья, стараясь найти хоть какую-то опору в рушащемся мире, и надолго еще застыл так, пытаясь опомниться и прийти в себя. Бедер его и живота касались поцелуями влажные, горячие губы, и постепенно Федя очнулся, сполз ниже, смущенно уткнувшись Ивану в шею и решив больше никогда не смотреть тому в глаза. — Куда ты опять прячешься, медвежонок? — с ласковой насмешкой в голосе спросил Иван, поворачивая лицо к Федьке и целуя того сперва в открытый лоб, а после, взяв за подбородок и заставив поднять личико, в припухшие от прошлых поцелуев губы. Влекомый Ивановым ртом, словно магнитом, Федька сперва вынырнул из своего укрытия, а после — сам не приметив как это получилось — снова навис над любовником, позволяя тому целовать свою шею до расцветающих на коже багряных следов, ничуть не переживая о том, что завтра ему предстоит предстать перед бдительной матерью, а стоящий на дворе июль исключает возможность укрыться в спасительной водолазке. Обычно куда более внимательный к Фединой конспирации Иван сегодня не думал об этом тоже, найдя вдруг особенное удовольствие в том, чтобы прослеживать языком выступающие сквозь кожу косточки кадыка и ключиц и оставлять на этом пути вполне приметные отпечатки зубов. Растворившееся было в оргазме возбуждение снова начинало клубиться тугими спиралями, вынуждая Федьку прижиматься к Ивану теснее, ближе, почти до реберного хруста. — Повернись, — оторвавшись от своего занятия, охрипшим от страсти голосом велел Иван, но Федька только застонал и снова потянулся к нему губами, будто не понял, чего от него хотят. — Повернись, Федюша, — поймав Федькино личико и поглядев тому в глаза, напрочь лишенные сейчас интеллекта, повторил Грозный. Федька, двигаясь словно во сне, нехотя повернулся к Ивану спиной, и вскрикнул от неожиданности, когда уверенные в своей вседозволенности руки схватили его за бедра и резко дернули назад, а после его ягодиц коснулись губы Ивана, выцеловывая не слишком четкую границу, оставшуюся после двух недель на жарком средиземном солнце. — Не понимаю, чем ты недоволен, — сменив губы зубами и языком, произнес Иван, — в конце концов, неважно, нравится тебе или нет, пока это нравится мне. А мне, — на левой ягодице разлился пастозный малиновый след, оставленный его ртом, — более чем нравится! — поцелуи Ивана сместились к центру, сосредоточились на манкой ложбинке, дразня и обещая. — Ваня-я-я, — захныкал Федька, и не видимое Иваном лицо покрылось столь ровным красным цветом, будто Федор провел весь день на солнце, не надев панамы. Истолковав Федин зов по-своему, Иван бесцеремонно раздвинул Федькины ягодицы и припал к нежной, розовой коже колючим от усов и бороды поцелуев, лаская языком такие потаенные уголки Федькиного тела, что тот вздрогнул и дернулся от неожиданности, смутившись еще больше. Иван, однако, Федьку не пустил — одной рукой придерживая его ягодицы в удобном для себя положении, второй он крепко держал Федьку поперек живота и груди, чувствуя при том, как отзываются в юном теле его откровенные ласки. Не в силах держаться, Федька сперва опустился на локти, а после и вовсе уткнулся в Ивановы ноги — все еще одетые — лицом, и там замер, выстанывая симфонии и увертюры и все сильнее прогибаясь в пояснице. — Боже, Ваня-я-я-я, — лишившись последних остатков воли, Федя едва ощутимо качал бедрами навстречу ласкам, скользя щекой по шелку штанов, — Ваня, Ваня, Ваня… Как бы Ивану ни нравилось слушать Федины стоны, он тоже был всего лишь человеком, и его недюжинное терпение подходило к концу. Скользнув напоследок языком особенно глубоко, он потянулся к тумбочке, предусмотрительно наполненной самым необходимым, отточенным до автоматизма слитным движением освободил от шелковой ткани собственный член и надел презерватив, чтобы секундой спустя, пройдясь сперва по всей длине ладонью, густо смазывая ее холодным гелем, потянуть Федьку за бедра, вскользь веля: «Поднимись!», и осторожным, плавным движением усадил мальчика на свой член, продолжая придерживать под ягодицы, защищая от слишком резких ощущений. Федька напрягся и жалобно всхлипнул, уперев ладошки в Ивановы бедра, сжав в горстях гладкую ткань, повел плечами, отчего лопатки двинулись под кожей, словно в танце, дернулся было вверх, но Иван не пустил, продолжая направлять хоть и мягко, но совершенно необратимо, до тех пор, пока его член полностью не оказался внутри. Закусив губу, Федя дышал сбивчиво и часто, доводя себя до головокружения, и жалобно не стонал даже, а поскуливал, стараясь расслабиться, смириться с неизбежным. Казалось бы, за две недели непрерывной практики можно было бы привыкнуть, но почему-то никак не получалось. Придерживая Федьку одной рукой за талию, второй Иван ласкал покрывшуюся испариной спину: скользил вдоль позвоночника кончиками пальцев, вызывая электрические мурашки, осыпающиеся к копчику горячими волнами, гладил лопатки и плечи, пересчитывал родинки, обводил соблазнительные ямочки на пояснице, чертя знак бесконечности. Дав Федьке пообвыкнуть, он по одной переставил его руки назад, без слов веля опереться на ладони около его ребер, и, направляя его бедра руками, показал, как надо двигаться. В отличие от маркетинга, такие наставления Федор схватывал налету, к тому же сказывалась его давняя любовь к танцам, которыми он успел позаниматься в школе. Насмотревшись с нянькой клипов BTS, маленький Федя пару лет даже мечтал основать свою группу и не раз участвовал в школьных конкурсах, но неумение ладить с другими детьми не дало его желанию осуществиться. Совершая плавные, волнообразные движения, Федька сладко стонал, и скоро терпение покинуло Ивана окончательно: сперва, придержав Федькины бедра, он задвигался сам, входя глубоко и резко, каждый раз шумно ударяясь кожей о кожу, а после и вовсе уложил Федьку спиной на свою грудь и закинул его широко разведенные ноги поверх своих бедер, напрочь лишая мальчика даже той немногой опоры, что у него была. Упираясь пятками в простыни, Иван врывался в молодое тело под громкие Федькины вскрики так, словно их близость была олимпиадой — быстрее, сильнее, глубже, снова и снова. Чувствуя каждый удар Фединого сердца своими ребрами, Иван растворялся в мальчишке, теряя связь с реальностью, и вот уже идея возвращения в Москву к привычной жизни начинала казаться ему такой же безумной, как до этого мысль об этой самой поездке. Федя, видимо, тоже был где-то далеко в своих мыслях, иначе бы он ни за что не скользнул ладонью к члену и не принялся бы водить ею взад-вперед, помогая себе отправиться в космос словно по счету три-два-один, слившемуся в оглушительный шум крови в ушах, когда удовольствие захватило его и вознесло до самого солнца, чтоб там ослепить и обездвижить острым, как бритва, наслаждением. Захваченный в плен горячей, пульсирующей теснотой, Иван не сдержался тоже: толкнулся в последний раз, доставая до самых глубин, и со стоном уткнулся в Федины спутанные волосы над виском. Никто из них не помнил, в какой момент и кто выключил лампу, но бледный лунный свет, льющийся сквозь тонкую, колышимую слабым ветром занавеску был теперь единственным освещением. В комнате было так тихо, что слышалось, как в отдалении теплая морская волна пенистыми пальцами перебирает прибрежную гальку. Пахло морем, апельсинами и угасающей тлеющими углями страстью. Федька, раскинув руки и ноги подобно морской звезде, так и лежал на Ивановой груди, а тот в свою очередь продолжал сжимать Федьку по линии ребер, словно те были пунктирной линией указателя, и уже успокоившимся дыханием шевелил кудри у украшенного тускло поблескивающим бриллиантом уха. Наконец, Федька зашевелился, и со стоном освободившись от Иванова члена, скатился на бок, уткнувшись Ване в ребра и свернувшись калачиком. Они молчали. Казалось, любые слова будут глупостью и только испортят момент, говорить в который можно было только беззвучно. Иван зарылся пальцами в Федькины волосы, перебирая и лаская, и сердце его замерло, когда рука наткнулась на резинку: не было смысла отрицать, он впустил мальчишку в сердце слишком глубоко, и это было взаимно — с кем попало с домашней резинкой надо лбом любовью не занимаются. — Пойдем в душ? — кашлянув, чтобы прогнать липкий комок, вставший поперек горла, тихо предложил Иван. Федька молча мотнул подбородком. — Набрать тебе ванну? — спустя слишком затянувшуюся паузу, снова спросил Иван, но Федя только вздохнул и снова отрицательно качнул головой. — Ладно… — Ваня тоже вздохнул, поцеловал Федьку в макушку и скрылся за дверью ванной комнаты. Когда спустя десять минут Иван вышел из ванной с мокрым полотенцем в руках, чтобы обтереть им Федьку, тот лежал на том же самом месте, где он его оставил, накрывшись с головой тонкой хлопковой простыней, заменяющей в жаркой Италии одеяла, и тихо, сдавленно всхлипывал, не в силах больше сдерживать свои чувства. Устало вздохнув, Иван обошел кровать и присел на ее край у Федьки за спиной, положив тому горячую ладонь на спину, сообщая этим простым жестом, что он рядом. Наверное, Федька хотел бы услышать от него какие-то слова утешения, но Иван уже сказал ему все, что мог, и повторять было не в его правилах. Всхлипы стали громче, спрятанная тканью спина задвигалась под Ивановой рукой, и он также без слов вытянулся рядом с Федей, прижимая того спиной к своей груди, обнимая еще крепче, чем обнимал полчаса назад. Федька завозился, переворачиваясь, и продолжил плакать, уткнувшись Ивану в плечо, не поднимая лица, не глядя Ване в глаза. Сколько прошло времени, прежде чем у Федьки закончились слезы, Иван не знал — все эти минуты или часы он молча гладил Федьку по голове и плечам, не мешая и не запрещая чувствовать то, что чувствовал и сам, быть может, только не так интенсивно. Громко шмыгнув носом, Федька хрипло попросил салфетку и оглушительно высморкался — чего уж ему было смущаться после всего, что Иван делал с ним за эти дни — нет, месяцы! — Я не смогу без тебя жить, — жалобно произнес Федька, впервые посмотрев Ване в глаза — личико у него все покраснело, глаза опухли, ресницы слиплись мокрыми стрелками, и все равно он показался Ивану самым красивым мальчиком на свете. — Тебе и не придется, медвежонок, — тон у Ивана был такой спокойный и уверенный, что не поверить было невозможно. — Мы будем видеться почти каждый день… — Да, но это не то! — Федька судорожно всхлипнул и глаза у него снова заблестели. «Не то», — подумал Иван, но вслух не сказал, только поцеловал Федьку в лоб и, помолчав, предложил: — Хочешь перенесем наш рейс на утро? Погуляем завтра по Сан-Ремо… В понедельник у меня встреча только в 10, ничего страшного, если я приеду на нее прямо из аэропорта. Это было глупо, по-детски, совершенно не свойственно такому рациональному, взрослому, рассудительному мужчине. Иван прекрасно понимал, что этот один несчастный, жалкий день ничего не изменит, что пластырь лучше отрывать одним резким движением, а стрелять сразу в висок, но, черт возьми, ничего не мог с собой поделать. — Хочу, — Федька слабо улыбнулся, — давай весь день ходить без дела и пробовать везде джелатто? Запишем видео-гид по мороженому в Сан-Ремо! Для моего инстаграма! — Давай, — Иван тоже улыбнулся, притянул Федьку ближе, прижал к самому сердцу. Кожа мешала, вставая лишней преградой, ее хотелось скинуть, как футболку в жару, — но, если потом в самолете тебе станет плохо, я не стану тебя жалеть! Они рассмеялись. «Ладно, — думал Иван, целуя Федьку, — ладно уж… всего один день и все вернется на круги своя…» И это, конечно, было ошибкой — в одну реку дважды не входят и жизням их тоже предстояли кардинальные перемены.