Часть 3
9 декабря 2024 г., 03:28
Они покидают Эрегион с двумя дюжинами солдат из личной свиты Гиль-Галада (в Эрегионе нет своей постоянной армии, они предпочитают полагаться на защиту Линдона и тех из своих, кто умеет обращаться со стрелами и мечом) и с двумя телегами припасов для жителей Южных земель: семена и инструменты, шерсть и мука, соль и золотые масла, сушеное мясо и кожа, орехи и слитки стали для изготовления плугов и серпов, топорищ и молотов, гвоздей и игл, лекарства и бинты. И еще много чего, но Галадриэль не стала вникать в инвентаризацию.
Солдаты тоже теперь знают, кто Халбранд на самом деле. Иначе их поход был бы слишком рискованным, посчитал Гиль-Галад. Галадриэль не стала возражать, хотя сомнения насчет этого решения не покидали её. Изменить себя, когда все вокруг считают тебя худшим, - трудная задача, которую легко бросить. Ведь если все считают тебя злодеем, ты не потеряешь ничего, если будешь вести себя, как злодей. И если при этом ты изо всех сил пытаешься не быть им, но в итоге совершаешь ошибку, то теряешь многое. Унижение — всегда горькое испытание.
— Я переживаю, — сказала она Элронду в последнюю ночь в Эрегионе, — мы словно заранее предрекаем его неудачу.
Элронд задумчиво покачал головой, оперевшись руками на перила её балкона.
— Чтобы исправить свои ошибки, ему придется столкнуться лицом к лицу с тем, что он сделал, и с теми, кому он причинил боль. Какая бы ни была его роль в войне, она принесла страдания многим, включая тех, кто идет вместе с вами в Южные земли. Включая тебя. Включая меня. Он должен начать с чего-то.
«Он уже начал», — подумала Галадриэль, вспоминая его слова сожаления о ее брате и обо всём, вспоминая его копьё у горла Адара и то, как он отвел его по её приказу.
— Однако мне вдруг кажется, — сказал Элронд, и его голос был слишком осторожен, чтобы это было лишь мимолетной мыслью, — будто ты уже простила его.
Она покачала головой:
— Он не Саурон. Он пообещал мне помощь в борьбе с Сауроном.
— Саурон тоже просил прощения у Эонвэ после поражения Моргота, — заметил Элронд.
— Саурону объявили, что он должен был сделать, чтобы заслужить это прощение, — резко ответила Галадриэль. — А он сбежал. Как трус, как мерзавец, как тень тьмы, которую никакой свет не сможет побороть.
Элронд взглянул на неё.
— Так же поступил и Халбранд, если то, что ты рассказывала о вашей встрече и времени, проведенном в Нуменоре, правда.
— Сейчас он старается.
Она хотела в это верить. Она не могла бы продолжать все это, если бы не верила.
Элронд кивнул.
— А если бы Саурон вновь попытался? Ты бы простила его?
Лицо Финрода, каким она видела его в последний раз — бледное, безжизненное и неподвижное — промелькнуло в её сознании. Нет, никогда, ни в одной Эпохе этого мира этому не бывать.
Но она не ответила. Хотя Элронд, казалось, прочитал по её глазам то, что она не сказала.
— Не забывай, кто он, Галадриэль, — сказал он серьёзно. — Вот что я пытаюсь тебе сказать. Пообещай мне, что будешь помнить.
Она протянула руку и накрыла пальцами его ладонь на перилах.
— Я буду помнить, — сказала она.
***
Итак, солдаты знают. Они с ним безупречно вежливы, но не более того. Халбранд, конечно, сразу замечает это. — Они хотят, чтобы у меня ничего не вышло, — говорит он Галадриэль в первую ночь, после того как они разбили лагерь и отправились на покой, оставив двоих из команды у костра на дежурстве. Она и Халбранд немного отдалились от остальных, расположившись на склоне холма и смотря на звезды. Или точнее Галадриэль смотрит на звезды. Халбранд смотрит на неё. — Это не в их интересах, — она отмахивается. — Они понимают, что, если это произойдет, то война начнется снова и они будут на передовой. — Они ничего обо мне не знают и уже ненавидят меня. Они ненавидят меня так же, как ты ненавидишь Саурона. Чтобы они ненавидели Халбранда так, как она ненавидит Саурона, им нужно знать, что именно он сотворил и с кем, и скорее всего это должно лично иметь к ним отношение. — Они знают о тебе только одну вещь. Их недовольство стихнет, если они узнают тебя лучше и поймут твои намерения. — А ты бы простила Саурона, если бы узнала его лучше? Только не это снова. — Я ничего не сказала о прощении, — коротко ответила она. — Оно остается на их усмотрение. Но, Халбранд, ты не должен пытаться сделать мир лучше только ради прощения. Он хмурится. — Я думал, в этом весь смысл. — Смысл в том, чтобы стать лучше, — говорит она. — Исправиться, независимо от того, простят тебя или нет. А если ты делаешь это ради одобрения других, ты уже обречен. — Я делаю это ради твоего одобрения, — тихо говорит он. Она делает ошибку, столкнувшись с его взглядом, от которого невозможно уже отвести глаз. Звездный свет сияет в его зрачках. — Не стóит. Он пожимает плечами, ткань его плаща тихо шуршит о траву. — Я хорошо знаю тьму, — говорит он. — Я не хотел бы к ней вернуться: тень тоже имеет вес. Но я не боюсь её. И точно не боюсь её так, как боюсь потерять тебя. — Ты не можешь позволить страху мотивировать тебя, — шепчет она. — Пока я не найду причины получше, — говорит он, — сгодится и эта. Проходят долгие минуты. На темнеющем небосклоне ярко горит звезда Эарендиля с Сильмарилем, сверкающим за Кругами Мира. Элронд смотрит на эту звезду и видит своего отца. Галадриэль смотрит и вспоминает, как долго Валар тогда бездействовали, прежде чем прийти им на помощь. Как много их погибло. Как мало выжило. — Ты знал его? — спрашивает она. — Ты знал Саурона? — Все Майя хотя бы немного знакомы друг с другом. — Это не то, что я спросила. Он отвернулся, вглядываясь в небо. Молчание тянется какое-то время, прежде чем он вновь говорит. — Да, — говорит он очень тихо. Саурон тоже был под началом Аулэ, прежде чем стать слугой Моргота, вспоминает она. Тогда он еще звался Майроном, «прекрасным». Сомнения и страх пульсируют в ее груди, сильнее даже, чем бьется ее сердце. — Ты служил ему? Он снова поворачивается к ней. — Галадриэль, — говорит он. — Нет. Я не служил ему. Сомнение и страх хоть и медленно, но затихают. — Что ты о нём думаешь? Снова молчание. Слышится стрекотание сверчков на краю леса. Одна из их лошадей, пасущихся на склоне холма, тихо фыркает. — Я думаю, что он глупец, — наконец говорит Халбранд, и его голос неожиданно холоден. — Может, не более глуп, чем был я, но все равно тоже глупец. — Почему ты был глупцом? — Потому что... — Он останавливается, глубоко вздыхает. — Сначала скажи мне вот что. Почему ты покинула Валинор? Зачем пришла в Средиземье? Вряд ли же из-за верности Феанору. — Конечно нет, — мгновенно отвечает Галадриэль. — Меня не интересовали Сильмарили. И я не особо любила дядю. Просто... Она делает паузу, размышляя, как бы это объяснить. — Валинор был прекрасен, — говорит она наконец. — Совершенен. Там были радость, искусство, музыка. Там был свет. Но мне всё равно чего-то не хватало. Она не может словами передать беспокойство, которое чувствовала в последние десятилетия до пропажи Сильмарилей и до проклятой Клятвы. — Я хотела пойти своим путём. Я хотела увидеть мир. Хотела свои земли. Я хотела свободы, думаю. — Да, — говорит он тихо. — Я прекрасно тебя понимаю. И на этот раз она принимает его понимание без страха; она впервые ощущает, что её действительно понимают, видят ее, а не закрывают глаза. — Этого многие из нас хотели, — говорит он после паузы. — Из тех, кто последовал за Мелькором. Мы хотели вершить свои собственные судьбы. Мы хотели иметь власть над собственными жизнями и не определяться теми Валар, которым мы принадлежали. Она поворачивается и смотрит на него с недоумением. Уголки его рта чуть подернулись. — Конечно, всё сложилось совсем не так, как мы хотели. Да, ведь единственное, чем определяется любой из них - это принадлежность к Морготу. — И это была твоя глупость, — говорит она. — Мы захотели невозможного. Да. — Он улыбается криво, совсем без юмора. — Но не ускользает от меня, что ты нашла свою великую свободу, несмотря на то, что тоже совершила ошибку. — Нет, это не то, что я имела в виду, — говорит она резко. — Твоя глупость была в том, что ты доверился Морготу, чтобы обрести ее. Он замолкает. — Это тоже, — говорит он в конце концов. Она не говорит вслух и надеется, что он не сможет прочитать это в ней, но мысль закручивается в её животе, и, как паразит, переплетается в её рёбрах: она надеется, что в этот раз его доверие оказалось в правильных руках.***
Ночью ей снится вода.***
Халбранд не замкнут в себе, и между ними больше нет агрессии, характерной для их ранних отношений. Тогда, на плоту, для этого у них ещё была энергия, а в Нуменоре — свобода. Однако теперь он не проявляет инициативы в разговорах с солдатами, как то было, когда они возвращались в Южные земли с армией из Нуменора. Он охотно принимает на себя ответственность в их походе, безупречно исполняет свои обязанности, но в его поведении ощущается некая отчуждённость, которая раздражает её и вызывает беспокойство остальных эльфов. — Предлагаешь поучиться межличностным взаимодействиям у тебя? — иронично спрашивает он, когда Галадриэль напрямую заводит разговор об этом. Она хмурится. Она знает, почему он держится на расстоянии — точнее, хочет верить, что это из-за его желания не испортить всё. Но порой, когда он смотрит на других, в его глазах сверкает расчетливый огонёк, которому она не доверяет. — Вижу, что ты слишком накручиваешь себя, — решает сказать она. — Не думаю. Эти эльфы — это ведь испытание, не так ли? «Он должен начать с чего-то», — говорил Элронд. — Это твой первый шаг на длинном и трудном пути. — Так значит испытание, — делает вывод он. — Моей решимости? Моих возможностей? — Точно не твоего коварства, — бурчит она. Он задумчиво мычит. Но в следующие несколько дней он действительно начинает больше общаться с солдатами: нарочито обыденные высказывания, когда вдруг появляется возможность для разговора, выверенный комплимент повару, предложение починить искривленную пряжку, используя подаренные ему Келебримбором до отъезда инструменты. Он вызывается идти на охоту, и Галадриэль сопровождает его, потому что никто больше не желает оставаться с ним наедине, но с ними на всякий случай всегда идет и третий эльф. Халбранд сооружает хитроумную ловушку, и эльфийка Варди́льмэ просит его научить ее, после того, как в нее попались три кролика подряд. Лёд между ним и солдатами начинает понемногу таять, как только он становится частью их компании и дел. Он всегда умел быть обаятельным, когда хотел, хотя никогда не пытался быть таким с Галадриэль. Он умел быть и привлекательным, когда хотел (это он уже пытался с Галадриэль). Он с легкостью заводит друзей. Осталось лишь увидеть, насколько хорошо он может их сохранить. Эльфы живут долго, имеют долгую память и, — за исключением, пожалуй, Келебримбора, — их не так легко очаровать. Напоминание о том, насколько долга эта память, приходит во время ужина на пятый вечер их пути. Галадриэль протащила Халбранда через половину Средиземья в Эрегион к пятому дню, но их группа с двумя повозками припасов двигается медленно. Они находятся на краю Энедвайта; завтра они перейдут через Ангрен в Каленардхон, к северу от Белых гор. В течение следующей недели они будут двигаться на восток, следуя по горам в сторону того, что когда-то было Южными землями; лагерь Нуменора находился у подножия гор с этой стороны Андуина. Возможно, он все еще там, хотя его обитатели, если они последовали за Бронвин, должны быть уже в Пеларгире. Если только какое-то зло не вырвалось из тени Ородруина, чтобы помешать им. Если Нуменорцы их не покинули и не оставили без защиты. Или если они не погибли от голода или болезни. Люди так хрупки. На пятый вечер они снова едят тушеное мясо кролика с дикими морковью и луком, приправленное диким тимьяном и драгоценной щепоткой соли. Вокруг царит тихий, дружелюбный разговор; Галадриэль не обращает на него особого внимания, поглощенная размышлениями о том, сколько еще пути им предстоит пройти и какие условия их ждут, когда они найдут южан в Пеларгире. Справедливо ожидать, что Нуменорцы все-таки остались с ними, по крайней мере, до тех пор, пока Халбранд не вернется и не примет новые решения. Но Галадриэль думает о травме Мириэль, о горе Элендила, об ужасе и страхе их солдат. Маловероятно, что они остались здесь дольше, чем нужно, без крайней на то необходимости. Мириэль регент и управляет под указом совета; она бы не посмела игнорировать желание своих солдат вернуться домой. Но еще есть Бронвин, на чью мудрость можно положиться, и столь же мудрый Арондир, и они хорошо справлялись до сих пор. Но теперь их дом в руинах, припасов нет, они ранены, без средств. Несомненно ситуация, которая ожидает их команду, будет трудной, если не сказать безнадежной. И вот в моменте ее размышлений напряжение вокруг вдруг быстро нарастает, и, внезапно, как пузырь прорывается. —Так где ты сражался? — спрашивает Орнил, капитан отряда. Галадриэль мгновенно поднимает взгляд, настороженная. Лицо Халбранда остаётся натянуто безэмоциональным. —Дагор-нуин-Гилиат? — настаивает Орнил.— Или Браголлах, где пал Финголфин? Может Нирнаэт Арноэдиад? Халбранд ставит свою миску на землю у костра и стряхивает руки. Он оглядывается по кругу, но все взгляды устремлены на него, напряженные и ожидающие ответа. — Я сражался на Дагор-нуин-Гилиате, — говорит он медленно. —И на Нирнаэт Арноэдиад. — Я был в Тумхаладе, — говорит Орнил, резко и жестко. — Тяжелое поражение для Эльфов, — говорит Халбранд. — Но я не принимал в нем участия. — Неужели? — Орнил пристально смотрит на него, оценивающе. — Разорение Нарготронда не привлекло тебя? Халбранд пожимает плечами. — Я был дальше на севере. — Тогда Гондолин? — Нет, — холодно отвечает Халбранд. Ошибка, думает Галадриэль. Такой тон в этой компании, с этими эльфами, на эту тему — это ошибка. — Ангбанд, значит, — заключает Орнил. Он улыбается натянуто и без юмора. — Какое зло ты там творил? Халбранд бросает взгляд на Галадриэль, но она спокойно смотрит на него в ответ, её выражение лица нейтральное, насколько возможно. Сейчас она не может ни помочь ему, ни поддержать. Если солдаты увидят, что она принимает его сторону, они перестанут ей доверять. Возможно, даже взбунтуются, как её прежний отряд. И они никогда не станут доверять ему, если она будет говорить за него. Её вмешательство невозможно, и — что важнее — у нее самой нет причин вмешиваться. Он должен справиться с этим сам. Он должен признаться в том, что делал, и показать свое желание действовать теперь по-другому. Если он не сможет… Что ж, они, возможно, не смогут его убить, но перерезанное горло точно ослабит его, и Галадриэль готова поспорить, что эта мысль сейчас на первом месте в голове у каждого сидящего здесь эльфа. —Я был заключенным в Ангбанде на тот момент, — говорит Халбранд внезапно. — Я подвел Мелькора. А он не был склонен прощать промахи. —Удобно, — усмехается Орнил. —Поверь, не очень. —Почему ты сражался за него? — вмешивается Варди́льмэ. Все взгляды обращаются к ней, на её узкое лицо и острые глаза Нолдор. Она перекручивает длинный кусок веревки в руках. — Он же творил только зло. Почему ты сражался за это? Халбранд молчит снова, но это нерешительное молчание, не опасное. —Он не привлек нас планом творить зло, — наконец говорит он. — Он обещал нам свободу. Шанс самим строить свою судьбу. Возможность перекроить Средиземье по своему усмотрению. Только после того, как у нас не осталось другого выхода, он показал свою сущность и свои планы. — Ты мог вернуться в Валинор, — говорит Варди́льмэ. — Оссе вернулся. — У Оссе были Уинен и Улмо, к которым он мог вернуться. — А Аулэ тебя бы не принял? В глазах Халбранда появляется опасный блеск, но он молчит. — Почему ты вообще поверил ему? — спрашивает Маллор, целитель.—Ты же знал его историю. Ты знал, как он пошёл против Валар, как он изуродовал Средиземье, какие злодеяния он совершил с Эльфами. — Он встал на колени перед Манвэ и отрекся от этих деяний, — говорит Халбранд отстраненно. — Ему было прощено. Его взгляд невидяще устремляется в огонь, слабым мерцанием отражающийся в его глазах. — Глупость, — мрачно ворчит Орнил. — Мы не вправе ставить под сомнение решение Манвэ или других Валар, — наставляет Иорхал, ещё один солдат. — Они не непогрешимы, — резко отвечает Орнил. — Саурон тому доказательство. И он — тому доказательство. Он указывает на Халбранда. Дело начинает выходить из-под контроля; Галадриэль решает, что теперь безопаснее заговорить, чем молчать. — Суд Валар повлек за собой много разрушительных последствий, — говорит она. — Эльфам они хорошо знакомы. Но Валар правили мудро и справедливо в Валиноре, и Моргот теперь в Пустоте благодаря им. По крайней мере за это они заслуживают нашего уважения. Некоторые кивают, слышится тихое одобрение. Орнил выглядит напряжённым. — Моргот предал их доверие, — продолжает Галадриэль. — Он предал их доброту и милосердие. Но я не буду верить — я отказываюсь верить! — что доверять и проявлять милосердие глупо. Я не позволю злу Моргота сделать меня такой жестокой и бессердечной, как он. Когда кто-то просит нас о помощи, мы помогаем ему до тех пор, пока он не даст нам причины не делать этого. Она оглядывает лагерь. —Я не призываю простить его тех из вас, кто не желает. Ненавидьте Халбранда, если хотите. Требуйте отчета за его действия в Первую Эпоху, если хотите. Никто не может понести ответственность за то, что сокрыто в тайне. Но сейчас цель нашей миссии — помочь народу Южных земель, и путь к этому начинается с помощи их королю. И я, как и Верховный Король, назначивший вас, настаиваю, что мы должны быть едины в этом. Слышится ещё несколько одобрительных возгласов. Но Галадриэль смотрит только на капитана. —Да, командир, — угрюмо говорит Орнил.***
Галадриэль снится вода. Её сон начинается в безымянном месте, которое она не может разглядеть: туман окружает её со всех сторон, пустой и непроницаемый. Холод и влага касаются её кожи и оставляют капли на ее плаще. Звуков нет — ни вокруг, ни тех, что могла бы издать она сама. Она здесь, чтобы видеть, а не говорить, чтобы познать терпение, а не спешить вперед. Чтобы узнать что-то. Что именно, она не знает. Она слышит происходящее до того, как видит его: скрипучий стон, ломкий треск, шаги, заглушённые снегом. Она узнаёт эти звуки, знает их с расстояния памяти и близости кошмара. Это Хелькараксэ, ледяные клыки Севера. Туман расступается, и перед ней предстает длинная, измождённая процессия изгнанных Нолдор, следующих под знаменем Финголфина тех, — кто предал Валинор и был предан Феанором. Уже сейчас их меньше, чем когда они покинули Альквалондэ, а до этого Тирион. Но еще многие падут, прежде чем они доберутся до Средиземья. Галадриэль помнит это. Ее долгие годы в Арде покрыты шрамами бесчисленных утрат, одни из которых она нанесла себе сама, другие стали делом рук врагов. Но она помнит каждого эльфа, погибшего на ледяной пустоши, видит их лица в кошмарах, словно они все еще реальны и стоят перед ней. Она помнит народ своей матери, погибший во время Первого братоубийства, помнит смерть своего деда Финвэ — первую смерть, которую она познала. И она помнит каждую смерть с тех пор. Процессия тянется мимо нее, шаткая, измученная, лица их обветрены до красноты, пальцы сжаты под плащами, ноги еле влачатся по заснеженному льду. Они идут мимо, мимо, мимо — пока не исчезают, а ее сон обращается на запад, туда, где путь их уже начинает исчезать с пейзажа. Ветер заметает снегом их многочисленные следы; огромный ледяной пласт скрипит громче, чем корабль в бурю. Она идет на запад к горизонту, усыпанному звездами, и наконец проходит в укромный проход, расщелину во льду, достаточно широкую, чтобы пятеро могли идти бок о бок, пока ветер завывает над ними сверху. Она идет, не спуская глаз со звезд, и вдруг замечает что-то краем глаза. Она поворачивается и вздрагивает. Во ледяную стену разлома вмерз эльф. Смерть в таких условиях, как на Хэлькараксэ, подкрадывается в тишине сна, в безмолвии отдыха. Галадриэль видела многих мёртвых с расслабленными лицами, выражение которых смягчилось благодаря иллюзорному ощущению тепла. Но она еще ни разу не видела заключенного во льду эльфа с такой агонией и ужасом, запечатленными на его лице. Не далее чем в пяти футах к западу заморожено еще одно тело. Она оборачивается: стена позади нее полна мертвецов. Она начинает бежать на запад, к Валинору. Пустите нас назад! Пустите нас назад! Но каждая миля этого пути изрезана шрамами смерти, отмечена жертвами. Назад дороги нет. Нет спасения от тех решений, которые они все приняли. И вдруг она становится облаком, небесным столпом. Она — капля пара, дымка после дождя, буря в горах: хлесткий ливень, разбивающийся о крутые скалы, поток, струящийся вниз через пещеры и трещины в неподвижные и безмолвные глубины земли; или застывший на вершине, белый и грозный ком, которому суждено смягчиться только весной, отяжелеть, растаять и устремиться вниз по склону горы ясностью талого снега, ледяного и яростного, спешащего к рекам, озерам и морю. Она — ясная зеркальная гладь освещённого лунным светом озера, чьи глубины бороздят рыбы и угри, а подводные травы, песок и ил образуют богатую основу для жизни. Она — зеркальное озеро в горах, над которым сияют семь звёзд, ярких, как Сильмарили. Она — зеркальное озеро в далёком прошлом, сверкающее звездным светом, наполненное им, живущее им, чудесное, и признанное таковым Детьми Илуватара, собравшимися на его берегах. Она — зеркало в чаше, показывающее… ...Она — Эльф у реки, и солнечный свет блестит в её волосах, отражаясь от воды: «Я не могу доверять тебе». Она — эльф на каменной террасе, чей отчаянный шепот прорывается сквозь шум течения: «Назови свое имя». Она — эльф на плоту, выброшенная в море и сражающаяся со штормом, волна сбивает ее с плота, а море увлекает ее вниз, вниз, вниз.... Она — эльф на плоту, и ее спутник, не человек, Майя, оборачивается и смотрит на нее. Его губы слегка приоткрываются. В его лице — что-то похожее на удивление. «Галадриэль?»— произносит он. Она просыпается.***
Халбранд едет рядом с ней, когда они отправляются в путь на следующее утро. В последние дни он делал это редко, держась ближе к солдатам солдат и улаживая их беспокойства, но сегодня он едет рядом, в передней части их отряда подальше от других, чтобы их не услышали. Он едет рядом и ждёт. Галадриэль сжимает зубы. Но он не раз показывал, что более терпелив, чем она. — Мне снятся странные сны, — говорит она. — С того момента, как я надела Кольцо. Он кивает. — Плот. — Более того. Мне снятся... мне снятся вещи, которые уже были, вещи, которые есть, и которые ещё не произошли. Я будто вижу их через воду. Хелькараксэ, Озеро Куивиэнен, Зеркальное озеро. Вижу воду, как она меняется и движется. Туман, скрывающий мир от моих глаз. Огромные резервуары под горами. Тихие озёра. Глубокие течения. «Замерзание, — не говорит она. — Таяние. Утопление». — У Колец Власти не было прецедента, — говорит он, помедлив. — Мы можем только догадываться, как они работают, и надеяться, что они сработают, как задумано. Всё, что у нас есть, это догадки и надежда. Я не ожидал, что твоё Кольцо будет работать так. — Я слышала, как шептали другие Кольца, прежде чем их забрали, — говорит она. Лучше не давать ему повода думать, что её Кольцо как-то отличается от Вильи или Нарьи, лучше оставить ту последнюю магию, ту подстраховку, при себе. — Это Кольцо тоже шептало мне. Неудивительно, что его сила больше, когда оно надето. — Нет, не думаю. — Он молчит несколько мгновений, его лицо — непробиваемая маска. Она не может угадать, что творится в его разуме. — Ты носишь Кольцо, — говорит он наконец. — Но мне кажется, ты не пользуешься им. Я ошибаюсь? Она смотрит на свою руку, где Ненья сверкает и искрится в свете солнца. — Оно должно было остановить угасание Эльфов, — говорит она с сомнением. С другой стороны, если это всё, что может делать Кольцо, тогда зачем было накладывать на него ее собственные чары? Нет, должно быть, в нём гораздо больше силы. Иначе Халбранд не представлял бы риска. — Твоё Кольцо — это проводник между Невидимым Миром и нашим, — говорит он тихо. — Думаю, его потенциал безграничен. Нет, он должен быть ограничен — наверняка Гиль-Галад и Келебримбор сделали что-то своими чарами. Её магия не может быть единственным ограничением для силы Неньи. — Ты предполагаешь, что Кольцо будет откликаться на мою волю? — спрашивает она. — Я думаю, да. — Я не стремлюсь навязывать свою волю другим. — Нет? — спрашивает он. Она ощущает его взгляд на себе. — А в качестве защиты для себя или других? Разве защита не является по сути навязыванием своей воли другим, во благо их самих? Опять эта «ложь ради великого блага». У нее нет простого ответа, как не было его и тогда. Ответа, который она могла дать его с непоколебимой уверенностью. — Защищать — значит охранять благополучие других, — говорит она. — Благополучие зависит от свободы. Никому не может быть хорошо, если он не свободен. — Удержание от вреда может потребовать ограничения некоторых свобод, — говорит он. — Мелиан защищала Дориат, пока никто не выходил за пределы её Пояса. — Защита Мелиан была даром, — резко отвечает Галадриэль. — А не тюрьмой. Он пожимает плечами, не потревоженный ее грубостью. — Тебе, конечно, лучше знать. Они погружаются в тишину, которую, как Галадриэль подозревает, она ощущает тяжелее, чем он. — Всё, что мы делаем, — начинает он снова, мягче, — это навязываем остальным свою волю. Так устроен мир. Но не у каждого есть для этого Кольцо Власти. Такая сила повышает ставки. Думаю, это и беспокоит тебя. — Я не могу позволить себе быть оскверненной тьмой, — шепчет она. Это то, чего она боится больше всего. Ведь если она падёт, то они оба погибнут. И она не может вынести мысль о том, что может подвести их обоих. Она не может вынести мысли о том, чтобы подвести его. Он пообещал ей помощь в борьбе с Сауроном; у нее нет пути без него. — Не думаю, что это возможно, — говорит он с тихим жаром. — Ты сияешь ярче, чем два Древа, Галадриэль. Тьма не может поглотить тебя. Как она отчаянно хочет ему поверить. Но столетия, прошедшие со дня смерти Финрода, провели её через тень и мрак. Конечно, она не осталась невредимой после всего, что совершила в поисках мести. Конечно, тьма уже наложила на нее отпечаток. — Но если осквернение – это то, чего ты боишься, — продолжает он, — мой тебе совет: овладей своим Кольцом, Галадриэль, или оно овладеет тобой.***
С того самого ужина между всеми было заключено негласное соглашение: когда все поедят, Халбранд отвечает ровно на один вопрос, и дальше они убирают посуду и расходятся. Верная своему обещанию, Галадриэль не задаёт ни одного вопроса. Но она всё равно слушает. И всё равно наблюдает.***
Ей снова снится вода. Путь, усеянный трупами на Хелькараксэ превращается в застывшие во льду утесы Фородвайта. Вода льется из ее фляги, наковальня дымится и шипит, карта Южных земель трескается инеем. Буря, через которую она и ее спутники пробирались в поисках крепости Саурона, становится все яростнее и свирепее, пока не превращается в стену белого света… … и она ныряет в Разделяющее Море, чтобы сбежать от этого света, и сжимает в руке кинжал Финрода, хоть и неудобно было плыть с ним. Соленая вода накрывает ее с головой, пузырится у ее ноздрей, а свет тускнеет и угасает, и даже Музыка исчезает, и остается только тишина, только тьма. Она всплывает на поверхность, жадно вдыхая воздух и качаясь на волнах, все еще не привыкшая к ледяной воде, и смотрит на Запад. Но света она не видит. Музыки не слышит. Валинор утерян для нее. Ее отец, ее мать, мастерские Тириона и чертоги Валимара, лебединые корабли Тэлери в Альквалондэ, могила ее деда, кузницы Аулэ, сады Яванны, леса Лориэна, Чертоги Мандоса, где пребывают ее супруг и все ее братья — все это теперь утеряно для нее. Но она не позволяет себе думать об этом. Не позволяет себе углубляться в эти мысли. Просто поворачивает на восток и различает призрак в тумане: тяжёлую булаву, шипованную корону, венчающую грозный шлем. Поворачивает и плывёт навстречу мести. Поворачивает и плывёт, и находит там и морское чудовище, и разбитый корабль, и несколько выживших. И находит его.***
— Какими были мастерские Аулэ? — спрашивает Садор однажды ночью. — Ты когда-нибудь гулял в садах Яванны? — спрашивает Маллор на следующий день. — Каково было петь Айнулиндалэ? — спрашивает Иорхаэль, затаив дыхание. Эледвен холодно интересуется, кого Халбранд убил в Дагор-нуин-Гилиате. «У меня там погибли родственники», — говорит она. — Как ты подвел Моргота? — спрашивает Вардильмэ. — Как он тебя наказал?— спрашивает Орнил. Окруженный Халбранд вспоминает о мастерских Аулэ. «Жарко. Волнующе. Тесно». «Да, — отвечает он, — я нередко бывал в садах Яванны». Об Айнулиндалэ он говорит лишь одно: «Я всё ещё иногда слышу её». Эледвен он отвечает: «Я навряд ли вспомню, кого убил там. А ты помнишь имя и род каждого орка, которого убила?» Вардильмэ он отвечает: «Так же, как и все, кто не оправдывает ожиданий своего господина» Орнилу отвечает: «Так же, как Мелькор наказывал всех, кто не подводил его».***
Они достигают Андуина к востоку от Белых гор, и поворачивают, чтобы пройти на юг вдоль реки. Пеларгир, согласно картам, которые Галадриэль, Халбранд и Орнил изучали, планируя маршрут, находится на западном берегу реки. Всё, что им нужно, — это следовать течению, и они найдут разрушенный город, а с ним и самих южан. Мысль о том, что беженцев и орков разделяет Андуин, приносит облегчение. Когда Галадриэль видела их в последний раз, южане были плохо подготовлены к защите, а река, особенно такая широкая и полноводная, как Андуин, является мощным естественным укреплением. Даже в темноте оркам было бы крайне трудно пересечь её незамеченными. По её оценкам, остается еще три дня пути. Три дня до Пеларгира и королевства, на которое может надеяться Халбранд.***
— Кольцо все еще управляет твоими сновидениями?» — спрашивает Халбранд. Они снова едут во главе отряда. Расстояние между ними достаточное, чтобы поговорить наедине. Галадриэль поджимает губы. «Управляет» — плохо подобранное слово, но она не знает, какое подошло бы лучше. Направляет, наверное. Влияет на них. — Я всё ещё вижу воду во сне, — говорит она. Он кивает. — Когда разобьём лагерь сегодня вечером, — говорит он, — пойдём со мной. Нужно поэкспериментировать с тем, на что способно это Кольцо. Когда лошадей почистили и отпустили пастись и другие эльфы начали приготовления к ужину и ночлегу, она идет за ним к берегу Эруи, малой реки, впадающей в Андуин; ее они пересекут завтра утром. Там он некоторое время ищет что-то на берегу, проводя руками по чистой воде, словно в поисках… камня? Он выпрямляется и бросает его ей в руки, прохладный, круглый и мокрый. — Зачем это? — спрашивает она подозрительно. — Камень не обладает разумом, — отвечает он. — Камень не живой. Не чувствует боли, не ведает страха. Никаких последствий от того, что ты навяжешь ему свою волю. Никакого вреда. Так что давай, сделай что-нибудь. Она опускает глаза на свои руки, отмечая тёмно-серую блестящую от воды поверхность камня, блеск Неньи на её пальце. Она понятия не имеет, что делать. Но можно попробовать… «Сломайся,— думает она, обращаясь к нему, и тянется к прохладной силе, что помнит из своих снов. — Сломайся» Ничего не происходит. — Используй Кольцо, — напоминает Халбранд. — Я пытаюсь! — огрызается она. «Сломайся,— думает она снова, фокусируясь и представляя свою волю зубилом, а Ненью — молотом. Сломайся» Снова ничего. — Попробуем другой подход? — предлагает он через две минуты ее безрезультатных попыток. — Ты же воин. Что бы ты сделала, если бы сейчас перед тобой появился враг? — Запустила бы в него этим камнем, — немедленно отвечает она. У неё меткий бросок. Враг пал бы замертво на месте, если бы его голова была незащищена, или был бы оглушен как минимум, если бы на нём был шлем. Он фыркает со смехом. — С Кольцом. Представь, что у тебя нет камня. Сможешь ли ты защитить себя с помощью Кольца? Она не знает. Но у неё нет времени подумать, потому что, еще не закончив говорить, он вдруг резко и с силой бросает в неё еще один камень, и она инстинктивно поднимает руку… Ненья вдруг пульсирует на её пальце, вспыхивает, как звезда, и создаёт стену из мерцающего пятнистого света. Камень отскакивает от неё и падает на траву. Свет исчезает, как только камень остается лежать на земле. Потрясённая Галадриэль опускает руку и смотрит на Кольцо. Халбранд тоже. — Вот и оно, — говорит он с глубоким удовлетворением. Она резко поворачивается к нему. — Ты знал? — Только то, что его функции не ограничиваются одним лишь сохранением эльфов. Твои сны стали достаточным тому доказательством. Я подозревал, что оно способно на большее. Галадриэль поднимает руку к лицу, внимательно рассматривая Ненью. Камень светится изнутри, словно капля звёздного огня в её ладони. Обруч из сплава митрила сияет так ярко, как солнечный свет. Она вспоминает щит из пятнистого света, вспышку сконцентрированной силы, и пытается вызвать его снова. Ненья мерцает и гаснет. Она хмурится и пробует ещё раз. Кольцо не брало силы от неё, по крайней мере, это не ощущалось; но оно откликнулось на инстинкт. Оно должно откликнуться и на осознанный приказ. Какой бы сильный заряд адреналина не заставил ее вскинуть вверх руку, в момент, когда Ненья запульсировала, Галадриэль не чувствовала страха. Она чувствовала уверенность, защиту, безопасность. Она снова поднимает руку и старается удержать это чувство в сердце, закрывает глаза, сосредотачиваясь на образе светового щита. Кольцо пульсирует. Халбранд резко выдыхает. Галадриэль открывает глаза, и щит появляется: сеть солнечного света, как будто преломлённая через мелкую воду, колеблется между ней и Халбрандом. Он осторожно подходит ближе и поднимает руку к щиту. — Он не горячий, — говорит он словно сам себе, касается его, но не может провести ладонь через него. — Прочный. Попробуй оттолкнуть меня с его помощью. С осторожностью, Галадриэль двигается вперёд, удерживая щит на месте. Халбранд очень высок и силён как кузнец и как воин, даже без учёта его природы Майя. Конечно же, двигаясь медленно и без достаточного давления, ей не под силу будет даже сдвинуть его. И действительно, он стоит, как скала. Он фыркает — раздражённо или с весельем? Его всегда трудно читать. — Давай серьезно, Галадриэль. Ты все равно меня не повредишь. Ну, или не сильно, во всяком случае. — Ты не неуязвим, — возражает она, вспоминая его разбитую губу в Нуменоре и гнойную рану в Тирхараде. Теперь это шрам, белый, словно след от огня, от груди до бедра. Она мельком увидела его на третий день пути, когда они остановились у ручья наполнить фляги водой и быстро ополоснуться в вечерней прохладе. — Ты не хочешь причинить мне боль. Это и мешает тебе, — говорит Халбранд. — Давай. Толкни меня. Галадриэль хмурится, но упирается ногами в траву и толкает его. Он слегка покачивается, но остаётся на месте. — Ладно, — говорит он и неожиданно достаёт кинжал. — Попробуй снова. Она настороженно смотрит на кинжал. — Что ты...? — Попробуй снова, Галадриэль. — И, не дожидаясь ответа, он резко бросается вперед, занеся кинжал, как будто всерьёз собирается… Ненья резко пульсирует, щит вспыхивает — и Халбранд кубарем приземляется в воду с громким всплеском. Галадриэль резко опускает руку, и щит гаснет. — Халбранд! Ещё один всплеск воды и он встаёт посреди Эруи, откидывая мокрые волосы с глаз. Уже слишком темно, и без яркого щита Неньи сложно рассмотреть его выражение лица, но белоснежная улыбка сверкнула в лунном свете. Он пробирается к берегу, подтягивается и садится. — Ты ранен? — спешит она к нему. Он качает головой, снимает сапоги, выливает из них воду, потом снимает тунику и выжимает её. Его шрам блестит в лунном свете, бледный и мокрый. Он смотрит на неё и улыбается. — Это было потрясающе. Галадриэль смотрит на Ненью и смеётся. — Я даже не заметила, как ты улетел: вот ты еще стоишь передо мной, а через мгновение уже слышу всплеск! — Видишь? Теперь можем добавить еще одну функцию твоего кольца. Сохранение эльфов и самооборона. — Защита, — соглашается она. Затем, поняв, что он ей не ответил, снова спрашивает, — Так ты уверен, что не ранен? — Мне понадобится только одно лекарство, и это сухие вещи, — улыбается он. — Тогда, пойдем. — Она подаёт ему руку. Он берёт её за предплечье и поднимается. Но вдруг она вспоминает, — А где твой кинжал? Ты потерял его? Халбранд смотрит на пустую руку и хмурится. — Кажется, да. Он ставит сапоги на берег, кладёт на них тунику и снова идет к реке. — Ты собираешься искать обнаженное лезвие на дне реки ночью босиком? — спрашивает она с недоверием, спешно следуя за ним. — Ты что, хочешь пораниться? — Я выковал его в Эрегионе, — отвечает он через плечо, —Я не собираюсь его здесь бросать. — Хоть сапоги надень! Он шикает на нее, но все же заходит в воду только по щиколотку, замирает на месте и начинает без слов напевать. Как и в тот раз, когда он резонировал с кинжалом Финрода на берегу Гландуина, вибрации его голоса обрушиваются на ее кожу: волосы встают дыбом, мурашки покрывают все тело под одеждой. Галадриэль вздрагивает и ждет. И тут она замечает тусклое свечение в воде, серебристый блеск, который она почти принимает за лунный, но нет — отражение луны на несколько футов дальше. Халбранд, все еще напевая, сразу направляется туда и безошибочно тянется в воду, поднимая кинжал. «А теперь, — говорит он, выходя из воды, — сухие вещи».***
Позже она спрашивает его: — Ты так можешь делать с чем угодно или только с тем, что сам создал? — Отследить его, имеешь в виду? — уточняет он. Она кивает. Он пожимает плечами. — Нет. Если бы оно было всего на несколько ярдов дальше, я, наверное, уже не смог бы найти его по резонансу. Мне нужно слышать, как он откликается. Но я примерно знал, где он лежит. Просто старался случайно не порезать об него ногу, как ты любезно напомнила. И я должен знать вещь так же хорошо, как если бы сам выковал. Иначе резонанс будет неверным. У каждой вещи своя особая мелодия. Но твоё Кольцо я бы не нашёл, по крайней мере без знания обо всех наложенных на него чарах. Так что... — он улыбается ей заговорщически, — не теряй его. Но это подкидывает ей ещё одну мысль, которую она озвучивает ему на следующую ночь. — Я хочу, чтобы ты попробовал пробить мой щит с помощью песни, — говорит она. Он смотрит на неё с любопытством. — Не думаю, что это так работает. — Мой брат сражался с Сауроном на песнях силы, — отвечает она. После возвращения Берена и Лютиэн из Ангбанда, в те короткие дни, когда они отдыхали в Менегроте перед тем, как клятва Берена вновь повела его в путь, она разыскала его. Она умоляла его рассказать о смерти Финрода, и Берен передал ей кинжал, поведав и об их маскировке, позволившей им пройти мимо Тол-ин-Гаурота, и о поединке на песнях силы между Сауроном и её братом. О клятве Финрода и о том, как он принёс себя в жертву ради Берена, и о том, как он убил волка, посланного за ним. Однако дольше всего Берен говорил о песне Финрода: «Он пел о вере, о доверии и сопротивлении. В его песне я слышал птиц Нарготронда и видел море». О песне Саурона Берен не говорил, сказав лишь: «Порой я слышу её до сих пор, в самые тёмные часы ночи». Так что она знает: песня может быть не только чудом и инструментом искусства, но и оружием. Халбранд долго молчит, наблюдая за ней. Она не может понять, о чём он думает. — У меня нет таланта моего брата в песенном искусстве, — говорит она, — но даже его талант не спас его от Саурона. Я должна знать, сможет ли Ненья защитить меня, раз мой голос не может. Ещё один долгий немигающий взгляд, и затем Халбранд медленно кивает. — Встань туда, — говорит он, показывая на место в нескольких ярдах от них, — вызови свой щит. Галадриэль подходит к указанному месту и вытягивает руку с Неньей вперед. «Защита, — повторяет она про себя, — безопасность». Из пульсирующего камня появляется солнечная сеть. Она кивает Халбранду, готовая настолько, насколько это возможно, хотя и не знает, чего ожидать. Он долго молчит, серьезный и сосредоточенный, смотрит на нее, но будто мимо. Затем он слегка меняет положение, сильнее вдавливая ступни в траву, и начинает петь. Его песня прекрасна. Чего она еще ожидала? У него богатый, чистый баритон; голос переливается, манящий, обольстительный. Хотя она не узнает ни единого слова в его песне — и вообще не уверена, есть ли они там или это чистая мелодия, — она инстинктивно понимает ее цель. Не сломить, не согнуть, а размыть, убедить Кольцо и его носителя сложить оружие. Её кожа покрывается мурашками беспокойства, но не от самой песни, а от требования, сокрытого в ней. Песня успокаивает, словно рука, ласково поглаживающая ее волосы, словно поцелуй в висок и объятие верного друга. «Расслабься, —поет он без слов, выразительно, убедительно, — ты в безопасности, нет нужды защищаться, ведь ты и так в безопасности, тебя надежно оберегает тот, кто поет тебе...» Держать щит Неньи не составляет труда. Но требуется колоссальное усилие, чтобы вырваться из музыкального плена и вернуть себе способность говорить. Но у нее получается. — Хватит, — говорит она. Он останавливается. Она продолжает держать щит. Он вопросительно смотрит на нее. — Полагаешь, Саурон действовал бы так... деликатно? — возмущенно спрашивает она, и гнев закипает у нее в груди, на щеках: она чувствует себя осмеянной, не воспринятой всерьез. Щит начинает угасать. — Ты думаешь, он не попытался бы сразу сокрушить меня своим голосом, особенно если бы у него не осталось другого оружия? Халбранд смотрит на нее пристально. — Я думаю, он начал бы тонко. И оставил бы себе пространство для маневра, для последующего более серьезного нападения, если бы счел это необходимым. Еще я думаю, что он не стремился бы к твоей смерти, разве что если бы не видел другого выхода. — Ты не можешь быть серьёзен! — возмущается она. — Саурон, который послал волков сожрать моего брата и его товарищей живьем, не знает, что такое милосердие! — Я сильно сомневаюсь, что здесь дело в милосердии, — тихо отвечает он, бросив многозначительный взгляд на её Кольцо. У неё перехватывает дыхание. — Ты думаешь, что он захочет Кольцо, — осознаёт она. — Но каким образом этого заставит его оставить меня в живых? Или хотя бы не убить сразу же? — Я думаю, он сначала захотел бы исследовать связь между Кольцом и его носителем, прежде чем забрать его. Галадриэль содрогается, прикрывая Ненью рукой, будто пытаясь спрятать от ока Саурона. — Я бы предпочла умереть от твоей руки, чем стать жертвой его злых экспериментов, — шепчет она. — Прошу… Пообещай мне… Но он яростно мотает головой, и его лицо неожиданно приобретает грозное выражение. — Никогда. Я никогда не дам такого обещания. Пока ты жива, всегда есть надежда, Галадриэль. Я не соглашусь лишить тебя этого. Нас обоих. Она открывает рот, чтобы возразить. — Нет, Галадриэль, — почти свирепо говорит он. — Даже не проси меня снова остаться с ним один на один. Я не буду тебя слушать. — Он причинил тебе сильную боль, — помолчав, говорит она. Это не вопрос - она не переходит черту, о которой они договорились. Но все равно ожидает ответа. Он издаёт безрадостный смешок. — Не больше, чем самому себе. — Ты испытываешь к нему большое сострадание, — шепчет она, двигаясь ближе. Он смотрит на нее; его глаза темные, наполненные звездным светом, а затем он отворачивается. — Сострадание, которое я испытываю к нему, — это то, что я бы хотел, чтобы проявили потом ко мне. Осторожно, она делает еще шаг вперед. В нем есть напряжение, которое ей не нравится, ощущение нестабильности, уязвимости. — Халбранд, — зовет она. Он вздрагивает, и она останавливается, настороженная. Он выдыхает рвано, через зубы. — Я не хочу, чтобы он существовал, даже больше, чем ты, — твердо добавляет он. — Тебе не стоит бояться за мою решимость в этом вопросе. — Я боюсь не этого, а того, что так сильно беспокоит тебя, — говорит Галадриэль. — О чем ты мне не говоришь? Он резко поворачивается к ней. — Тайна моего прошлого, Галадриэль. Ты дала мне слово. Я сам решу, когда раскрыть его тебе. Когда это не будет означать потерять тебя, — сказал он. Она судорожно глотает. Он уже поворачивается и направляется обратно в лагерь, когда она резко окликает его, прежде чем успевает обдумать свои слова. — Халбранд! Он останавливается. — Я не отвернусь от тебя. Только если ты не отвернёшься первым. — Лгунья, — бросает он и уходит.***
Она полночи размышляет над этим словом, над этим обвинением, вместо того, чтобы спать. Она не лгунья, каждое её слово было искренним. Её верность ему так же крепка, как его верность ей. Что в этом может быть двусмысленного? Что она не учитывает? Возможно, проблема не в ней. Возможно, дело в его неуверенности в себе, его страхах перед тем, какую реакцию вызовет в ней раскрытие правды о его прошлом. Эта мысль тоже не приносит утешения. Она снова задаётся вопросом: где он был? Какому злу он содействовал или совершал по приказу Моргота? Кого из её рода он убил? Кто из Людей, так горячо любимых её братом, погиб из-за его действий? Что он сделал такого, что, по его мнению, она не сможет простить? Её голова болит от этих мыслей. Высоко в небе звёзды горят серебром, и она смотрит на них, тоскуя по их недосягаемости, их ясности, по знанию всего, что они видели. Звёзды, сотворённые Вардой Элентари, приветствовали Эльфов, когда они пробудились у озера Куивиэнен, наблюдали за их путешествием по Средиземью, вели их через море в Валинор. Когда Светильники погасли, звёзды светили. Когда Древа погрузились во тьму, звёзды продолжали сиять. До того, как были созданы Солнце и Луна, звёзды освещали всю Арду, наблюдая за великими битвами, за строительством великих королевств, став безмолвными свидетелями каждой радости и печали Детей Илуватара той долгой и бесконечной ночью. Теперь их присутствие утешает её. Не только потому, что Моргот никогда не осквернял их; а потому что они пережили столько зла и страданий и всё равно светят, не потускнев. И пока это так... Она в любом случае не сдастся, но надежда кажется немного крепче, если её можно описать как звездный свет. Она закрывает глаза.***
Она слышит шум водопада еще до того, как его видит, вглядываясь в темноту ночи. Она стоит на берегу реки, а звезды ярко сияют неземным светом в небе, тысячи и тысячи их, разбросанных от одного горизонта к другому. «Эле!» — шепчет кто-то, и Галадриэль отрывает взгляд от неба и понимает, что она не одна — её окружают эльфы. Другие подхватывают этот шёпот и «Эле! Эле!» разливается по толпе. Каждый эльф зачарованно смотрит на звезды, которые освещают их лица и обнаженные тела — кожа их бледная или темная, глаза глубокие и полные восторга, волосы струятся, как водопады, или завиваются, как облака, в серебряном свете. Под звездами эльфы кажутся сияющими, полными благоговения и силы. Галадриэль знает эту историю: как Илуватар пробудил эльфов на утесе восточного берега Куивиэнена, у реки, что питала озеро и низвергала свои воды вниз; как их так очаровали звезды, что их восклицания восторга стали первым словом их языка: элен означает «звезда». Но сейчас в её душе нет слов, лишь чувства, переполняющие ее так, что невозможно обличить их в слова, ведь одно дело знать эту историю, а совсем другое — видеть. Она проходит сквозь собравшихся эльфов, словно тень, словно лёгкий туман, и оказывается на берегу Куивиэнена, где песок, усеянный камнями, мягок и гладок под её босыми ногами. Воды озера неподвижны, являя почти идеальное отражение звёзд над ними. Она осторожно опускает ногу в воду, и слабая рябь пробегает по поверхности. Вода приятно прохладная, очищающая, освежающая, но не леденящая. Она осторожно заходит глубже и глубже, пока вода не доходит до её талии, плеч, а затем ложится на спину, её волосы расходятся вокруг неё, а звезды сверкают над ней. Теперь есть только она, вода и звезды. Эле!— думает она. — Смотрите! Так проходит время: она парит под вселенной, невесомая под её взглядом. Отдаленно она понимает, что эльфы уже расходятся вдоль берегов, создают слова и песни и называют себя Квенди, «народ говорящий»; вот они уже начинают шить одежду и строить жилища, создавать орудия для охоты и труда. Время идёт и идёт дальше; и вдруг до неё доходит странная вибрация, пока её уши всё ещё под водой. Эта вибрация проходит через её кожу, словно мороз, а в желудке поднимается дурное предчувствие, подобное хищной птице. Она опускает тело глубже, поднимает голову и оглядывается. Вот эльфы, вот лес, вот водопад. Вот звезды Варды Элентари, наблюдающие за ними всеми. И вот на краю утеса, откуда низвергается водопад, стоит Всадник. Галадриэль знает эту часть истории тоже: злой дух был послан Морготом еще до того, как Феанор дал ему это имя, посеять недоверие к Валар среди эльфов; похитить их и, увести в Утумно, превратив там в орков. Она замирает, задержав дыхание, едва двигаясь - лишь для того, чтобы оставаться на поверхности воды. Ей нельзя выдать себя. Жизненно важно, чтобы Всадник её не заметил. Сидя на черном коне, он оглядывает берега озера: молодую общину эльфов, ночной лес. Но неизбежно его взгляд падает на само озеро. Не смотри на меня, — думает Галадриэль, хотя не может сама отвести взгляд, не может заставить себя скрыться. — Не смотри на меня! Но он смотрит. На этом расстоянии — он на утесе, она посреди озера — их взгляды встречаются, и Галадриэль задыхается. Его лицо в тени, но глаза пылают огнем. Они светятся, раскалённые как пламя, опаляют её кожу и приковывают к месту. Она хочет бежать, но не может. Она хочет спрятаться, но не может. Всё, что она может — это оставаться на месте, прикованная этим огненным взглядом. И она слышит его голос. Это прекрасный голос, тембр его богат и глубок, мелодичный, с выдержанным ритмом, с акцентом, знакомым ей с давно ушедших времен. Она никогда раньше его не слышала, но узнаёт мгновенно: животный инстинкт выжигает его имя кровью в её сердце. — Артанис из Нолдор, — говорит Саурон. — Это не для тебя.***
Она просыпается и резко вскидывается в своем спальном мешке, ее сердце бешено колотится об ребра. Эльфы и майя мирно спят рядом, за исключением Вардильмэ, дежурящей у давно погасшего костра. Вардильмэ поворачивается к ней, как только Галадриэль шевелится, и вопросительно поднимает бровь. Она что-то стругает, но Галадриэль не может рассмотреть что именно. Галадриэль качает головой, кладет лицо в ладони и пытается восстановить дыхание. Затем выпутывается из спального мешка и подходит к Вардильмэ, усаживаясь рядом с ней. Та вырезает по дереву фигуру пса, и его форма кажется знакомой. — Это Хуан? — шепчет Галадриэль. Вардильмэ кивает: — В последнее время часто думаю о Лютиэн, — тихо отвечает она. — О её битве с Сауроном. Но я не умею делать даже самые простые черты лиц, а уж её тем более. Поэтому я делаю Хуана для нашей компании, на удачу. Галадриэль кивает. Она собирается уже сказать «нам понадобится эта удача», но передумывает. Ей нельзя обнажать свои сомнения перед другими, когда речь идет о Халбранде и его искуплении. Вардильмэ снимает тонкую стружку. — Мне, конечно, не подобает спрашивать, но если вы хотите поделиться своими тревогами, командир, я сохраню вашу тайну. Галадриэль колеблется. Она мало знает Вардильмэ, но хорошо ее помнит: они вместе пересекли Хелькараксэ давным-давно, но пока Галадриэль пребывала на попечении Элу Тингола и Мелиан в Дориате, Варди́льмэ сражалась с другими нолдор в войнах Белерианда. Немногие из нолдор пережили Первую Эпоху, но они с ней выжили. И о Вардильмэ она никогда не слышала дурного. — Кольцо Власти, которое мне дал Верховный Король, влияет на мои сны, — наконец говорит Галадриэль. — Оно показывает мне разное. Сегодня ночью я видела Куивиэ́нен. И я увидела Всадника, который похищал наш народ. Движение руки Вардильмэ замедляется и останавливается. Она смотрит на Галадриэль, и выражение её лица трудно прочитать — Вардильмэ всегда скрывает свои чувства. Но глаза её выражают беспокойство. — Мне кажется, это был Саурон, — шепчет Галадриэль. — И мне кажется, что он тоже видел меня. Он говорил со мной. Он назвал меня по имени, данному мне отцом. Я думаю, это он прервал мой сон. Его лицо было последним, что я увидела, а его голос — последним, что услышала. Вардильмэ смотрит на неё, затем медленно кивает: — Вы не видели его раньше во снах? Галадриэль качает головой: — Я никогда не видела его даже наяву. Но я знаю, что это он. И он узнал меня. Это взаимное узнавание беспокоит её больше всего. Ей не кажется неудивительным, что Саурон знает имя той, кто преследует его веками по всему Средиземью, но ей не нравится то, что теперь он знает больше, а именно, другое ее имя, которым она не называлась вот уже много веков. Когда она убьёт его, она хочет, чтобы он понимал, что умирает за Финрода, но это должно было быть единственным, что ему нужно знать. Всё остальное — это потенциальная слабость, которую он может использовать против неё. Вардильмэ мычит в знак понимания. — Вы не можете снимать Кольцо перед сном? — Я… не знаю, — отвечает Галадриэль. Продолжит ли Ненья оберегать эльфов от увядания, если её не носить? Стоит ли рисковать, чтобы это выяснить? — Мы так мало знаем о Кольцах. Не могу рисковать нашим благополучием ради моего спокойствия. Вардильмэ разглаживает морду Хуана и снова начинает резать: — Тогда у вас два пути, командир. Или научитесь защищать свои сны, или выследите его в них. — Ты говоришь мудро, Вардильмэ. Спасибо тебе. Вардильмэ кивает, и они погружаются в молчание, нарушаемое лишь звуком её ножа по дереву. — Могу я спросить тебя кое о чём? — Конечно. Галадриэль смотрит на ряды спальных мешков, на спящих эльфов, и видит Халбранда на окраине лагеря, чуть в стороне от всех. Обычно он спит ближе к ней. Должно быть, он всё ещё зол. — Что ты думаешь о нём? И о нашей миссии? Вардильмэ снова замирает, затем смотрит на Халбранда внимательно и оценивающе: — Его сложно понять. Он многое скрывает. Даже когда он отвечает на вопросы, он позволяет нам узнать о нем лишь то, что сам считает нужным. Это затрудняет доверие. — Да, — мрачно соглашается Галадриэль. — Но я обещала ему не спрашивать о его прошлом, пока он сам не захочет мне его открыть. — Я заметила, что вы никогда не задаете вопросов, хотя и слушаете его ответы очень внимательно. Есть и другие способы выстроить доверие: через сотрудничество, общую цель, совместные испытания. На этом основано ваше? — Я не доверяю ему, — говорит Галадриэль, резче, чем она хотела, и виновато смотрит на спящих. Но никто не шевелится. — Простите меня, командир, — извиняется Вардильмэ, но лишь для вежливости, из чувства такта, — но вы ведете его к людям, находящимся в кризисе, в качестве их короля. Вы практикуете магию с ним. Обычно вы даже спите рядом с ним. Возможно, вы не доверяете ему полностью, но всё же доверяете. «Я твой союзник и друг», — сказала она ему тем утром в Ост-ин-Эдхиле. А дружбы не бывает без хотя бы толики доверия. — Я хочу доверять ему, — тихо произносит Галадриэль. — Я не доверяю тому, кем он был, но хочу верить тому, кем он пытается стать. Вардильмэ пожимает плечами: — Естественно пытаться забыть свое прошлое, стремясь стать кем-то новым. Но никто не может сбежать от него. Нужно научиться жить с ним. Думаю, он ещё не научился этому. Галадриэль хмурится, но не спорит. — Идите спать, командир. Завтра понадобятся все силы. Звезды и я пока побудем еще на страже. — Спасибо, Вардильмэ, — шепчет Галадриэль и возвращается в свой спальный мешок. Сон приходит не сразу, но когда она засыпает, снов больше не видит.***
Наутро, когда они свернули лагерь и снова отправились в путь к Пеларгиру — возможно, доберутся сегодня вечером, а может, и к утру — Халбранд едет рядом с ней. Его молчание — единственный признак былого гнева. Галадриэль и сейчас не понимает его причин и не видит, в чем, собственно, была её вина. И тем более не понимает, почему молчать и обижаться — хорошая стратегия. Так что… — Я не понимаю, почему то, что я сказала, огорчило тебя вчера, — прямо заявляет она. Он резко выдыхает через нос: — Галадриэль… — Мы должны разрешить наши проблемы до Пеларгира, — настаивает она. — Разногласия между нами не помогут южанам. А у нас будет мало времени наедине, когда мы прибудем. Им предстоит так много: пахать и засеивать землю, организовывать охоту, восстанавливать руины, вести переговоры о торговле, обучать солдат, строить королевство. Он молчит, но это больше задумчивое молчание, чем нежелание говорить: — Ты хотела как лучше, — наконец произносит он. — Я это знаю. Это похоже одновременно и на попытку успокоить ее, и на предупреждение, но она не перебивает его. — Но эти слова - не то, что ты можешь так просто мне говорить, пока я держу свое прошлое в секрете, — продолжает он. — Я не смогу принять таких обещаний, зная всю правду. Ей хочется, чтобы он уже просто рассказал ей всё, как есть и раскрыл своё ужасное прошлое, чтобы оставить все позади. Но её пугает его признание и его уверенность в том, что она не сможет остаться с ним после него. Что он мог совершить такого, что хуже её самых страшных предположений? — Тогда я больше не буду обещать подобного, — говорит Галадриэль и меняет тему. — Саурон знает обо мне. Он резко поворачивает к ней голову: — С чего ты взяла? — Вчера я видела сон о Куивиэ́нене. Он был там. Он говорил со мной. — Что он сказал? — его голос напряжён. — «Это не для тебя», — ответила она. — Думаю, он имел в виду сам сон, содержание. Я проснулась сразу после этого. Должно быть, у него есть своя магия сновидений. Как и у Халбранда. Возможно, это дар, присущий всем Майар. — Возможно, — мрачно соглашается Халбранд. — Он назвал меня именем, которое дал мне отец, — тихо добавляет Галадриэль. — Кроме Финрода никто так больше не называл меня. Халбранд молчит, но она чувствует его взгляд. — Как он мог узнать его? — размышляет она вслух. — Его предательство было раскрыто еще до того, как эльфы отправились в Валинор; его изгнали задолго до моего рождения. — Ты никогда не использовала это имя в Средиземье? — Никогда после того, как Тингол запретил квэнья, — задумчиво отвечает она. — Разве что наедине с моими братьями. Эгнор и Ангрод погибли с Финголфином на Дагор Браголлах, а Финрод — через десять лет в Тол-ин-Гаурхоте. Внезапно она чувствует себя очень старой. Младшая дочь Финaрфина теперь старшая и единственная, кто остался жив по эту сторону моря. Все её братья погибли, её муж погиб, в то время как она жила в безопасности то в Дориате, то в Нарготронде, а затем снова в Дориате. Вечно в безопасности, вечно под защитой, живая, пока все, кого она любила, умирали. Даже Лютиэн больше нет. И Мелиан не осталась по эту сторону моря. Старая, уставшая и одинокая. Даже до того, как её отряд восстал, а Элронд и Гиль-Галад изгнали её в Валинор, она была одинока. Она отвергла шанс увидеть вновь своих отца и мать, своих братьев и мужа возрожденными в Валиноре, потому что еще не завершила задачу Финрода, потому что Саурон всё ещё жив, а она не может встретиться со своим смелым, благородным, добрым братом как неудачница, хотя и знает, что он никогда так о ней не подумает. — Ты говорила, что твой брат сражался с Сауроном, — прерывает её мрачные мысли Халбранд. — Может быть, Саурон узнал это имя от него. Не было никакого смысла Финроду думать о ней в минуты сражения за свою жизнь и за жизнь Берена. Разве что если только он уже знал, что умрёт, и думал о ней, остающейся в одиночестве на берегах Средиземья, последней из Золотого Дома Финарфина по ту сторону моря. Она опускает подбородок на грудь и крепко зажмуривает глаза. Ритмичные шаги лошади успокаивают своим равномерным ритмом. Она не хочет думать обо всем этом. Не хочет представлять, как Финрод понял, что не в силах защитить её от Саурона в последние минуты своей жизни в замке, который когда-то сам построил. — Это причиняет тебе боль, — говорит Халбранд нерешительно. Галадриэль кивает, быстро и напряжённо. Она не знает, как выразить свои чувства так, чтобы он понял, и внезапно остро ощущает, что утрата, которую она пережила, чужда ему и что он никогда не сможет понять ее. Ему знакомо предательство, знакомы ярость и отчаяние, стремление выжить. Но он не знает утраты так, как знает её она. Интересно, сможет ли он когда-либо понять ее. — Мои братья всегда стремились защитить меня с тех пор, как мы прибыли в Средиземье, — говорит она, пытаясь подобрать слова так, чтобы он понял её страдание. — Я знаю, что Финрод превыше остального желал лишь моей безопасности. Если бы он понял, что Саурон мог узнать обо мне от него самого… он бы возненавидел себя. Он бы решил, что подвёл меня. Халбранд молчит, а затем: — А разве бы он ошибся? Ярость пронзает её, как удар молнии. Если бы они шли пешком, а не ехали верхом, она бы уже бросилась на него, повалила на землю и избила бы так, чтобы он больше не мог произнести ни слова, чтобы он навсегда пожалел о том, что посмел такое сказать. Были бы они в море, она бы сбросила его с плота и бросилась бы за ним следом в пучину и тянула бы его глубже и глубже, пока он не захлебнулся бы своими словами. Но они едут в самом начале длинной процессии впереди эльфов, которые при подобном раскладе не стали бы думать дважды, прежде чем попытаться помочь ей убить его. Однако они спешат к народу, который нуждается в нем как в короле. Она делает резкий вдох, стараясь ухватиться сознанием за эти причины, но все равно они не ослабляют её ярости. — Никто, — рычит она, — не мог бы подвести меня меньше, чем Финрод. Никто иной не заслуживает меньшей ненависти, чем он. Не смей даже думать иначе. — Галадриэль… — Не смей говорить со мной. Он молчит мгновение. — Прости меня, — говорит он. — Просто оставь меня, — она закрывает глаза. — Не говори со мной. Халбранд молчит. Они едут долго, погруженные в тишину.***
Орнил призывает остановиться незадолго до заката. «Мы уже не успеем в Пеларгир сегодня, — говорит он, — разве что если только не желаем приехать далеко за полночь. Ещё одна ночь в пути ничего не решит. Завтра к полудню, думаю, мы доберемся.» Галадриэль кивает, снимает с лошади седло, чистит её и отпускает на пастбище. Сама она слишком беспокойна, чтобы сидеть в лагере и ждать тарелку супа или ломтик лембаса, слишком раздражена, чтобы терпеть даже самые добросердечные вопросы. Поэтому она идет за лошадью к берегам Андуина, снимает сапоги, задирает штаны и заходит в воду по щиколотку. Камни скользят под ногами — здесь нет тонкого ила Гландуина, но они достаточно округлые, чтобы облегчить дискомфорт, а холод реки хоть и шокирует, но также и остужает ее злость. Она закрывает глаза и слушает звук течения, несущей воды к морю. Она бы хотела пройти к середине реки, поплавать там, как в своем сне о Куивиэнене, но это небезопасно. В столь непосредственной близости от того, что раньше звалось Южными землями, не стоит подходить так близко к единственной защите от сил зла, которое завладело этими землями. Здесь не стоит ослаблять бдительность ни на мгновение. Безопасность — это привилегия Запада, Эриадора, Линдона и земель за морем. Здесь ее не стоит принимать как должное. На берегу, всего в нескольких шагах от неё, выступает большая плоская скала, и Галадриэль, забрав свои сапоги и носки, направляется к ней, взбирается наверх и свешивает ноги в воду. Отсюда она видит своё отражение. Последние лучи солнца озаряют реку. Галадриэль выглядит усталой. Она чувствует себя усталой. Усталой и недосягаемо одинокой. Она опирается локтями на колени, а руки свободно лежат перед ней над водой. На её пальце Ненья сверкает, как лунная тропа ночью на поверхности реки, а в воде кажется самой звездой. Галадриэль нахмурилась. Нет, она похожа на... солнце? В реке между её лодыжками появляется странный свет, источник которого она не может определить. И вдруг ее отражение исчезло. Там, где оно было, теперь видны две фигуры, вырисовывающиеся на фоне этого необычного света, ребёнок и мужчина, и они приближаются к ней. Или она приближается к ним. Ребёнок ( ребёнок ли? Если не смотреть на рост, она кажется взрослой) с вьющимися каштановыми волосами, украшенными ромашками, и босыми, покрытыми волосами стопами; мужчина высокий, с серыми волосами и бородой, в серых одеждах. На их лицах можно прочесть нечто вроде жизнерадостной решимости, когда они идут вперед в месте, которое Галадриэль никогда не видела. Далёкий Восток, должно быть. Земля странная: песчаная, сухая, красная, как глина. Она наблюдает за ними не более полминуты, как вдруг мужчина останавливается, хмурится и оглядывается. Его глаза ловят её взгляд, и она с абсолютной уверена, что он тоже видит её. Он что-то говорит. Она не слышит. «Я не слышу», — шепчет она в воду, чувствуя себя немного глупо. Он говорит что-то ещё и тянется к ней, ей даже кажется, что вот-вот его рука выйдет из реки, а за ней и весь он сам, но вдруг изображение растворяется, и она снова остаётся наедине с собственным отражением, лишь немного потревоженным мелкой рябью. Галадриэль вздрагивает и быстро вытаскивает ноги из воды, начав вставать и собирать свои вещи. Что это было — очередная способность Кольца? Кто были эти путешественники, и зачем она их увидела? Интуиция подсказывает ей, что они важны, но как друзья или как враги? И как вообще работает эта сила Кольца? «Галадриэль», — звучит голос сзади. Она вздрагивает, разворачивается, на ходу бросив сапоги на камень и потянувшись рукой к кинжалу. Но она отпускает рукоять, когда понимает, что это Халбранд. Он держит в руке её флягу и две лепёшки лембаса, завернутые в листья Великого Древа Линдона. Поколебавшись мгновение, он протягивает их ей. Осторожно она берет у него одну из лепёшек и флягу. Она снова садится на камень, и он садится рядом, между ней и лагерем. Преграждает путь, думает она. Она могла бы прыгнуть в мелководье Андуина и попытаться обойти его, но у него есть преимущество: сухая, возвышенная земля, нет воды, мешающей движению, нет необходимости нести в руках тяжелые сапоги с носками внутри. Он ловко и хладнокровно загнал её в угол, но ловушка есть ловушка. — Что тебе нужно? — спрашивает она. Он изменяет позу. — Мне не нравится, что ты злишься на меня. — Забавно, — говорит она холодно, — это не похоже на извинения. — Я уже извинился, — отвечает он резко, и замолкает, его глаза сверкают зеленью в умирающем свете солнца. — Ты была права сегодня утром, мы не можем позволить себе разделиться, особенно в свете того, что нас ждет. Она знает это. Она сама сказала ему это утром. Но она не чувствует, что готова простить. И не то чтобы она все еще злилась, хоть может она и изначально вовсе не злилась на него. Но гнев помогал ей сокрыть эту сырую, кровоточащую печаль, такую же мучительную сегодня, как и в тот день, когда она узнала о смерти Финрода. — Всё, что делал Финрод, — говорит она, — он делал из любви. Он был самым добрым и щедрым человеком, которого я когда-либо знала. Он... он знал, что такое свет. Он знал, что такое доброта. Он гораздо охотнее согласился бы помочь тебе, если бы ты просил его. Если бы... Если бы я только могла вновь спросить его совета. Сказать ему ещё раз, как сильно я его люблю. Но я не могу, потому что еще не завершила его дело, и я не смогу успокоиться, пока не сделаю это. «И я совсем одна,— она не говорит этого, — наедине со своей местью, ненавистью... Возможно, моя самая большая боль от смерти Финрода в том, что я даже не знаю, узнал бы он меня теперь. Не слишком ли сильно уже очернило меня то, чего я ищу». — Все, что ты делаешь, ты делаешь из любви тоже, Галадриэль, — тихо говорит Халбранд. Не достаточно. — Я не хотел оскорбить твою печаль, — добавляет он, и замолкает, как будто пытаясь подобрать слова для чего-то, но не находя их. — Ты не познал потери так, как я, — говорит она. — Я понимаю. — Я познал потерю, — отвечает он раздраженно. — Но не так, как я. Тишина. — Нет, — отвечает он с недовольством. — Не так, как ты. — Я говорю это не за тем, чтобы умалить твою скорбь, — говорит она, — а чтобы напомнить, что моя отличается. Я знаю, что ты не понимаешь всего, что я чувствую. И ты тоже должен это знать. Раздражение вспыхивает на его лице, но быстро исчезает, словно вспышка молнии. Он отламывает кусочек лембаса и ест его; вспомнив о своем собственном, Галадриэль надкусывает его. Несколько минут они едят молча, и только глухой шум Андуина нарушает тишину. Внезапно он говорит: — Ты не одна, Галадриэль. Она резко смотрит на него. Его губы слегка изгибаются в полуулыбке, но глаза серьезны, как никогда. — Пока у тебя есть я, ты не одна. Больше нет. И никогда не будешь. Он встает и, направившись к воде, набирает немного в ладони и пьет. Прежде чем она успевает ответить — прежде чем она даже успевает подумать о том, что ему сказать! — он кивает и направляется в лагерь. «Но я же никогда не говорила ему, что одинока». Примечания: Вот так произошел знаменитый поединок Саурона и Фелагунда. Ибо Фелагунд сразился с Сауроном на песнях силы, и велико было могущество эльфийского короля, но Саурон одержал верх, как говорится в «Лэ о Лейтиан»: Он в песнь свою вплетал слова Прозрения и волшебства, Предательства, разоблаченья, Уничтоженья, принужденья, Являя скрытое – на свет. И дрогнул Фелагунд. В ответ Он пел о доблести, борьбе, О стойкой верности судьбе, О развенчаньи обольщений, О смене перевоплощений, О вызволеньи из силков, Об избавленьи от оков. Так песня с песней спор вели, И нарастал, и гас вдали Напев, тревожа эхо скал. И Фелагунд в мотив вплетал Узор видений: трели птиц Над Нарготрондом; свет зарниц, Вздох моря, тихий плеск волны О берег дальней стороны, Где тонет в блеске золотом Бессмертный край, эльфийский дом. Но мрак сгущался. Пала мгла На Валинор, и кровь текла, Пятная берег и пески. То нолдор, чести вопреки, На родичей войной пошли И захватили корабли. Донесся ропот черных крыл. Закаркал ворон. Волк завыл. В морях раздался скрежет льдов. Им вторил стон и звон оков В темницах Ангбанда. Вдали Взметнулось пламя. Потрясли Раскаты грома своды скал — И Финрод, побежденный, пал. Сильмариллион. Глава 19. О Берене и Лутиэн. Перевод: Лихачевой.
