No matter how many skies have fallen

Ей снится … Ей снится песня … Ей снится …

***

Она просыпается в госпитале Маллора и Бронвин в Пеларгире. Ставни на окнах закрыты не плотно, пропуская в комнату полоску слабого солнечного света. Вардильмэ сидит у её постели, размеренно вырезая ножом узор по дереву. Галадриэль прищуривается. Во рту все еще чувствуется отвратительный, кисловатый привкус — отголосок недавнего выплеска желчи. — Это Хуан? — голос её сухой, хриплый. — Да, — говорит Вардильмэ, взглянув на нее без особого удивления. — Этот для тебя. Подумала, тебе тоже может пригодиться талисман. Она кладёт на стол вырезанный кулон и ножик и наполняет чашу водой из кувшина. — Сможешь сесть? Галадриэль поднимается, берет из ее рук чашу и жадно пьёт. — Почему я здесь? Теперь Вардильмэ, кажется, удивлена. — А что ты помнишь? Галадриэль задумывается на минуту. — Я помню, как смотрела в зеркало, — медленно говорит она. — Мы тогда искали Халбранда с остальными. Он успел сообщить мне, что на них напали, и … что-то сделал. Каким-то образом показал мне, где их найти. — Что он сделал? – резко спрашивает Вардильмэ. — Я не уверена, – с нажимом отвечает Галадриэль, – но я совершенно точно не хотела бы, чтобы он сделал это снова. Я упала с лошади? — Да. — Как неловко. — Нам следовало лучше за тобой следить, – тихо говорит Вардильмэ. — Но когда мы увидели бой… — Всё нормально, – отмахивается Галадриэль. Она не хотела бы к себе особого внимания со стороны своих подчиненных. — Я хорошо чувствую себя. Она уже собирается встать, но Вардильмэ останавливает её лёгким прикосновением к плечу. — Не двигайся, пожалуйста. Я позову Маллора. — Не нужно… — Ты была без сознания три дня, командир. Позволь мне позвать Маллора, – твёрдо говорит Вардильмэ и исчезает за дверью прежде, чем Галадриэль успевает что-либо сказать. В этом нет нужды – она действительно чувствует себя совершенно нормально, не считая страшного голода, о котором громко напоминает ее пустой желудок. Она опустошает ещё одну чашу воды, тщательно ополаскивая рот, чтобы избавиться от привкуса желчи. И берет себе на заметку никогда больше не заболевать, раз это позволяет её подчинённым игнорировать её приказы. Галадриэль сбрасывает с себя одеяло и начинает искать в комнате свои сапоги и кинжал Финрода. Кинжал она находит в ножнах на тумбочке у кровати, а сапоги у двери. Она едва успевает начать зашнуровывать их, как в комнату заходит Маллор, оставив Вардильмэ за дверью. — Я чувствую себя прекрасно, — опережает его Галадриэль. — Уверена, у вас есть более срочные дела… — Позвольте мне самому судить об этом, спасибо, — раздражённо отвечает Маллор. — Садитесь и разрешите мне исследовать вашу фэа. Недовольная Галадриэль садится и дает ему возможность обследовать её. Он периодически издаёт какое-то недовольное кряхтение, но отказывается объяснять его, затыкая её всякий раз, когда она пытается задать вопрос. Галадриэль трудно представить, чтобы Гиль-Галад терпел подобное обращение к себе, но Маллор служит ему уже много лет, так что, возможно, она просто плохо знает Верховного Короля. Наконец, он отходит. — Вы живы и, по всей видимости, вполне в порядке, хоть я не понимаю, как, — сообщает он все еще раздраженным тоном. — Свет не беспокоит? Как себя чувствуете? — Голодной и грязной. — Её желудок, кажется, уже прилип к позвоночнику, а кожа зудит под одеждой — она все еще одета в то же самое, в чем была в Мордоре. Она не решается взглянуть на свои простыни: вероятно, они тоже грязные. — Встаньте и пройдитесь. Есть головокружение? Онемение? Не тошнит? Сколько пальцев я держу? — Нет, нет, нет, и три, — отвечает Галадриэль. — Можно мне уже идти? Я хочу помыться. — Будет можно, когда я закончу, — оборвал ее Маллор. — Точно не болит ничего? — Нет. — Но вы упали с лошади, — настаивает Маллор. — Неужели совсем ничего? — Маллор, я чувствую себя прекрасно. Ни головной боли, ни иной болезненности, ничего. Можно мне уйти, пожалуйста? Я чувствую себя отвратительной. Но пока она говорит, в главной комнате госпиталя раздаётся шум: знакомый голос ощутимо повышает тон, споря о чем-то с тихим, ровными голосом Вардильмэ. Она даже не удивляется, когда дверь с грохотом распахивается, и в дверной проём врывается Халбранд. Его глаза мгновенно находят её. — Вы не возражаете, вообще-то? — недовольно цокнул языком Маллор. — Выйди, пожалуйста, — говорит Халбранд бескомпромиссно, непреклонно. Это не просьба. Его глаза при этом ни на секунду не отрываются от неё. Маллор хмурится, фыркает и уходит. Халбранд делает шаг вперёд. Галадриэль поднимает руку, чтобы остановить его, и он замирает. — Никогда не делай так больше, — говорит она спокойно. — Не буду, — отвечает он, искренне, без раздумий. — Не буду. И тут же оказывается прямо перед ней быстрее, чем она успевает заметить его движение, и крепко обнимает её. Он такой тёплый. Всегда такой тёплый. Она наклоняет голову, упираясь лбом в его грудь, её руки невесомо ложатся на его предплечья. Они никогда не обнимались вот так раньше, и он прижимает ее еще сильнее, словно ощупывая границы дозволенного, а она не останавливает его. Не хочет останавливать. Ей так приятно, тепло и надёжно, и остатки напряжения таят, расслабляя её тело в его объятиях. — Даже не думай пытаться выкрасть у меня кинжал, — бормочет она, вспоминая, каким способом он забрал клинок у Элендиля в Арменелосе. Он смеётся, но смех его звучит каким-то жалким, захлебывающимся. — Пусть твоя рука никогда больше не окажется безоружной, — произносит он, и слова его имеют странную текстуру, ту же вызывающую во всем ее теле мурашки резонансность, что и во время его пения. — Ты… — она задумывается. — Ты сейчас благословляешь меня? — Пытаюсь. — Он отстраняется ненадолго, чтобы взглянуть на неё. Его пальцы нежно касаются её локтя, направляя её руку и Нэнью на ней между ними, словно связующее звено. — Хотя не то чтобы тебе это требовалось. Фрагменты тел орков раскидало вокруг тебя в радиусе десяти футов во всех направлениях. Думаю, Кольцо спасло тебя. Она вспоминает звездный свет, вспыхнувший в момент, когда она думала, что вот-вот умрёт, видимый даже с закрытыми глазами, и думает о своём чудесном выздоровлении. — Да, — говорит она отстранённо, — думаю, ты прав. Его пальцы касаются её подбородка, и она встречается с ним взглядом. В глазах его есть что-то, о чем она не хочет думать и от чего её сердце начинает биться быстрее, а во рту пересыхает. — Галадриэль, — тихо начинает он, но в этот момент в дверь стучат. Галадриэль спешно отстраняется из его объятий и видит вернувшуюся Вардильмэ с нарочито нейтральным выражением лица. — Что такое? — Маллор говорит, что тебе можно идти, если конечно не хочешь более детально обсудить своё восстановление. Еще он велел мне проследить за тем, чтобы ты не утонула в реке, когда будешь купаться. — Тогда пойдем, — говорит Галадриэль и уже торопится было выйти, но рука Халбранда нежно хватает её под локоть. — Можно мне зайти к тебе позже? — тихо спрашивает он. Она кивает и быстро уходит.

***

Они ненадолго останавливаются у покоев Галадриэль, чтобы взять сменную одежду, полотенце, мыло и мочалку. Затем Вардильмэ в задумчивом молчании сопровождает её к бухте Сирита — притока, текущего на юго-восток от Белых гор до Андуина за юго-западными стенами Пеларгира, — месту, отведенное под городские купальни. Оказавшись там, Галадриэль без промедления скидывает одежду и кожаную броню, насквозь испачканные пеплом, потом и кровью орков. Чистить их будет сущим адом для прачечной, и она надеется, что ей не выпадет заниматься этим на этой неделе. Она бросает взгляд через плечо туда, где Вардильмэ сидит на берегу реки, настороженная и бдительная. — Ты говоришь, я была без сознания три дня? — Да, — отвечает Вардильмэ. — Мы все видели вспышку света, но думаю, только лорд Халбранд понял, что она означает. Он пробил себе дорогу до тебя от одного конца поля битвы до другого, а потом не отходил от тебя, пока мы не разобрались со всеми орками. Он пытался тебя разбудить, но ты ни на что не реагировала. — А потом вы отнесли меня в Пеларгир. — Нет, — говорит Вардильмэ. — Перед этим нам всем пришлось помешать Халбранду убить Орнила. А потом мы отнесли тебя в Пеларгир. Галадриэль чуть не роняет мыло. — Он сделал что?! — Он попытался убить Орнила. — Глаза Вардильмэ встречаются с глазами Галадриэль, но в них нет осуждения или иных эмоций — с ее стороны это обычный отчёт, лишённый личной оценки. — Орнил, конечно, попытался убить его в ответ. У каждого из них были свои причины для этого. Но мы не могли позволить им убить друг друга. — Конечно, нет! Вардильмэ кивает и отводит взгляд. — Ты доехала обратно в город со мной и потом находилась под опекой Маллора. Но ничего из того, чем он пробовал лечить тебя, не помогало; однако твоё Кольцо ещё сияло, и мы продолжали надеяться. Халбранд следил за тобой ночью. Я сидела с тобой днём. — Спасибо, — говорит Галадриэль, странным образом тронутая этим. — Не стоит благодарности. — Стоит. Вардильмэ снова кивает. Галадриэль ныряет под воду, чтобы намочить волосы, и потом несколько минут прочёсывает их с мылом, пока не остается довольной их чистотой, и затем тянется за полотенцем. Только когда она уже переоделась в чистую одежду и надела ботинки, Вардильмэ снова говорит. — Ты помнишь наш предыдущий разговор, командир? По дороге в Пеларгир. Галадриэль резко смотрит на неё. Не нравится ей это. — Да. — Можно говорить откровенно? — Конечно, — говорит Галадриэль, хотя это нравится ей ещё меньше. — Ты уже тогда в чём-то ему доверяла, — говорит Вардильмэ. — Думаю, сейчас ты веришь ему еще больше. И это твоё право, доверяй, кому хочешь, я принимаю это. Он много работал все эти месяцы, чтобы заслужить твоё доверие. — Доверие всех нас, — поправляет Галадриэль. Вардильмэ смотрит на неё пристально. — Нет, командир. Твоё доверие, ну и еще, может, Бронвин и Арондира, но твоё прежде всего. Галадриэль не отвечает. — Твоё доверие — твоё право, — снова говорит она. — И я искренне надеюсь, что он честен в своих начинаниях. Но не забывай, кто он. Вот и всё. — Спасибо. Я помню, — Галадриэль, встаёт и ведёт их обратно в город. Никто из них больше не произносит ни слова.

***

Орнила она находит в сторожевой башне возле городских ворот, которую он объявил своим кабинетом вскоре после прибытия в Пеларгир. Он сразу встаёт, когда она входит. На его шее видны синяки в форме ладоней. — Рад снова видеть вас в добром здравии, командир, — говорит он серьёзно. В его голосе появилась натужная хрипотца. — Мы очень переживали. — Спасибо, капитан, — говорит Галадриэль и переключается на синдарин. Она не хочет, чтобы находящиеся рядом южане понимали этот разговор. — Как я понимаю, между вами и Халбрандом произошел конфликт, пока я была не в сознании. Орнил выпрямляется ещё больше и отвечает на том же языке. — Верно. — Мне бы хотелось услышать вашу версию. — Конечно. Мы как раз завершили битву — ни один орк не смог сбежать обратно в Мордор — когда я заметил, что ни вас, ни Халбранда среди нашей группы нет. Но мы нашли вас быстро — вы были примерно в пятидесяти футах от гущи событий, Халбранд стоял рядом с вами на коленях, пытаясь привести вас в чувство. Вы не реагировали. Я подошёл, чтобы выяснить ситуацию, он увидел меня и обвинил в том, что я вас предал. Признаю, я подвёл вас: когда мы узнали маршрут, мне следовало оставить вас позади с охраной, но вы хорошо держались в седле и показались мне бодрой. Я списал ваше недомогание на магию Кольца. Мне следовало быть более внимательным. Прошу прощения. — Спасибо, капитан, — говорит Галадриэль. — Что было дальше? Челюсть Орнила еле заметно подернулась. — Он обвинил меня в предательстве. Я ответил, что если кто и предал вас, то это он, потому что по его вине вы потеряли сознание. Ему это не понравилось, и он попытался задушить меня. Я хотел было ударить его кинжалом, но его рукоять резко раскалилась, и я его выронил. Остальным эльфам еле удалось разнять нас. Вардильмэ вмешалась и сказала, что будет лучшим поскорее доставить вас к лекарю, чем тратить время и обвинять друг друга. Халбранд согласился, и мы поспешили назад в Пеларгир вместе с беженцами; Вардильмэ и Халбранд ехали впереди с вами. Они доставили вас к Маллору, а мы остались ждать новостей. Видимо, Вардильмэ должна быть капитаном. Она, похоже, единственная, кто сохраняет здравый смысл в отношении Халбранда. — Ясно, — говорит Галадриэль. — Я поговорю с Халбрандом. Его поведение по отношению к вам было недопустимым. Но оно не оправдывает вашего собственного, Орнил. Я ожидаю от вас большего. — Да, командир, — холодно отвечает Орнил. — Вы посетили Маллора для лечения своей травмы? — Да, командир. Я следую его указаниям. — Хорошо. Был ли кто-то из наших ранен в битве? — Ничего серьёзного. Сломанный нос, растяжение колена. Все уже вылечены. — И что насчёт южан? Были потери? — Шестеро были убиты. Всего было ранено около дюжины человек, но мы смогли стабилизировать их состояние по пути в Пеларгир. Маллор и Бронвин занимаются ими. С момента возвращения похорон больше не было. — Хорошо, — с облегчением говорит Галадриэль. Орнил кивает, но не смотрит ей в глаза. — Вы хорошо справились, — говорит она. — Выжившие южане были в приоритете, и можно сказать, вам удалось доставить их сюда в целости и сохранности. Он резко вдыхает. — Я подвёл вас, командир. Халбранд тоже, но и я не безупречен. — Я не виню вас, — твёрдо говорит Галадриэль. — Миссия всегда важнее всего. Нельзя было ставить ее под угрозу ради кого-либо из нас. Даже ради меня. Он молчит так долго, что Галадриэль уже собирается уйти. Но затем произносит: — Могу ли я говорить откровенно, командир? Опять это. — Конечно. — Халбранд хорошо служил этим людям в последние месяцы, — говорит Орнил. — Он многое сделал, чтобы заслужить к себе доверие. Я признаю это, хоть и все равно считаю, что доверять ему не стоит. Но теперь я еще сильнее сомневаюсь, что его цели здесь совпадают с нашими. — На чём основываются твои сомнения? — резко спрашивает Галадриэль. — На его реакции на ваше состояние, командир, — отвечает Орнил. — Я не хотел бы высказываться против его отношения к вам, но в тот момент, когда, он решил, что потерял вас, на него больше нельзя было положиться ни как на короля своего народа, ни как на командира наших солдат. Все они перестали иметь для него значение, и были разве что только были помехой для его мести. — Его жестокость недопустима, я разберусь с этим, — говорит Галадриэль. Почему она должна повторять это снова? — Я говорю не о его жестокости, — говорит Орнил. — Я говорю о его интересе к вам. Если даже он и правда намеревается искупить то, что делал при Морготе, то только лишь из соображений оставаться рядом с вами. Я боюсь за все Средиземье, случись что-то с вами или с вашими с ним отношениями, но за вас я боюсь еще больше. Интерес, который он проявляет к вам, легко исказить в тёмных целях. И я не хотел бы я видеть вас потерянной для него, Командир. Галадриэль делает вдох и считает. Ей хочется сказать многое: и что Орнил всегда думает о Халбранде только худшее; и что её отношения с Халбрандом его вообще не касаются; и что всё это правда, но она этого не скажет. Сейчас перед ней капитан её отряда, и он поднимает этот вопрос, потому что беспокоится за неё. Он союзник, пытающийся ей помочь. Он её подчинённый, ожидающий, что она справедливо выслушает его тревоги, и она не подведет его. — Я услышала ваше предостережение, Орнил, — произносит она, с трудом собирая остатки терпения, чтобы подобрать правильные слова, — Спасибо, что поделились со мной своими опасениями. В ваших словах есть мудрость. Я подумаю над этим. — Спасибо, командир, — говорит Орнил. Но она не хочет думать об этом. Она хочет… чтобы Саурон был мёртв. Она хочет, чтобы Финрод был жив и был рядом с ней. Она хочет снова быть обнятой. Она хочет доверять Халбранду. Она хочет доверять себе. Она хочет держать свою судьбу в своих руках. Она хочет вспомнить, что ей снилось, кода она была потеряна для этого мира.

***

В её покоях стоит неглубокий таз. Она иногда пользуется им, чтобы помыться, когда слишком устала, чтобы дойти до реки, или чтобы постирать своё нижнее бельё, которое она не доверяет в общую прачечную. Галадриэль стоит над ним, погружённая в раздумья. Нэнья действует через воду и может показать ей то, что недоступно обычному взгляду, провести её в мир снов. Пусть она не может получить желаемое, по крайней мере, она может это. Она наливает в таз немного воды и склоняется над ним в ожидании. Сначала она видит только своё отражение — лицо, волосы, ещё влажные и тёмные, свободно лежащие на плечах, балки с голубями под крышей, которых она так и не прогнала. Затем вода начинает светиться, становясь яркой, как луна, и Галадриэль вспоминает. Вокруг царит темнота, ночь беззвёздна и безлунна, но вдали мерцает слабый свет. Галадриэль приближается и видит своё собственное тело, лежащее на спине на земле, излучающее бледное сияние, исходящее из ее руки — из Нэньи. Глаза её закрыты, распущенные волосы обрамляют лицо. На ней длинная белая рубашка, такая же, как та, в которой она плыла по Разделяющим морям. На ней нет ни следов пепла, ни крови. Она выглядит спокойной, чистой. Она словно спит. Кожа ее очень бледная. Галадриэль наблюдает за своим телом с тревогой, и с течением времени свет становится ярче, но не сильно. Её дыхание ровное. Она совершенно неподвижна. И вот появляется ещё кто-то. Конечно, это Халбранд. Он выходит из темноты и опускается перед ее телом на колени. – Галадриэль, – говорит он с тревогой. – Галадриэль, ты слышишь меня? Ответа, конечно, нет. Он берет её левую руку, ту, что без Кольца, в свои и осторожно держит, большим пальцем поглаживая кожу. – Галадриэль, – говорит он, – ты должна вернуться. Ты не можешь уйти. Я запрещаю. Галадриэль… Ничего не происходит. – Не оставляй меня, – шепчет он и касается губами тыльной стороны её руки. – Вернись. Вернись. Галадриэль, вернись… По-прежнему ничего. – Я дам тебе всё, что в моих силах, если вернёшься сейчас же, – говорит он. – Земли, города, королевства. Леса, горы, реки, озёра. Армии, библиотеки, кузницы, поля с твоей лембасной кукурузой – я завоюю их во имя тебя или построю сам и отдам тебе во владения. Но ты должна вернуться. Молчание. – Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать обо мне, – шепчет он, – всё, что угодно… Я клянусь, я расскажу тебе, если ты вернёшься сейчас. Она дышит, но больше ничего. Он склоняет голову над её рукой. Сияние, исходящее от её тела, освещает его лицо, озаряя звёздным светом его глаза. – Знаешь, что мне это напоминает? – шепчет он. – Первую Тишину, когда мы, Айнур, впервые открыли глаза. Момент, когда Илуватар стоял там, сияя во тьме, еще до Айнулиндалэ, до сотворения всего… до тебя. Я знаю, ты родилась гораздо позже, но даже в Айнулиндалэ звучала твоя песнь. Я узнал тебя, как только увидел, потому что узнал ее в тебе. Он продолжает говорить с ней часами, рассказывая о своих воспоминаниях, шепча то мольбы, то приказы, напевая вызывающую дрожь в ее теле музыку, но ничто из этого не вызывает реакции у лежащего перед ним тела. И затем он говорит: – Мне нужно идти, Галадриэль. Приближается рассвет. Ты бы не хотела, чтобы я пренебрёг своими обязанностями перед нашим народом. – Он смотрит на неё, будто ожидая согласия, но, конечно, не получает ответа. Он целует её лоб. – Я вернусь, как только смогу. Он исчезает, но окружающая ее темнота и свет Нэньи остаются. Проходят долгие, одинокие часы, прежде чем она вновь обрела компанию; но на этот раз Галадриэль приходится собрать в кулак всю свою силу воли, чтобы продолжать оставаться безучастным наблюдателей. Это просто воспоминание о ее сне. Она уже ничего не может изменить, как бы сильно ей ни хотелось броситься сквозь тьму и расстояние через собственное распростертое безжизненное тело и убить Саурона прямо на месте. В той же форме, что и в последний раз, когда она видела его, он долго стоит над ней в тишине, пристально вглядываясь в неё своими горящими глазами, полными огня. У Галадриэль по коже пробегают мурашки. Что он ищет, что он видит, что он планирует сделать с ней? Он присаживается на корточки рядом с ней. – Артанис из Нолдор, – мягко говорит он своим мелодичным, ядовитым голосом. – Во что ты вляпалась? Он осматривает её, безмолвную, склоняясь ближе, и обводит пальцами линии её черепа, спускаясь дальше вниз по руке, и замирает над Нэньей, которая светится рядом с ним чуть сильнее, чем когда рядом был Халбранд. Он не касается её, его пальцы скользят чуть выше предела сияния Кольца. – Артанис, – говорит он, уговаривая, – ты же не собираешься оставить мне всё Средиземье? Ты не сможешь помешать мне, если не проснёшься. Ты ведь не хочешь, чтобы наша история закончилась здесь? Галадриэль кипит от гнева, но бездвижное тело никак не реагирует, не замечая, кто вторгся в его сон. – Артанис, – снова говорит он. Кажется, у него есть та же привычка вечно повторять её имя, что и у Халбранда. – Нэрвен, Алатариэль, Галадриэль. Я называю тебя именем отца, именем матери, именем, данным тебе мужем, именем, которое ты выбрала сама. Вернись. Вернись. Ничего, хотя Нэнья, кажется, светится ещё ярче. Но Галадриэль содрогается от мысли, что он знает все её имена, как и она знает все его: Майрон, Гортаур, Ту, Саурон. Имя, данное ему Илуватаром, и те, что дали ему эльфийские враги. Она вдруг задается вопросом, каким именем он называет себя сам, когда остаётся один во тьме; каким именем его называют его последователи, когда говорят о нём между собой. – Артанис, – мягко говорит он. – Я здесь, в твоём сознании, пока ты спишь. Ты не желаешь моего присутствия. Ты не хочешь давать мне доступ к своему подсознанию. Проснись и изгони меня, как ты это сделала в прошлый раз. «Проснись, –злобно кричит Галадриэль своему бесчувственному телу. – Проснись и изгони его!» – Это единственная арена, на которой ты можешь победить меня, Артанис, – говорит он ещё мягче. – Я отдам тебе эту победу, если ты вернёшься. Если не возвращаешься из любви и верности, то вернись хотя бы ради мести. Вернись и используй своё магическое Кольцо, изгони меня из своего разума. Нэнья светится чуть ярче, и он замирает, а затем наклоняется ближе, изучая её. – Ты её лечишь, значит? – говорит он, как будто… нет, он определенно обращается к Кольцу. – Исправляешь ущерб, нанесённый небрежными руками? Галадриэль хочет возразить против этого обвинения, но не может: Халбранд действительно был рассеянным и в отчаянии, и это сделало его небрежным с ней. Она понимает его чувства, но это не отменяет того факта, что его небрежность почти убила её. Так что она не может опровергнуть это обвинение, и это ставит её в исключительно неудобное положение, когда приходится негласно соглашаться с Сауроном против Халбранда. Но Саурон говорит снова; и снова он обращается к Нэнье. – Она бы не приняла от меня помощи, – медленно говорит он. – Но, возможно, ты примешь. С этими зловещими словами он садится рядом с ней, и, выпрямив спину и расправив плечи, начинает петь. Его голос неоспоримо прекрасен – инопланетный, неземной; он поёт и мелодию, и гармонию, хотя аккорды построены странно, не так, как Галадриэль привыкла слышать в эльфийской музыке. Его голос взлетает высоко и низко падает, умело лавируя между нотами, и пока он поёт, Нэнья светит всё ярче и ярче. Обеспокоенная, Галадриэль смотрит на свою руку, где Кольцо с камнем из адаманта в обрамлении митрила сверкает, как звезда. Как оно усиливается от песни Саурона? Как это сочетается с его целями? Что он здесь делает? Он поёт и продолжает петь часами. Затем останавливается и снова смотрит на Кольцо. – Она не будет благодарна, – говорит он ему. – И я не знаю, может ли такая вещь, как ты, чувствовать благодарность. Но передай ей сообщение, ладно? Скажи Артанис, что я хочу поговорить: она теперь мне должна. – Он плавно отстраняется, чтобы встать, и отходит. Но прежде чем полностью исчезнуть, он бросает через плечо: – Она знает, где меня найти. И он растворяется. Вторая ночь заканчивается. Она проводит пустые часы между второй и третьей ночью в раздумьях. Почему он пришёл? Что он надеялся получить? Можно ли доверять его помощи? Что, если он околдовал её, вмешался в её разум и волю, а она не может это обнаружить и противодействовать? Если это так, что ей теперь с этим делать? Маллор ничего не сказал о каких-либо аномалиях в её фэа. Конечно, он бы заметил, конечно, он бы сказал хоть что-то, если бы было о чём говорить. Колдовство Саурона не может быть настолько изящным, чтобы остаться невидимым острым глазам эльфийского целителя, которому доверяли здоровье Верховного Короля Нолдор на протяжении веков. Конечно, конечно… Но всё же она сомневается. Она подумывает снова проконсультироваться с Маллором. Она поддастся самому тщательному обследованию, которое он может провести. А пока… пока она спросит у Халбранда, когда он придёт к ней этим вечером, чувствует ли он в ней что-то неладное. И еще она спросит его, где он был и почему не уберёг её от вторжения Саурона на вторую ночь. Наступает третья ночь, по крайней мере, исходя из того, что Халбранд возвращается. Он снова быстро приближается, снова опускается на колени рядом с её телом и берет её левую руку в свою. – Твой цвет лучше, – говорит он, словно сам себе, и это правда: в её щеках появился лёгкий румянец, которого не было, когда он уходил в первую ночь. Когда он появился? Во время песни Саурона или после нее? Свободной рукой он отводит волосы от ее виска, заправляя их в серебристо-золотой каскад, обрамляющий её лицо. Его пальцы слегка задерживаются на её коже, нежно касаясь её прикосновением, которое Галадриэль помнит слишком хорошо, которое она не может забыть. Она знает, что пальцы его будут горячими на её коже; даже от лёгкого прикосновения она ярко ощущает, как её тело становится настолько чувствительным, что может почувствовать под его пальцем каждую линию его отпечатков. Что-то внутри неё замирает, когда он касается ее, и она становится предельно осознанной как по отношению к своему телу, так и к его, в то время как её мысли замедляются, словно мёд, медленно стекающий с сот, и приятное тепло собирается между её ног. – Ты стала теплее, – говорит он, прерывая этот опасный ход мыслей, но он не убирает руку, его пальцы пробегают по её волосам, а большой палец так же поглаживает кожу её виска. – Твоё Кольцо светится ярче. Он склоняется ближе, притягивая её руку к своей груди. – Я не сдамся, Галадриэль, – говорит он. – Ты всё ещё дышишь в нашем мире; твоё сердце всё ещё бьётся, твоё Кольцо всё ещё светится. Я не откажусь от надежды на то, что ты оправишься от моей неосторожности. Тише он добавляет: – Ты должна поправиться. Я не приму другого. Ты не уйдешь. По какой-то причине, возможно, потому что прошло совсем мало времени вскоре после её разговора с Орнилом и его предупреждений, его слова вызывают у неё беспокойство, которое резко проникает под её рёбра. Она вспоминает его яростный отказ убить её, если Саурон пленит её. «Пока ты жива, всегда есть надежда, Галадриэль. Я не соглашусь лишить тебя ее. Нас обоих». И вспоминает его слова, сказанные на берегу Гландуина: «Неужели ты отвергнешь меня и обречешь всех нас?» Последний вопрос она тогда сразу же распознала как угрозу. Почему тогда её не обеспокоил этот намек на то, что она словно принадлежит ему, и что ради своей прихоти он не пожертвует ей, даже если это будет означать спасти её? Её так отвлекла заманчивая возможность вникнуть в его отношения с Сауроном, что она забыла подумать о себе — а она и не привыкла думать о себе, всегда ставя задание на первое место, всегда бросаясь в пламя опасности, и плевать ей на последствия, если это позволит ей приблизиться к Саурону хотя бы на полшага. Она отвлеклась, и в тот момент не подвергла сомнению его искренность и не увидела в этом уловку. Но была ли это уловка? И поддалась ли она ей, став уязвимой перед другой угрозой? Она снова и снова чувствовала, что он загоняет её в ловушку, что всё, что она знает и делает, — это то, что он ей позволяет, и что в их взаимоотношениях он контролирует гораздо больше, чем она, и что ей не следовало ему доверять… И всё же она доверяла ему. Не полностью, как уверяла она Вардильмэ, но все же она пошла с ним в Мордор одна, позволила ему присматривать за ней, пока она спала; она доверила ему жизни южан; она тренировалась с ним, познавая вместе с ним возможности своего Кольца. Она доверяла ему больше, чем кому-либо другому, она искала его темной ночью, когда сомневалась в себе и нуждалась в совете… Мысль проскальзывает на горизонте её сознания, ужасная, как Солнце: он использует её стремление убить Саурона и её потребность в союзнике, чтобы привязать её к себе. Он подманивает её к себе обещаниями честности и помощи, но не дает ни того, ни другого. Обман – это не только ложь, и её охватывает внезапный яростный страх, что он снова обманывает её. «Мне кажется, в такие моменты важно понимать, чего твой противник боится больше всего; помоги ему совладать с этим страхом — и тогда ты совладаешь с ним». Она рассказала ему о своем страхе тем самым утром у Гландуина: «Я знаю, что ты меня обманываешь... Тебя интересует митрил, но наши интересы в нем не совпадают. Я не могу тебе доверять». И как он помог ей справиться с этим страхом? Предложил ей сделку, сказав, что не будет больше ей лгать, если она позволит ему сохранить тайну его прошлого. Пойманный на обмане, он дал ей слово, что больше не солжет. Но обман — это больше, чем ложь, больше, чем просто секрет. И чье-то слово, не закрепленное честью, не освященное самими Валар, легко нарушить. «Я не принадлежу тебе»,— сказала она ему в Эрегионе, но не возражала против его «Я хочу всего». Она не отводила взгляд, когда он гладил её волосы и когда его пальцы нежно касались её виска, как и сейчас, в этом воспоминании о теле, окутанном целительным светом Нэньи. Галадриэль закрывает глаза. Это больно — думать об этом, думать о своей непоследовательности, о своей ответственности, о своих словах «Пока ты хранишь свои тайны, это всё, чем мы можем быть», об отчаянном желании поцеловать его, о тревогах и страхе за него, которые испытала, когда вела эльфов к нему на помощь. Но эта боль —оружие, извлекаемое из раны, чтобы рана могла зажить. Она должна впредь быть умнее. Она не должна раскрыть ему ещё один страх, через который он мог бы овладеть ей; она не может больше быть такой доверчивой, как раньше. Она должна быть настороже. Можно даже не надеяться обмануть его. Она никогда не умела скрывать свои истинные чувства; единственное, что она когда-либо сумела скрыть, это Первое братоубийство от Мелиан в Дориате много веков назад, но в конечном итоге все равно потерпела неудачу в сохранении этой тайны, и её братья были изгнаны, а родной язык её был запрещён. Нет, она не может полагаться на обман. Но она могла бы притвориться, могла бы отвлечь его. Он чуть не убил её — если бы у неё не было Нэньи, она почти наверняка была бы мертва — так что она имеет право теперь держать дистанцию и соблюдать осторожность рядом с ним. И конечно, он примет это. Остаётся всего два вопроса, на которые нужно ответить, прежде чем она покинет эти воспоминания: расскажет ли она ему о визите Саурона? И расскажет ли она ему о Гэндальфе? На второй вопрос определенно «нет»: раз она не может рассчитывать на помощь Халбранда в охоте на Саурона, то ей нужно планировать соответственно и заводить других союзников. Если она не может рассчитывать даже на одобрение Халбранда в преследовании Саурона, то ей придется и свои мысли об этом держать подальше от него. Пусть думает, что ее пребывание в Мордоре между жизнью и смертью утолили её жажду действий на время. Что касается первого…Она могла бы держать это в секрете, но тогда она не сможет попросить его проверить её на наличие темной магии — а в этом он помог бы ей намного больше, чем Маллор, как один майа против другого. Она могла бы держать это в секрете, но тогда она не сможет спросить его, почему он оставил её в ту ночь незащищённой и уязвимой. Она могла бы держать это в секрете, но тогда она не сможет посоветоваться с ним о просьбе Саурона встретиться с ним. Халбранд не хочет, чтобы Саурон существовал, и, хоть он и не высказывает активного желания лично охотиться на него, по крайней мере можно рассчитывать, что он не хотел бы потерять её в процессе. Халбранд мог бы помочь ей подготовиться, составить план и продумать шаги до прибытия Гэндальфа. Он всё ещё здесь, в этом воспоминании, всё ещё стоит на коленях рядом с ней, держит её за руку и нежно поглаживает её висок. Он поёт мягко, и это одновременно и очень похоже на песню Саурона, и совершенно не похоже на неё. Нэнья светится всё ярче с течением его песни. Его песня прекрасна, как и он сам, точнее, его фана; черты его лица стали ей привычны, стала ей дороги, она приучила себя доверять им, но больше уже не может. Какая же она была глупая. Пренебрегла своей безопасностью ради Средиземья. Конечно, есть недостатки и похуже глупости, а есть и куда более пагубные варианты проявить ее, но все же она оказалась глупа, и это, вероятно, обернётся для неё большой бедой. Песня останавливается. Она снова смотрит на него, а он неотрывно глядит на её неотзывчивое тело. — Ты должна вернуться, Галадриэль, — шепчет он. — Ты должна. А затем, как и раньше, наклоняется и мягко целует её в лоб. — Я вернусь, как только смогу, — добавляет он и исчезает из её разума, и Галадриэль открывает глаза в своих покоях, уставившись на таз с водой перед собой. Нэнья мягко мерцает звездным светом на её руке. Солнце было ещё было высоко, когда она наполнила таз водой, но теперь небо над ней окрашено в цвета заката, а Эарендиль мерцает среди остальных рассыпанных по небосводу звёзд. Улицы тихие; южане уже, должно быть, за ужином. Её желудок урчит, но Галадриэль не хочет встречаться с толпой, пусть даже и доброжелательной. Она не хочет внимания. Она устала, возможно, Кольцо требует слишком много сил, либо её выздоровление еще не совсем завершилось. Возможно, у неё ещё остался кусочек лембаса среди её вещей. Пока она ищет, кто-то стучит в дверь. Не так много людей, кто это мог бы быть, и если бы Галадриэль была оптимистичней, она бы понадеялась, что это Бронвин или Вардильмэ, но в действительности это мог быть только один человек. — Да? — зовёт она, как можно старательнее подавляя беспокойство в голосе. Дверь приоткрывается, и Халбранд заглядывает внутрь. В его руках две миски. — Ты не была на ужине, — объясняет он, — поэтому я принёс тебе немного. — Спасибо, — говорит она и принимает из его рук миску: сегодняшнее обеденное рагу и большой кусок хлеба, наполовину погружённый в бульон. — Прогуляемся на причалы? — спрашивает он. — Или предпочитаешь поесть здесь? Я не хочу тебя утомить. Она хочет иметь возможность отступить. — На причалы. Он идёт рядом с ней, подстраиваясь под её неспешный шаг, по их привычному маршруту; он рассказывает ей по дороге о событиях последних дней, о том, как обустраиваются новые жители, о планах на скорый сбор урожая и о том, как он был занят тем, что ковал серпы для срезания пшеницы. Это разговор, требующий от неё лишь тихого своевременного поддакивания, но он, кажется, наблюдает за ней внимательнее, чем обычно, по мере их приближения к месту назначения. Когда они доходят до своего привычного причала, она садится и съедает кусочек теперь уже прохладного рагу. Оно всё ещё вкусное, ароматное и сытное, и с одной стороны, Халбранд поступил добросердечно, принеся его ей. Но она больше не верит, что он делает что-то лишь из доброты к ней. Он смотрит на неё, его собственное рагу стоит нетронутым на камне рядом с его коленом. — Как ты? — мягко спрашивает он, тревога лишь слегка проявляется в изломе его бровей. — Устала, — признаётся она, создавая себе причину для отступления, если она потребуется. — Ты всё ещё плохо себя чувствуешь? Галадриэль качает головой. — Ни головной боли, ни какой-либо иной боли, никакой тошноты, ничего из этого. Но, Халбранд, думаю, что Кольцо — единственная причина, по которой я вообще жива. Ты не должен делать этого снова. — Я знаю, — говорит он тихо. — Я... я пожелал обернуть все вспять в тот момент, как понял, что тебя это ранило. Я не видел тогда другого способа показать тебе, где мы, но это не имеет значения. Я не должен был рисковать твоей жизнью. Я больше этого не сделаю. Даю слово. Он кажется таким искренним. Он не хочет причинить ей боль, и она в это верит. Но это не значит, что не причинит, если не будет другого выхода. — Спасибо, — говорит она, а затем, после ещё одной ложки рагу, добавляет, — Я говорила с Орнилом сегодня днём. Халбранд ставит свою миску с рагу обратно на камень и смотрит на неё. Его челюсть напряжена. — Он подвёл тебя. — Это не значит, что у тебя было право убить его. Или что ты можешь вымещать на нём свою вину. — Он оставил тебя. Очередной спор, значит. — Это не значит, что я хотела бы его смерти. — Ты была без сознания. Ты могла умереть. — И значит, мои желания не имели бы значения? Он отводит взгляд. — Я этого не говорил. Но это не «нет». Она переходит к чистому, холодному прагматизму. — Орнил — капитан отряда. Остальные бы не последовали за тобой, если бы ты его убил. Они бы ушли и вернулись в Линдон, доложив Верховному королю, что ты убил его капитана, хотя тот ничего тебе не сделал и у тебя было множество других вариантов, не связанных с его убийством. И тогда Гиль-Галад признал бы в тебе врага, и любой союз, на который ты надеешься с эльфами, был бы разрушен. Этой причины достаточно? Он мрачно смотрит на Андуин, и она продолжает. — А что насчёт южан, которых вёл Исильдур, которые тебя вообще не знали? Такое поведение не поспособствовало бы их доверию, которое тебе тоже нужно, если ты собираешься быть их королём. — Это было необдуманно, — неохотно признаёт он. — Но Галадриэль, я... я никак не мог разбудить тебя, ты едва не умерла. — Он замолкает, делает вдох и говорит так, будто каждое слово высекает из горла, как руду из камня. — Я никогда не знал раньше такого страха, как тот, который почувствовал, когда ты не проснулась. Я уже решил, что потерял тебя, я не мог думать, я был так напуган и так зол. — Я знаю, — тихо говорит она и не отпускает его взгляд. — Я знаю и этот страх, и гнев. Страх, когда она узнала, что Финрод покинул Нарготронд лишь с десятью последователями. Гнев, когда узнала, что он умер и как он умер. — Но ты не можешь применять насилие против своих союзников, чтобы утолить свой гнев и усмирить страх. Его взгляд становится острее, будто оценивая ее. — А ты, выходит, можешь применить насилие против своих врагов ради этого? — Саурон выступил против меня прежде, чем я против него, — резко говорит она. — И мы говорим не о Сауроне, а о тебе. Орнил не провоцировал тебя, его действия не заслужили той реакции, что ты показал. — Да что он сделал, чтобы заслужить твою преданность? — требует Халбранд. — Почему ты принимаешь его сторону? Галадриэль с грохотом ставит свою миску на камень и поднимается, забыв в порыве ярости о страхе. — Я его командир. Это делает меня ответственной за его жизнь. И именно благодаря данному мной слову тебе предоставили возможности и ресурсы, которые поставили тебя в положение, в котором ты посмел ранить его, злоупотребив своей властью. Я понимаю, что ты был напуган, понимаю, что ты был зол — и ты имел полное право чувствовать то, что ты чувствовал. Но у тебя не было права, прикрываясь этими чувствами, пытаться убить своего союзника. Это неприемлемо, и я настаиваю, чтобы ты пообещал мне больше никогда так не поступать. Он смотрит на неё, сжав челюсти так, что желваки на его лице подёргиваются, затем тоже поднимается, глядя на неё с бурей в своих зелёных глазах. Но если он думает, что может использовать свой рост, чтобы запугать её, то он сильно ошибается: почти каждый противник, с которым она когда-либо сталкивалась, был выше её, и это никогда не останавливало её раньше. Сжав зубы, она упрямо держит его взгляд, отказываясь уступать. Это спор, который она должна выиграть, ради Орнила, ради себя и ради Халбранда — она не сможет ему доверять, если он не поймет, что сделал не так, и не согласится поступать иначе. Это микрокосм его искупления: если он потерпит неудачу здесь и сейчас, то почти наверняка потерпит полную неудачу позже. И тогда буря в его глазах утихает и исчезает; и тот знакомый горячий взгляд из-под полуприкрытых век пригвождает её на месте. — Ты так прекрасна, когда злишься, — бормочет он. — Ты прекрасна всегда, но особенно, когда злишься. Это не имеет отношения к делу, и Галадриэль почти поддаётся импульсу столкнуть его с пристани в Андуин. Может быть, это заставит его прийти в себя. У неё ниже центр тяжести, она вполне могла бы это сделать. Но это не было бы продуктивным шагом в их разговоре. Его рука поднимается между ними и, поколебавшись, опускается на её плечо. Прежде чем она успевает с гневом стряхнуть ее, он говорит: — Я принимаю твое осуждение, Галадриэль. В этом и во всём остальном. Его рука такая тёплая, и она замирает под ней. — Ты извинишься перед Орнилом. Его губы поджимаются, но затем он говорит: — Я извинюсь перед Орнилом. Она выдыхает: — Спасибо. Его рука задерживается ещё на мгновение, а затем он убирает её. — Ты сядешь и закончишь свой ужин? Пока ты спала, мы могли давать тебе только немного бульона. Тебе нужно восстановить свои силы. Убедительный довод. Галадриэль садится и продолжает есть своё уже остывшее рагу, подбирая остатки бульона хлебом. Он тоже ест и почти незаметно наблюдает за ней. Она несколько раз ловит на себе его оценивающий, совершенно не виноватый взгляд. — Что такое? — спрашивает она. Он пожимает плечами: — Хорошо снова видеть тебя живой. Вот и всё. — Я и не умирала. — Ты почти умерла. Она не может с этим поспорить. Поэтому вместо этого говорит: — Ты был в моих снах, пока я спала. Его вгляд снова заостряется: — Не думал, что ты осознавала происходящее, да еще так, чтобы это запомнить. — Я и не осознавала. Я использовала Нэнью, чтобы восстановить воспоминания об этом. — Это Кольцо действительно удивительное, — бормочет он. — Был ли я нежеланным гостем? — Нет, — медленно говорит она. — Но ты был не единственным гостем. Его внимание и раньше не было рассеяно, теперь же она полностью ощущает на себе его пронизывающий взгляд. — Саурон был там, — тихо говорит она. — На вторую ночь. Он пытался вернуть меня обратно сначала словами, потом песней. Кажется, он пел исцеляющую песню. Нэнья сияла всё ярче, пока он пел. И прежде чем уйти, он сказал, что хочет поговорить со мной. Халбранд медленно кивает. — Я не понимаю его, — шепчет Галадриэль. — Я не понимаю, почему он пытался исцелить меня. Я не понимаю, почему он хочет поговорить со мной. Я не понимаю, как он вообще вошёл в мой разум. — Он был в твоём разуме и раньше, — говорит Халбранд. — Конечно, он смог найти дорогу обратно, он знал путь. Она ненавидит эту мысль. Неужели теперь она должна постоянно охранять себя от его вторжения, даже если его здесь нет? Возможно, получится воспользоваться защитными свойствами Нэньи, чтобы оградить себя, пока она спит. Нужно будет подумать об этом. — В последний раз, когда вы говорили, — продолжает Халбранд задумчиво, — он сказал, что ему не нравится видеть твои страдания. Возможно, он был искренен. — И ты считаешь это возможным, да? — саркастически спрашивает она. Он смотрит на неё пристально. — Я не думаю, что это невозможно. — Нельзя доверять ни одному его слову или поступку, — настаивает Галадриэль. Да на чьей вообще стороне Халбранд? — Он чего-то хочет от меня и пытается купить это, дав мне то, что я не в состоянии отвергнуть. — Допускаешь ли ты мысль, что я знаю его лучше тебя? — спрашивает Халбранд. — Я охотилась за ним веками... — И встретила его лишь однажды. Я пел Айнулиндалэ с ним. Я знал его еще до пробуждения Эльфов. Я провел большую часть Первой Эпохи в его компании. Она снова задумывается о том, кем же он был, когда Моргот правил из Утумно, а затем из Ангбанда? Что он делал по приказу Моргота? Кого из её рода он убил? Насколько близок был к Саурону? Она мучается под тяжестью всех этих вопросов, которые не может задать, на которые он не ответит. Но она дала ему слово, а её слово что-то значит. — Я допускаю эту мысль, — неохотно соглашается она. — И допускаешь, что моя лучшая осведомленность о нём даёт мне такое понимание его характера и действий, которого у тебя может не быть? Она сверкает взглядом, но кивает. — Его трудно понять, — мягче говорит Халбранд. — Я не хочу умалять твои суждения. — Говори, что хочешь. Я не обижена. — Очень хорошо. За века охоты на него, что ты узнала о нём? Его жестокость. Его хитрость. Его жажду власти. — Власть — это средство для достижения цели, — говорит он, когда она ответила ему это. — Какова его цель? Она вспоминает о том, что Адар утверждал, что Саурон искал власти, чтобы исцелить Средиземье. Она думает о том, как Саурон умолял Эонвэ о прощении, но отказался возвращаться в Валинор просить его. Она думает о Майроне Прекрасном и его желании порядка. — Он хочет навязать своё видение Средиземью, — говорит она. — Он и видит в этом способ избежать покаяния, которое могут потребовать от него Валар, и это само по себе является целью. Но я не имею ничего общего с Валар... — Но он знает о тебе, — говорит Халбранд. — Он узнал о тебе, как и ты о нём. Он знает, что ты представляешь препятствие: он не может исцелить Средиземье, если будет постоянно бегать от тебя. — Он желает перемирия, — делает вывод Галадриэль. Она смотрит на него с сомнением. — Ты так думаешь? — Это бы меня не удивило, — говорит он, — учитывая ваше последнее взаимодействие. Возможно, он исцелил тебя в качестве предложения мира. Галадриэль в этом сильно сомневается. Но мысль снова мелькает у неё в голове: она не может доверять Халбранду в этом вопросе. Она не уверена, что его цели совпадают с её собственными. Она не уверена, что он на её стороне. Она держит свои сомнения при себе. — Где ты был во вторую ночь? — вместо этого спрашивает она. — Вардильмэ сказала, что ты сидел со мной каждую ночь. — Так и было, — тихо отвечает он. — Но во вторую ночь я был не в состоянии находиться в твоём разуме. Я был слишком зол. Он не смог справиться со своим гневом. Она не может не учитывать и это тоже. — И что, по-твоему, мне делать с Сауроном? Он смотрит на неё прямо. — Я думаю, ты должна выслушать его, прежде чем решать свой следующий шаг. Однако, будь я на твоём месте, я бы избегал показывать ему способности твоего Кольца. Естественно. Она смотрит за конец причала, через Андуин в далёкий лес. Ей все это не нравится. Ей не нравится, как разумно в его словах звучит идея о переговорах с её заклятым врагом, который убил её брата. Она не более склонна к прощению, чем тогда, когда Элронд задал ей этот вопрос, или когда она впервые узнала, что Финрод погиб от руки Саурона. Особенно она ненавидит тот факт, что всё это лишь подтверждает то, что ей не стоит доверять Халбранду в этом вопросе. И ещё больше она ненавидит себя за то, что её всё ещё тянет к нему. Уголками глаз она замечает движение. Халбранд подходит к ней ближе и останавливается на расстоянии не больше ширины руки – достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло, достаточно близко, чтобы начать бороться с желанием прижаться к нему, как этим утром, когда он держал её после пробуждения, и как той ночью перед Мордором этом самом причале. — Ты сказала той ночью, когда мы прибыли сюда, помнишь? — шёпотом говорит он. — Ты сказала, что мы можем сердиться друг на друга и всё равно оставаться друзьями. Ты сказала, что, даже если злишься на меня, это не значит, что ты не хочешь этого. Его рука поднимается и убирает с ее шеи её волосы, теперь уже сухие и всё ещё распущенные. Она закрывает глаза. Она не должна хотеть этого. Но она хочет. Что с ней не так, если она всё ещё этого хочет? — Халбранд, — говорит она, поворачиваясь к его руке, и не зная, что ещё сказать. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, здорова и счастлива, Галадриэль, — шепчет он. — Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, помогла мне исцелить эту землю от всего, что ей было причинено. — В твоих словах это звучит так просто, — выдыхает она. — Но это не так. То, о чем он просит ее, не просто. То, чего он особенно хочет от неё, не просто. На чьей он стороне? Она жаждет задать ему этот вопрос и боится: боится вызвать его подозрения, боится услышать ответ, с которым потом не сможет жить. Интересно, был ли он когда-нибудь вообще на чьей-то стороне, кроме своей собственной. — Это могло бы быть просто, — говорит он, приближаясь еще, нависая над ней настолько близко, что, если она хоть немного двинется, то окажется прижата к нему. Но она не останавливает его. — Мы могли бы сделать это простым. — Ты хочешь от меня большего, чем говорил. — Нет, я же говорил. Я хочу всего. Она дрожит, и это не из-за осенней прохлады. Она едва чувствует холод, настолько он близко. Его голос, низкий и тихий, почти шепчет прямо в её ухо. — А ты хочешь меня, Галадриэль? Она крепко зажмуривает глаза. Это… совершенно за пределами её опыта. Это совсем не похоже на ее брак и ухаживания Келеборна, которому она доверяла безоговорочно, который заставлял её чувствовать себя в безопасности в Дориате, который пел ей музыку, под которую она могла танцевать в серебристых рощах, который держал её в объятиях, когда её братьев изгнали, и делил с ней её горе. Это другое. Это опасно. Это то, чего она не должна хотеть. — Посмотри на меня, — приказывает он, и его рука касается её подбородка, поворачивая её лицо к нему. Неохотно она открывает глаза. — Ответь мне, Галадриэль, — шепчет он, прожигая ее своими зелеными глазами. — Ты хочешь меня? — Да, — выдыхает она и не может отвести взгляд, не может взять слова назад, несмотря на то, как опасно это признание, несмотря на то, как близко это приближает их к той черте, которую она просила не пересекать. Это правда, но в этой правде нет той свободы, какая была у нее, когда она и Келеборн признавались друг другу в своих чувствах. Наоборот, это очередное звено в цепи, сковывающей её и Халбранда вместе — цепи, из которой она не знает, как выбраться. Триумф вспыхивает в его глазах на мгновение, и исчезает так быстро, что она могла бы подумать, что ей это показалось. Галадриэль делает глубокий вдох. — Но мы не можем, — говорит она. — Не тогда, когда твое прошлое для меня тайна. — Что мы не можем? — спрашивает он. Она краснеет. Абсурд. Абсурдно, что он вынуждает её произнести это, абсурдно, что она так реагирует. — Ты знаешь, что. — У меня есть кое-какие идеи, — говорит он с легким намёком в голосе. — Мы не можем, — повторяет она. — Я не могу. Он вдруг становится серьёзным. — Я знаю, — говорит он. — И я хотел бы, чтобы ты приняла меня полностью, без недоразумений и обмана. «Тогда мог бы уже просто все рассказать мне, — думает Галадриэль, — сказать и покончить со всем этим, и позволить мне принять решение. Позволить мне узнать, могу ли я доверять тебе в чём-то или во всём». — Я не хочу потерять тебя, — говорит он тихо и серьёзно. — Особенно сейчас, когда ты только что оправилась. Не проси меня об этом. Она дрожит и кивает, прижимаясь лицом к его плечу. Он пахнет приятно: свежим воздухом, и сосновыми иголками, и древесным дымом. Она закрывает глаза и дышит им. Спустя некоторое время он шевелится рядом с ней, и она просыпается, осознав, что заснула, прислонившись к нему. — Тебе нужен отдых, — говорит он мягко. — Позволь мне проводить тебя до твоих покоев, а потом я верну миски. Они идут в туманной тишине обратно к центру города; он наклоняется и целует её в лоб перед тем, как она закрывает дверь, и она не думает остановить его. Она должна была остановить его. Она не знает, почему не сделала этого. И, возможно, это хуже всего: он заставляет её сомневаться в себе. Он делает её незнакомой для самой себя. Он уменьшает её понимание себя. И он делает это способами, которых она не может понять и которым не может противостоять. Возможно, уже слишком поздно остановиться и свернуть с пути, по которому они идут вместе. Но она бы хотела иметь возможность повернуть назад. Она бы хотела продолжать идти вперед, не теряя себя, не подводя Финрода, не подвергая опасности Средиземье, но всё больше она сомневается, что это возможно. А тем временем… она задолжала один разговор.

***

Засыпает она очень быстро, а вот найти Саурона занимает больше времени. Она находит его в Фородвайте — той ледяной крепости, к которой она и её отряд когда-то шли на пределе сил. Она ощущает его присутствие сквозь пустошь и метель, и находит его внутри замка у наковальни — он всё еще с тёмными волосами и бледным лицом, всё так же хорошо сложен, с теми же горящими огнем глазами. Он поднимает на нее взгляд, когда она входит, улыбается и открывает рот, чтобы что-то сказать. Нет. Пусть это будет на её условиях. — Это твоя память или моя? — требовательно спрашивает она. Он наклоняет голову, глядя на неё с той самой зловеще загадочной улыбкой. — Это нейтральная территория. — Я тебе не верю. — Это пространство принадлежит нам обоим и никому из нас, — уточняет он. — Оно существует благодаря тому, что мы оба были здесь. Если присмотреться, можно увидеть, где детали становятся расплывчатыми; это компромисс, примирение в местах где наши воспоминания расходятся. Она настороженно осматривает комнату, но её взгляд останавливается на наковальне и символе Мордора, выгравированном там: теперь он не в инее, вместо него только серая пленка, лишённая прозрачности льда. Она настороженно смотрит на Саурона: он стал ближе, чем был несколькими секундами ранее, но она не слышала, чтобы он двигался. — Наковальня была намного горячее, когда ты её покинул, — догадывается она. Он кивает, его глаза пристально следят за её собственными. — Что ты пытался здесь сделать? — Новую силу, с помощью которой я мог бы исцелить Средиземье от искажений. Она быстро отступает назад. — Валар не могли исцелить Средиземье от влияния Моргота. — Валар, — говорит он, — никогда не пытались. Их мало заботит то, что лежит за пределами Амана. Они заточили Мелькора, чтобы позволить эльфам безопасно пересечь континент и море, и затем забыли о Средиземье до тех самых пор, пока Эарендил не отправился просить их о помощи. Они больше не вернутся в эту землю. Так что пришло время для новой силы. Дрожь страха сжимает её сердце острыми когтями. — Ты хочешь свергнуть Валар? — Ну... — Он снова улыбается этой тревожной улыбкой. — Мне бы пригодился партнёр. — Ты сошёл с ума, — шипит Галадриэль, — если думаешь, что я когда-либо соглашусь помогать тебе. — Ты страдаешь от недостатка воображения, — сообщает он ей. — У меня этой проблемы нет. Нет, безусловно, у него её нет. — Ты ведь не для этого просил встречи со мной. — Это не было первым в моём списке. Но раз ты спросила… — Что ещё было в твоём списке? Он складывает руки за спиной. — Поздравить тебя с выздоровлением, предложить тебе возможность поблагодарить меня за мою помощь и великодушно проигнорировать то, что ты этого не сделаешь, ответить на твои вопросы о том, зачем я решил помочь тебе, объяснить, что этим я надеялся на перемирие, и, если бы ты была расположена к этому, объяснить, чего я пытаюсь добиться этим перемирием, ну и пригласить тебя присоединиться ко мне в этом начинании. Так что мы, похоже, начали с конца, но я и не предполагал, что какой-либо план пойдёт по ожидаемому пути, если ты в нём участвуешь. Он преподнес это так, будто это комплимент. Ей почти хочется принять это как комплимент, но мысль о принятии комплимента от Саурона — ровно как мысль о согласии с ним в чём-либо — вызывает у неё глубочайшее беспокойство. — Не заморачивайся, Артанис, — говорит он, улыбаясь ей. — Ничего из того, что происходит здесь, не выйдет за пределы нашей памяти. Ты можешь принять эту небольшую любезность, никто другой никогда не узнает. — Я узнаю, — бормочет она. И он бы знал об этом тоже. Принять даже такую малость от него — это создать опасный прецедент, размыть границы её сопротивления всему, что он может попытаться навязать ей или попросить у неё. Он пожимает плечами. — Как пожелаешь. Начнём заново? — Нет, — говорит она твёрдо. — Меня не интересует ни перемирие, ни твоя ересь, ни твои планы на Средиземье. Если тебе нечего мне больше сказать... — Мне есть ещё многое, что сказать тебе. — ...не входи в мой разум снова. — Не уходи! — приказывает он резко и властно, и она замирает в дверях. Она не может объяснить, почему, но... в его голосе появилось что-то почти знакомое, ритм, напоминающий ей … «ты должна вернуться, ты не можешь уйти, я запрещаю это». Она медленно поворачивается. — Как давно ты знаешь? Он приподнимает бровь. — Знаю что? Я знаю много вещей. Тебе нужно быть более конкретной. Она не хочет говорить. Что если она ошиблась? Она не может позволить себе рассказать о нем. Если он еще не знает, она не должна выдать его Саурону. Какую реакцию вызовет знание о нем у их врага? Она не может предположить, но от этого точно не будет ничего хорошего. — Теперь ты разожгла мой интерес, — уговаривает он. — Что именно я знаю? Ты можешь довериться мне. Она смеряет его недоуменным взглядом. Абсолютно точно не может. — Артанис, — говорит он. — Ты наверняка уже знаешь, что я не желаю тебе зла. Она качает головой. Она не будет доверять ему. Она не будет верить ни одному его слову, не будет доверять языку, который так убедительно и умело обманывал всех на протяжении Первой Эпохи, и в годы до неё, и в годы после. Она спрашивает, кивая на его облик: — Так ты выглядишь в реальном мире? Он внимательно смотрит на неё, а затем отвечает: — Нет. — Тогда почему... — Ты увидела меня в этом облике в самом первом сне, — говорит Саурон. — Я решил, что ты оценишь постоянство. И мне сказали, что такой я менее устрашающий. — Кто вообще мог тебе такое сказать? Его выражение холодеет. — Один союзник, который стал предателем. Я скоро найду его. А что? Он ошибался? Ничего в его лице с пылающими жутким огнем глазами нельзя назвать не устрашающим.. — Как ты выглядишь сейчас на самом деле? Он смеётся. — Артанис! Так я и рассказал тебе. Нет, любой обмен откровениями между нами придётся отложить, пока я не стану немного больше тебе доверять. — Между нами не будет никакого обмена, — презрительно говорит она. — Где ты находишься? — Ты не можешь всерьёз представлять, что я скажу тебе это. — Я скорее представлю, что ты мне всё это расскажешь, чем то, что я соглашусь помочь тебе в чем-либо. Он ухмыляется. — Может быть, твоё воображение не такое узкое, как я думал. Снова этот почти комплимент выбивает её из колеи, озадачивает её. Она не готова к такому отсутствию враждебности с его стороны. Она не понимает это. Она не знает, что с этим делать. — Видишь ли, — говорит он, когда она молчит, — я не так уж плох, если узнать меня поближе. Думаю, я бы тебе понравился. Мы могли бы быть друзьями. — Ты думаешь, что мы могли бы быть... ты убил моего брата! — Да, — говорит он серьёзно. — Это правда. И мне жаль. — Неужели? — шипит Галадриэль. — И почему же? — По многим причинам. — Назови их. — Это была ошибка в расчётах, — говорит он. — Я не предвидел последствий его смерти. И я сожалею, что по моей вине ты страдаешь, и что его смерть вызвала такую вражду между нами, хотя мы могли бы быть такими сильными союзниками. Её трясет от ярости с каждым его словом. Ошибка в расчётах. Даже не ошибка — ошибка в расчётах. Он сожалеет о её боли не ради неё, а ради себя — что убийство Финрода сделало её его врагом, хотя он предпочёл бы командовать ею, владеть ею? Она ни на секунду не верит, что его предложение партнёрства — это не больше, чем изящный эвфемизм для рабства. — Тебе могут не нравиться мои причины, — говорит он, — но они истинны. Я не знал Финрода Фелагунда иначе как противника, и он мало меня волновал, разве что в той мере, в какой его действия мешали моим планам. Это была война, и он был моим врагом, которого я убил, и я сожалею о его смерти лишь потому, что она так сильно ранила тебя. Это правда. Я не стану лгать тебе, Артанис. Я никогда не буду лгать тебе. Она ему не верит. — "Это была война", говоришь ты. Но ты не убил его на поле боя или в дуэли. Он не умер с мечом в руке... — Ему не нужен был меч, — раздражённо говорит Саурон. — Он убил одного из моих оборотней голыми руками. — Он был твоим пленником, — говорит Галадриэль, дрожащим от ярости голосом. — Он был в твоей милости, но у тебя её не оказалось. Он не должен был умереть — но умер только лишь из-за того, кто ты есть. Ты не сможешь это изменить. Ни одно твое действие не способно изменить этого. — Ты в это не веришь, — говорит он. — Артанис... — Ты автор самых жестоких и отвратительных деяний в Средиземье, — говорит она, твёрдая и острая, как наточенная сталь, его глаза горят в его лице. — Ты убил бесчисленное количество людей и эльфов, и за каждым, кого ты пленил, замучил и убил, есть кто-то вроде меня, кого ты ранил, сделал вдовой или сиротой, или оставил одиноким на этих берегах. — Тебя не заботит их судьба, — парирует он. — Не по-настоящему... — Нет, — говорит она. — Нет. Боль, оставленная мне тобой, и так слишком велика для меня. Я не могу нести всё одна. Все, что имеет значение для меня — и это единственное, что всегда будет иметь значение, когда дело касается тебя, — это то, что ты убил Финрода. Ты отнял его жизнь без нужды и пощады. Почему то, чего ты лишил его, должно быть предоставлено тебе? Почему ты достоин жизни? — Потому что я пытаюсь делать добро, — резко отвечает он, — я пытаюсь загладить вину. Почему тебе так отвратительна эта цель? Мне что, навсегда быть прикованным к своему прошлому? — Никто не может оставить своё прошлое позади. Ты не исключение. — Ты в это не веришь, — снова говорит он. — Не говори мне, во что я верю! — кричит Галадриэль. Он смотрит на неё своими горящими глазами. — Ты меня разочаровываешь, Артанис. — Как же я буду жить с этим позором. Он резко смеётся, похоже, сам удивившись изданному звуку не меньше, чем она. — О, — говорит он, — ты мне нравишься. Ты не передумаешь, Артанис? Мы могли бы столько всего достичь вместе, если бы наша воля совпала. — Никогда, — плюёт она. — Но ты всё ещё здесь, — говорит он. — Если бы ты действительно решила отказать мне, ты бы ушла после первого отказа. Говорить было бы не о чем. Но ты всё ещё здесь. — Хорошая мысль, — говорит Галадриэль и уходит. Она слышит, как он кричит ей вслед её имя, пока она проходит из их общего сна в свой собственный, но не останавливается, и он не следует за ней. Она видит во сне лёд и полосы ослепительного снега, далёкие вспышки молний. Это может быть Фородвайт, а может быть и Хелькараксэ; её зрение слишком ограничено, чтобы точно определить, где она. Она не карабкается по скале. Это может быть ледник или вершина горы. Она поднимает руку, чтобы защитить лицо от вопящего ветра, и идёт вперёд, мрачная, решительная. Она уже пережила такую стужу, пережила такие бури. Это всего лишь сон. Она переживёт и это.

***

Время вновь все также течет в Пеларгире. По просьбе Галадриэль Маллор тщательно изучает её фэа, но не находит ничего странного. Бронвин возвращает Галадриэль к рабочему расписанию: она заботится о лошадях, ремонтирует конюшни, помогает строить сараи для скота. Исильдур решает остаться с ними до тех пор, пока не удастся организовать поездку обратно в Нуменор весной: Галадриэль обменивается письмами с лордом и леди Эделлонда, чтобы договориться о его путешествии на одном из их кораблей. В это время он посвящает себя помощи беженцам из Южных земель и работает вместе со всеми, чтобы поддерживать жизнь в Пеларгире. Урожай собирают как раз вовремя, а затем неделю проводят за перемолкой пшеницы в муку на восстановленной мельнице на берегах Сирита и засевом полей озимыми культурами — ячменем, овсом и клевером. У них всегда есть еда, одежда и постельное бельё для стирки и починки, сады и животные, за которыми нужно ухаживать. Галадриэль иногда проводит обед на пастбищах, тайком угощая верную Луинэ морковью или яблоком из сада, который они нашли. Недели превращаются в месяцы, и зима накрывает их лёгким снежным покрывалом, которое тает к полудню, и инеем, сковывающими траву вокруг города. Галадриэль наконец чинит дыру в своей крыше и разжигает огонь в очаге, чтобы греться ночью. Вардильмэ нанизывает вырезанный кулон с Хуаном на шнурок, и Галадриэль всегда носит его под туникой, близко к сердцу. Они празднуют середину зимы с ревущим костром на главной площади города, запечённой олениной и жареной рыбой, свеклой, тыквой и картофелем, пюре со сливками, медовыми пирожными и мягким козьим сыром. На лицах южан Пеларгира — радость и гордость, и у них есть все причины для радости и гордости: они выжили, восстановились и создали новую жизнь из разбитых осколков. Здесь есть будущее, форму которого Галадриэль уже ясно различает, — сотканное из света, красоты и радости, добровольной помощи и щедро разделяемого изобилия, безопасности, товарищества. Она смотрит на Халбранда, улыбающегося в разговоре со своими подданными. Он не тиран. Он не пробуждает больше её беспокойства и не усугубляет сомнения. Он даёт ей пространство, когда ей это нужно, и остаётся рядом, когда она этого хочет, держит её, когда она к нему приходит, заставляет её смеяться во время их совместной работы и внимательно слушает во время их ночных беседах. Он не требует от неё ничего, чего она не готова ему дать, не подталкивает ее к черте, охраняемой великой тайной его прошлого. Но он так и не рассказал ей этой тайны. И не говорил больше о поисках Саурона. Она никогда не рассказывала ему об их последнем разговоре во сне, а он никогда не спрашивал. Он не тревожил реку её сомнений, но сомнения всё равно текли по её течению. Спустя три недели от середины зимы прибывает Гэндальф. Халбранд уехал на охоту с смешанной группой эльфов и южан, а Гэндальф, вероятно, назвал имя Галадриэль у городских ворот, поэтому Тарсил приходит за ней в здание городской ратуши, где она проверяет запасы вместе с Бронвин. — Он сказал, его зовут... В общем, он назвал несколько имен, — говорит Тарсил, и Галадриэль сразу понимает, о ком он. — Я ждала его, — отвечает она ему. — Возвращайся на свой пост, я приму его здесь. Она поворачивается к Бронвин. — Мы можем выделить ему кровать на ночь? Если негде, то он может остаться в моих покоях. Я, вероятно, уеду с ним утром. Он принес мне новости, которых я долго ждала. — Конечно, — говорит Бронвин, но её лоб нахмурен от беспокойства. — Орнил и остальные эльфы останутся, — спешит заверить её Галадриэль. — Это личное дело. Я вернусь, когда смогу. — Конечно, — говорит она более уверенно. — Заняться этим сейчас? — Пожалуйста, — говорит Галадриэль, и Бронвин исчезает, чтобы найти одеяла и постельное бельё. Гэндальф заходит через несколько минут в сопровождении Тарсила, который кланяется и исчезает, как только Галадриэль встаёт, чтобы поприветствовать их. — Я ждала этой встречи, — говорит она Гэндальфу. — Могу я предложить тебе что-нибудь? Ты голоден? Принести воды? — Не сейчас, спасибо, — говорит Гэндальф и оглядывается с нахмуренным лицом. — Все, как я и думал. Я почувствовал его влияние еще за три мили отсюда. Скажи мне, где Майрон? Улыбка Галадриэль сползает. В ушах раздаётся лёгкий звон. — Майрон? — глупо переспрашивает она. Должно быть, она ослышалась. Она совершенно точно ослышалась. У неё великолепный слух. Должно быть, он оговорился. Не может же он иметь в виду… — Конечно, прости меня, — говорит Гэндальф. — Я знал его под именем Майрон в Валиноре. Тебе он знаком как… — Саурон, — шепчет Галадриэль. — Да, — говорит Гэндальф и внимательно смотрит на неё. — Ты не знала. — Я не знала, — безучастно говорит Галадриэль, и тысяча деталей перекраивается в её памяти. ... Майа Аулэ, ставший Майа Моргота. Майа Моргота, желающий скрыть своё прошлое, причем особенно от неё. Интересующийся новыми формами силы, сумевший проникнуть в окружение Келебримбора как раз вовремя, чтобы создать такую вещь, как Кольца Власти. Который так охотно помогал ей раскрыть все возможности Нэньи. Тот, кто постоянно удерживал её от поисков Саурона, предлагал ей выслушать его. Тот, на чью поддержку в борьбе против Саурона она все никак не могла рассчитывать, потому что он на самом деле был… ... Его рука на её коже, в её волосах. Его поцелуй на её руке, на её лбу. Его плечо под её щекой его и рука, обвитая вокруг её плеч. Его руки, обнимающее ее тело. Её лоб, касающийся его груди… «Я не потеряю тебя ни из-за чего, не проси меня об этом». Он прижимал её к себе, пока она рыдала о Финроде, о своем брате, которого он убил, а она находила утешение в его объятиях… — Командир Галадриэль? — голос Гэндальфа звучит словно издалека. — Присядь, пожалуйста, тебе плохо. — Мне нужно идти, — шепчет она. Она не может вынести внезапной гнетущей тесноты этой комнаты, где сами каменные стены давят на неё. Ей нужен свежий воздух, ветер на лице, ей нужна трава и деревья, солнце, пространство… — Позволь мне помочь тебе, — говорит Гэндальф откуда-то справа. — Моя леди, тебе плохо, мне так жаль. Пожалуйста, сядь. Но её тело уже чувствуется устойчивее, чуть менее призрачным. — Мне нужно идти, — повторяет она. Ей нужно уйти, пока она ещё может. Ей нужно уйти, прежде чем она сломается, закричит или заплачет и взбунтуется против этого странного и жестокого замысла Илуватара, поставившего её в это положение. Ее контроль уже трещит по швам. Ей нужно уйти. — Прошу прощения, — смутно говорит она и убегает, а голос Гэндальфа эхом звучит за её спиной. Она бежит. Её сапоги гулко ударяют по мощёным булыжникам восстановленных дорог Пеларгира. Она бежит на северо-запад и продолжает бежать, а воздух режет её лёгкие, как она бы хотела вырвать нож этого открытия, вонзившийся в её сердце. Она не может это вынести. Это слишком невыносимо. Она не может этого вынести — что угодно, но только не это. Она едва осознает, что покинула город, почувствовав под ногами землю вместо камня. Лишь когда она оказывается на лошадиных пастбищах, она осознает, куда она бежала. Луинэ сразу замечает её и приветственно ржёт, подходя в поисках лакомств, которые Галадриэль обычно приносит ей: яблок или моркови, сахара для лошадей они не могут себе позволить. Галадриэль позволяет кобыле нежно обнюхивать её карманы и прижимает свой лоб к её жёсткой чёрной гриве. Луинэ послушно стоит и позволяет ей это. Она успокаивающе пахнет сеном и лошадью. Галадриэль глубоко и рвано дышит и пытается вернуть себе ровное дыхание. Она не может думать об этом, не может. Её тело недостаточно велико, чтобы вместить в себя это знание. Она не знает, что с ним делать. «Убить его», шепчет ей голос мести. У неё есть с собой кинжал Финрода, как обычно пристёгнутый к её поясу. Но Халбранд говорил, что Майар нельзя убить, и почти обещал, что Саурон непременно воплотится заново и найдёт ее, а она не узнает его и никогда больше не сможет никому доверять. Никогда больше не сможет никому доверять. Очередная вещь, на которую он обрек ее. Но есть ещё один голос внутри нее, который хочет заговорить. Голос, охваченный чем-то большим, чем гневом или жаждой мести. Чем-то, что она отказывается называть. Предательством? Горем? Она не назовёт это разбитым сердцем. Она отвергает это слово. Этот второй голос в ней хочет умолять, плакать, кричать. Но она не позволит ему даже вдохнуть воздуха. Она стоит в тишине, уткнувшись лицом в гриву Луинэ, пока её тело содрогается от недостатка воздуха и не в состоянии контролировать дыхание. Она не знает, как долго она там стоит. Долго. Но она не может заставить себя уйти. Как только она отступит, как только она откроет глаза, ей нужно будет принять решение. Халб… Саурон скоро вернётся, и она не сможет держать это в себе, не сможет удержать это знание в своём теле. Он вернётся и придёт к ней, и к этому моменту ей уже нужно знать, что делать. Второй голос шепчет мольбу. Она закрывает свой разум от него, отказывает ему в праве голоса. Ей нужно … Ей нужно успокоиться. Ей нужно опустошить свои мысли, выровнять дыхание и успокоиться, а когда она успокоится, она сможет думать. Она вдыхает запах шерсти Луинэ и не думает. Не думает ни о чём. Спустя какое-то время она слышит шаги: один человек, несколько лошадей. Значит, все уже вернулись с охоты. Её время истекло. Ей нужно срочно думать. Ей нужно добраться до центра города прежде, чем Саурон найдёт Гэндальфа, ей нужно... Она разберётся по пути. Она все продумает до того, как увидит его. Она уже будет знать, как действовать, когда это произойдёт. — Галадриэль? Она зажмуривает глаза. Ну конечно, ничего не может быть просто. Конечно, это он. Калитка на пастбище открывается и закрывается. Слышится звяканье упряжи — уздечек, трензелей — когда их снимают, лошади медленно идут к траве и присоединяются к остальным. Шаги, знакомые по походке, раздаются ближе. Она открывает глаза как раз вовремя, чтобы заметить, как его рука тянется к ней, и отшатнуться от неё. На мгновение его рука зависает в воздухе, а затем опускается. Он смотрит на неё, и в его взгляде смешиваются беспокойство — большей частью беспокойство — и быстрый расчет. — Галадриэль, — говорит он со знакомым, дорогим ей южным акцентом, так поразительно отличающимся от изящного валарианского произношения, с которым он говорил в её снах. — Что случилось? Что произошло? Она берёт себя в руки и встречает его взгляд. Рукоять кинжала Финрода холодна в её руке, но она пока не вынимает его. — Здравствуй, Саурон, — наконец, произносит она.