No matter how many skies have fallen

Галадриэль подгоняет Луинэ изо всех сил. Животный страх сжимает её грудь, шипя, что Саурон не сдастся, что он уже прямо за ними, что он найдёт её и… Что ж, она не уверена в том, что он с ней сделает — он способен на слишком многое. В любом случае, она не собирается это выяснять. Он не может быть прямо за ними, холодным умом она это понимает. Они были уже на милю впереди, когда он только обнаружил отсутствие Луинэ в лагере; все это время Нэнья умело скрывала их присутствие от него. Они продвигались вперед насколько возможно быстро в ночном мраке леса, а когда, наконец, вышли из него, ускорились ещё сильнее, мчась галопом через травянистые равнины Каленардона к Метедрасу, который виднелся всё отчётливее на горизонте, пока солнце вставало на востоке. Долгий день и ночь верхом, и вот Метедрас позади, и теперь предстоит переправиться через реку Ангрен, разделяющую Каленардон и Эриадор. Галадриэль делает короткие привалы у воды, давая Луинэ возможность напиться и пожевать сухую зимнюю траву, но они нигде не задерживаются надолго. Им нужно двигаться дальше. Когда они переправятся через Ангрен, можно будет немного сбавить темп. Он наверняка не станет преследовать её в Эриадоре, в непосредственной близости от Эрегионa и Линдона; там они будут в бо́льшей безопасности, пусть даже абсолютную безопасность уже не вернуть. Галадриэль теперь никогда не будет в безопасности, пока он жив, пока способен принять другую форму и снова подобраться к ней. Он взял её в плен, называя себя её другом и предлагая ей свою любовь. Он сотворит что-то гораздо худшее, если поймает её и назовёт себя её врагом. Не убьёт — нет, не сразу, но отомстит ей, пока под его пытками она сама не станет просить смерти. Она шипит сквозь зубы, злясь на себя за то, что поддаётся страху и мрачным мыслям, когда есть куда более насущные вопросы. И злясь на него за то, что он эти мысли вызывает. Конечно, это далеко не самое большое его преступление против неё, но от этого оно не становится менее значимым. Они переправляются через Ангрен, как и ожидалось, утром на второй день. Галадриэль немного расслабляется; она уверена, что он не станет преследовать её в Эриадоре, хотя все же торопится оказаться в еще более безопасных пределах границ Эрегионa или Линдона. Она не может позволить себе сбавить темп: её задача срочная, дорога впереди длинная, а чутьё подсказывает ей, что времени осталось мало. Она отдыхает редко, и даже в эти моменты не видит снов. Три дня спустя она добирается до Ост-ин-Эдиля. Келебримбор встречает её приветливо, хоть и с лёгким недоумением, и она принимает предложение провести ночь под его защитой, отправив письмо Элронду в Форлонд с самым быстрым из посыльных. Впервые с тех пор, как Гэндальф появился в Пеларгире, ей не нужно оглядываться через плечо, и она спит долго, глубоко и без снов. Келебримбор щедро снабжает её провизией: конечно же, лембасом, а также сухофруктами и орехами для разнообразия. Он провожает её до ворот, и, вдали от ушей стражей, она тихо говорит: — Халбранд. Ему нельзя доверять. Келебримбор кивает. — Я так и подумал, что этим объясняется твоё появление. Он вернулся к прежнему пути? — Сомневаюсь, что он когда-либо искренне от него отказывался, — мрачно отвечает Галадриэль. — Келебримбор, он Саурон. Не веди с ним дел. Келебримбор едва заметно бледнеет и снова кивает. — Ты отправляешься сообщить об этом Верховному королю, как я понимаю? — Нет, — говорит она. — Я надеюсь встретиться с Элрондом и передать ему то, что сказала тебе, чтобы он сообщил Гиль-Галаду. У меня же другая задача. — Тогда я желаю тебе удачи, кузина, — твёрдо отвечает Келебримбор. Он обнимает её — неожиданно, но не нежеланно, — и Галадриэль вдруг понимает, что он не уверен, увидит ли её снова. Она и сама не уверена. Она садится на отдохнувшую Луинэ, и они продолжают путь на северо-запад. Пять дней спустя после отъезда из Ост-ин-Эдиля она приезжает в Митлонд, Серые Гавани владыки Кирдана. Галадриэль и Луинэ покрыты грязью и промокли до нитки — по пути на север им пришлось выдержать и дождь, и снег, но, видимо, её уже ждали: стражники немедленно сопровождают её в залы Кирдана, где её уже ожидают сам Корабел и Элронд. Как только она переступает порог, Элронд бросается вниз по ступеням и обнимает её, не обращая внимания на грязь и дождевые разводы на её одежде. —Elen síla lúmenn’ omentielvo, Галадриэль, — тепло говорит он, и она с радостью отвечает на его приветствие, обнимая его так же крепко. Ею охватило страшное чувство, что, если она отпустит его, то сломается. А она пока не может себе этого позволить. Лорд Кирдан поручает своему слуге проводить её в покои, где её ждут горячая ванна и чистая одежда: простые, но практичные синие одежды кораблестроителей и моряков, населяющих гавань, так похожие на те, что носил народ её матери — Тэлери в Альквалондэ. Когда она переодевается, Элронд уже ждёт её в комнате. — Я получил твоё послание, — говорит он сразу. — Но ты написала так мало. Что привело тебя сюда из Пеларгира тайно и с такой поспешностью, Галадриэль? Что с Орнилом и его отрядом, что Халбрандом и южанами? — Он нас обманул, — говорит Галадриэль, и гнев наконец захлестывает её , а она уже слишком утомлена путешествием и пережитыми испытаниями, чтобы сдерживать его. — Он использовал меня, чтобы обмануть тебя и Гиль-Галада. Хотя это и не самое обидное, но тоже немало ранит. — Я узнала имя, под которым он служил Морготу, Элронд, — голос её срывается, — он Саурон. — Саурон, — эхом повторяет Элронд, и замолкает, стоя у залитых дождём окон. Галадриэль откидывает влажную после купания голову на спинку кресла, закрывает глаза и ждёт. Элронд возвращается к креслу рядом с ней спустя минуту. — Предстоит многое сделать, — говорит он. — Но сначала расскажи, как ты узнала его имя и как оказалась здесь. Возможно, это поможет понять, как действовать дальше. Галадриэль рассказывает ему всё: про прибытие Гэндальфа и раскрытие страшной тайны, про противостояние Саурону на пастбище, про своё пленение и его требования, про побег. Она не опускает ни единой детали. Она и так уже во многом подвела своего короля, порекомендовав ему довериться Саурону, и теперь снова подводит его, не сообщая всё лично. Так что она предоставит Элронду всю информацию, которую только возможно. Элронд долго молчит, прежде чем наконец говорит: — Значит, он отбросил всякое притворство добродетели и последнюю надежду на переговоры. А что насчёт Пеларгира? Думаешь, он вернётся туда, чтобы отомстить городу? Галадриэль качает головой. — Такая мысль приходила мне в голову, но я так не думаю. Особенно, если Гэндальф всё ещё там. По моему мнению, он Саурону не друг. — Ты говорила, что у него были и другие имена, — замечает Элронд. — Среди них было имя «Митрандир»? Она резко поднимает взгляд. — Ты с ним встречался? — Орофер из Зеленолесья встретился с ним и послал нам об этом весть. Истар в Средиземье — это то, о чём мы обязаны знать. Орофер посчитал его достойным доверия, хотя, насколько я понял, этот Истар изрядно испытывал его терпение. Если же Митрандир носит ещё и имя «Таркун», то его знают и гномы Кхазад-дума. Мой друг Дурин благоволил к нему, хотя его отец-король тоже счел его утомительным. — Он упоминал, что гномы дали ему имя, но не сказал, какое, — говорит Галадриэль. — Я говорила с ним недостаточно, чтобы составить о нём полное впечатление, но понимаю, почему он может вызывать раздражение. Тем не менее, он был добр ко мне, когда мы встретились. Он искренне пытался помочь. В любом случае, Гэндальф позаботится о том, чтобы в Пеларгире узнали о Сауроне, так что его там больше не примут. Он отправится в другое место, чтобы набраться сил и вновь попытаться покорить Средиземье. — Она смотрит на Элронда. — Его нужно остановить. — Да, — мрачно соглашается Элронд, — нужно. Гиль-Галад захочет отправить солдат в Эрегион. Саурон был слишком заинтересован в создании Колец, чтобы мы могли поверить, что Ост-ин-Эдиль больше не представляет для него интерес. Я попрошу отправить подкрепление Орнилу и южанам в Пеларгир. — Нужно также отправить весть в Нуменор, — говорит Галадриэль. — Они не примут эльфийских посланников, но их все равно нужно предупредить. И тут она вспоминает Исильдура, всё ещё находящегося в Пеларгире. — В Пеларгире есть нуменорский солдат, сын влиятельного морского капитана из Арменелоса. Его зовут Исильдур. Если отправить с ним весть из Эделлонда, он сможет склонить королеву-регента отреагировать на новость. Элронд решительно кивает. — Я позабочусь об этом, Галадриэль. Галадриэль берёт его за руку. — Спасибо, мой друг. Он сжимает её руку в ответ. — Но что ты будешь делать сама? Я так понимаю, ты не собираешься в Форлонд, чтобы рассказать обо всем Верховному королю, или в Пеларгир, чтобы заняться обороной. Она глубоко вздыхает. — С тех пор как я надела Нэнью, у меня начали появляться странные сны, — говорит она. — В одном из них мне был явлен мой путь. Я отправляюсь в Валинор. Элронд не делает поспешных выводов о бегстве или страхе; после нескольких секунд размышлений тихо говорит: — Ты хочешь попросить помощи у Валар. — Да. — Но это не всё. — Нет. — Она смотрит на окна, залитые дождём, и на серые воды гавани за ними. — Я не знаю, вышел ли Финрод из Чертогов Мандоса… но если вышел, я хочу поговорить с ним. — Ты хочешь подтвердить свои убеждения, — говорит Элронд мягко. Она не должна нуждаться в подтверждениях. Особенно после всего, что он сделал с ней, и после всего, через что она прошла, чтобы спастись. Но... — Да, — очень тихо отвечает она. — Многое из того, что он говорил мне и предлагал, было мне отвратительно. Но он также предложил и то, чего я давно желала. Я вернусь из Валинора, с Валар или без них, найду его и положу конец ему и его злу. И я должна быть абсолютно уверена в себе, когда сделаю это. Я не могу позволить себе сомневаться. Он воспользуется этим, как уже не раз делал. — Её голос звучит горько. Какая же глупой она оказалась. — Галадриэль, — говорит Элронд. Его голос такой добрый, полный уверенности и сострадания. — Ты не виновата в том, что поверила в то, что некто может стать лучше, чем он есть, — ведь он убедил тебя в этом. Он убедил даже самого Гиль-Галада! Он воспользовался твоей надеждой и великодушием. Но не позволяй ему убедить себя, что надеяться и быть великодушным — это неправильно. Это была бы победа, которой он не заслуживает и которую мы не можем ему позволить. — Разумом я это понимаю, — признаётся Галадриэль. — Но сердцем этого не чувствую. — Со временем почувствуешь, — говорит Элронд. — Я знаю тебя. Ты слишком смелая, чтобы долго поддаваться ложной вине, особенно когда есть столько всего, где требуется твоё участие. Где нужна ты. — Ты лучший друг, чем я заслуживаю, — тихо говорит она. Он встаёт и вытягивает её за руки, обнимая её. — Ты заслуживаешь самых лучших и преданных друзей. — Не знаю, так ли это, — отвечает Галадриэль, — но такого друга я нашла в тебе.

***

Той ночью ей снится вода: дождь, гавань, скользкие гранитные причалы Митлонда под её ногами. Но она не одна. — Галадриэль, — раздается его голос позади неё. Какую версию его она увидит? Саурона с горящими огнём глазами или зеленоглазого Халбранда? Галадриэль медленно оборачивается, чтобы встретиться с ним лицом. Здесь ему нет нужды притворяться, но Саурон выглядит так же, как и в последний день их встречи: высокий, темноволосый, с короткой щетиной и зелёными глазами. — Саурон, — отвечает она настороженно. Мышца дёргается на его челюсти. — Я искал тебя, — говорит он. — Ты не спала? Прошло уже десять дней. Даже эльфам невозможно продержаться так долго. Его забота — это обман, уловка. Она не настоящая. — Как ты здесь оказался? — спрашивает она. Она спала всю ночь в Ост-ин-Эдиле, дремала по пути на север. Она всё ещё носит Нэнью. Что изменилось, что позволило ему проникнуть в её сознание? — Ты сама потянулась ко мне. — Абсолютно точно нет. Но она вспоминает, как призналась Элронду, что хотела принять предложение Саурона, и сомнение, коварное как яд, охватывает её. — Иначе бы меня здесь не было, — отвечает он, оглядываясь. Слабый моросящий дождь уже намочил его волосы, как и её собственные. — Это Залив Лун? — Выражение его лица искажается, и он движется на нее. — Ты в Митлонде, Галадриэль? Галадриэль поспешно отступает, не желая позволять ему сократить расстояние между ними. — Где я нахожусь тебя не касается. — Меня касается всё, что связано с тобой. — Он продолжает надвигаться, загоняя её к самому краю причала, где штормовые волны бьются о камни. В его голосе слышится странная мольба, когда он говорит: — Не нужно бежать в Валинор, Галадриэль. Прости, что напугал тебя. Останься в Средиземье — мы сможем договориться. Она с жаром хватается за это недопонимание. — Не сможем, — отвечает она яростно. — Ты не оставишь меня в покое. Ты не отпустишь меня. — Ты не хочешь, чтобы я отпускал тебя, — фыркает он. — И ты не хочешь бежать на самом деле, побег не в твоем характере. Это не то, кто ты есть, не то, кем ты стала... — Да что ты знаешь обо мне? — Я создал тебя, — рычит он, подходя ближе; она отклоняется от края, но он удерживает её, схватив за шею, и притягивает обратно на твёрдую землю, к себе. Её рука вцепляется в его запястье, не в силах его оттолкнуть, другая рука цепляется за его плечо для равновесия. — Ты стала такой, какая есть, ради меня, Галадриэль. Ты сформировала себя через меня. Все эти твоё горе и ярость — я зажёг первую искру, я разжёг пламя — и ты поддерживала этот огонь в себе, как бы сильно он тебя ни обжигал, потому что единственное, что имело значение, — это сжечь меня в нём тоже. Кто ты без меня, Галадриэль? Тысячу лет лишь я один придавал смысл твоей жизни, защищал тебя от полного разрушения твоей скорбью, заставлял двигаться дальше день за днём и ночь за ночью. Всё твоё существо основано на отношениях со мной, без меня у тебя ничего нет. — У меня есть я сама... Он невесело усмехается. — Ты не слушала? Тебя нет. Его рука крепче сжимает затылок её шеи, пальцы запутались в её волосах — он не душит её, вовсе нет, но удерживает, не позволяя ей вырваться, как волк, несущий непослушного щенка в зубах. — Мы с тобой неизбежны, Галадриэль, — говорит он тихо, почти интимно. — С того самого мгновения, как ты взяла кинжал своего брата, между нами возникла связь. Любые твои попытки уйти от меня никчемны. — Если они никчемны, — шипит Галадриэль, — то чего ты так боишься? На одно ужасное мгновение его глаза загораются пламенем. — Ты покинешь эльфов, — говорит он размеренно и уверенно, словно диктуя королевский указ. — Ты оставишь свои детские фантазии о побеге в Валинор. Ты вернёшься ко мне. Ты вернёшься ко мне, и вместе мы вылечим Средиземье от всех ран, что были ему нанесены. Она мотает головой, насколько это позволяет ей его сжавшаяся ладонь на ее шее и пальцы, запутавшиеся в ее волосах. Он держит её так крепко, что она едва может шевелиться. — Я не вернусь, — напряженно говорит она. — И я не принадлежу тебе, у тебя нет на меня никакого права. — Я единственный, кто имеет на тебя право, — говорит он с тьмой в голосе, наклоняясь к ней настолько близко, что его дыхание касается ее губ. — Как и ты единственная, кто имеет право на меня. Его рука в ее волосах смягчается, но все еще не ослабляет хватку. — Ты помнишь лес после битвы у Тирхарада, Галадриэль? Ты помнишь, что мы говорили? Она помнит. Она будет помнить всегда. Но стиснув зубы, не говорит ничего. — Ты сказала, чтобы я был свободен от своего прошлого. — шепчет он. Она пытается вырваться из его захвата. — Это не прошлое… Он игнорирует её. — А я ответил, что раньше никогда не верил, что смогу освободиться. До того самого момента — до тебя — и сказал, что, если бы только смог удержать это чувство, если бы смог привязать его к самому своему существу… — Не надо, — говорит она, и слёзы жгут её глаза. — …и ты сказала, что чувствовала то же самое. Она снова встречается с его глазами, такими же зелёными и мшистыми, какими они были в тот самый момент много месяцев назад. — А, — мягко произносит он, — значит, все-таки помнишь. Эти воспоминания разрывают её — признание близости, взаимности, обращённое к тому, кто никогда и не существовал, кто дважды обманул её, кто предавал её снова и снова. Момент, когда она верила в будущее, не зная, насколько оно уже извращено. Как сладко было то неведение и как опасно: словно паслён на языке. — Посмотри на меня, Галадриэль, — шепчет он, его рука сжимает её волосы, и она открывает глаза — когда она успела их закрыть? — чтобы встретиться с его взглядом. — Что бы ни случилось — несмотря на твою ярость или ненависть ко мне сейчас, несмотря на твоё сопротивление или отказ — ничто не изменит того факта, что когда-то ты сражалась рядом со мной и что между нами было то, чего никто другой не может даже представить. Что ты понимала меня, а я понимал тебя. Это то, чем мы можем стать и что может быть у нас все долгие века этого мира — совершенное взаимопонимание, непревзойдённая близость. Если только ты позволишь это. Она почти смеётся. — Теперь всё зависит от того, что я позволю? — Это всегда зависело от тебя, — тихо говорит Саурон, его голос звучит низко, гортанно. Большой палец обводит линию её челюсти, и она резко вдыхает. Его глаза опускаются к её губам и задерживаются там, полуприкрытые. Галадриэль толкает его в плечо. — Отпусти меня. Его взгляд остаётся прикованным к её лицу, но он отступает, отводя её с собой вдоль причала достаточно далеко, чтобы она не могла упасть в гавань, если потеряет равновесие. Затем он медленно и с неохотой убирает руки. Лишенная его горячего прикосновения, ее кожа покрывается мурашками от холода. Он смотрит на неё пристально, с жаром. — Итак, что ты позволишь себе, Галадриэль? — Что я позволю тебе, ты имеешь в виду. — Нет, — говорит он, качая головой, его взгляд не отрывается от её. — Что ты позволишь себе. Ты хочешь этого, ты хочешь нас, нуждаешься в этом. Я слышал, как колотится твоё сердце, когда я касаюсь тебя. Я чувствовал, как перехватывает твое дыхание. Я видел, как хорошо и спокойно тебе в моих объятиях. Ты хочешь меня. Я нужен тебе. Кто ещё может предложить тебе то, что могу предложить я? Я сейчас не говорю о власти или об армиях — хотя я с радостью дам тебе и то, и другое — я говорю об облегчении, о свободе, о доверии. Ты хочешь меня, потому что я предлагаю взаимопонимание, я предлагаю тебе свободу — ты нашла утешение во мне, потому что никому другому не могла довериться так, как доверилась мне, потому что я предлагал всё это искренне — и я предлагал бы тебе всё это каждый день каждой эпохи, если бы ты только позволила себе принять это от меня. Он осмеливается сделать шаг ближе. Она не отступает. — Кому ещё ты позволишь дать тебе всё это? Полуэльфу, который добился твоей ссылки? Королю, изгнавшему тебя за правду? Ты совсем одна, Галадриэль, но у тебя есть я — и если ты позволишь себе принять меня, ты больше никогда не будешь одинока. Я бы поклялся тебе в вечной преданности, вечной дружбе, если бы ты позволила себе поклясться мне в том же. — Я не могу, — говорит она, цепляясь за правду: за доверие Элронда, за веру Гиль-Галада, за доброту Келебримбора, за стойкость Арондира и умения Бронвин, за проницательность Вардильмэ, за внимательность Орнила. И за жестокость Саурона, проявленную с тех пор, как она узнала истинное имя Халбранда — за его жестокость даже в этом разговоре. И за Финрода. Финрод. — Я не могу. Саурон быстро делает шаг вперёд, снова оказываясь достаточно близко, чтобы она снова почувствовала жар, исходящий от него. — Можешь, — говорит он настойчиво. — Ты уже это сделала. Он удивительным образом находит пространство между ними, чтобы взять её за руку и поднести её пальцы к своим губам, нежно целуя их. — Ты сможешь это сделать, Галадриэль, и всё Средиземье в благодарность склонится перед тобой на коленях. Она отшатывается, испуганная, но он не отпускает её руку. Он заговорщески улыбается и произносит низким голосом: — Или ты предпочитаешь, чтобы я правил этими землями один, без твоего контроля? — Я предпочла бы, чтобы ты не правил вообще, — холодно отвечает Галадриэль. Она вырывает руку из его хватки и прижимает её к своему боку, и он разрешает ей, он отпускает. Она напоминает себе с ожесточением, что он не всемогущ, что в её власти больше, чем он позволяет ей верить. Он не диктует условий её существования, и она не должна забывать это — иначе она поддастся отчаянию, а затем и ему. — Я буду править, — произносит Саурон, и в его голосе звучит древняя, непоколебимая уверенность. И она видит — через осанвэ или какую-то иную магию сна — его абсолютное, непреклонное убеждение: он будет править, и это правление оправдает каждый болезненный, ужасный выбор, что он делал, каждое ужасное деяние, что он совершил, и каждое болезненное, ужасное испытание, что он пережил. Он будет править, и тогда всё вокруг обретёт смысл, и его собственная история станет упорядоченной, логичной, оправданной. И он сделает весь мир таким же упорядоченным, точным и прекрасным, как лезвие, как механизм часов, как... — как Кольцо — Она напрягается, а он улыбается, грустно и как будто с пониманием, и одной рукой тянется к её ладони, а другой удерживает за плечо. — Я сначала не хотел показывать тебе это, — говорит он, — но потом решил, почему нет? Я хочу править вместе с тобой, Галадриэль. Между нами не должно быть тайн. — Я ни на что не соглашалась, — отвечает она, неизвестно, с упрёком или предупреждением. Его пальцы на её плече медленно скользят вниз по её руке, снова поднимая её ладонь между ними. Он снова целует её пальцы, а она снова не отступает, застыв на месте от страха, ярости или... Нет. Она не закончит эту мысль. Она задушит её в зародыше, не дав ни шанса даже первой букве её артикуляции. — Я ничего не обещала, — повторяет она, ниже, резче. Саурон улыбается, в уголках его зелёных глаз появляются морщинки. — Ты пообещаешь. Уйди из Митлонда и вернись ко мне, займи своё законное место рядом со мной. Так или иначе, я добьюсь тебя, Галадриэль. Дай себе время подумать. Ты поймёшь, что я прав. Прежде чем она успевает отстраниться, он склоняется и целует её в лоб — просто, почти нежно. — Скоро увидимся, — говорит он. Галадриэль просыпается.

***

К утру дождь прекращается, хотя серо-зимнее небо всё ещё затянуто облаками, а в морском ветре ощущается сырая, пронизывающая стужа. — Ты уверена в этом? — тихо спрашивает Элронд, пока они идут следом за Кирданом к парусной лодке, которую он выделил для её путешествия. Она не уверена, совсем не уверена. — Абсолютно, — отвечает она. Элронд бросает на неё откровенно сомневающийся взгляд. — Уже достаточно скверно, что ты отправляешься в Валинор одна и можешь вообще не вернуться... — Я вернусь. — Разве обязательно пересекать Белегаэр в одиночку? Что, если с тобой что-то случится? — Мой брат научил меня управлять такими судами, когда я еще была ребёнком, — говорит Галадриэль, и это воспоминание причиняет лишь лёгкую боль; но воспоминание о том, как она рассказывала об этом Халбранду, когда он ещё был Халбрандом, болит, словно синяк на сердце. — Я не забыла. И я буду петь Владыке Улмо, а также Оссэ и Уинэн, прося их защиты во время перехода через море. Губы Элронда сжимаются в тонкую линию. — Ты настроена решительно. Она не может остаться здесь, тем более после того как Саурон вошёл в её сны, и ей определенно нужна помощь, чтобы победить его. — Да, — твёрдо отвечает она. — Я тоже буду петь для Айнур моря о тебе, — мрачно говорит он. — И буду просить моего отца направлять тебя на Запад. —Nildonya, — говорит Галадриэль, тронутая, и обнимает его. —Nildenya, — отзывается он, голос его дрожит, и он крепче сжимает её в своих объятиях. Она отпускает его через мгновение — ведь нельзя остановить прилив, да и проверять щедрость и терпение Владыки Кирдана она не станет. Они спешат следом за Корабелом. Он ведёт их ближе к воде, вдоль дорог, вымощенных светлыми плитами, окаймлённых лавками, домами, библиотеками и мастерскими. Наконец, они доходят до гавани. Её парусная лодка уже ждёт у каменного причала — того самого, что она видела во сне, всё ещё влажного от дождя, хотя буря уже утихла. Это заставляет её замереть на секунду, задуматься… Но у неё будет время поразмышлять об этом в море. Кирдан сам проводит её по лодке, показывая, где лежат припасы. Он щедро снарядил её, положив не только лембас, но и орехи, сухофрукты, корнеплоды, вяленое мясо, бочки с пресной водой, а также снасти для рыбалки, чтобы она могла пополнять припасы, если путешествие затянется. Припасы рассчитаны на обратный путь в Средиземье, если Валар не одобрят её возвращение, и ей придется прибегнуть к бегству. Как именно она справится с возвращением без благословения Валар, никто из них не обсуждает. Ещё одна вещь, о которой она должна подумать в пути. Она ещё раз обнимает Элронда, передав ему письмо для Исильдура, в котором объясняет его новый маршрут в Нуменор. Склоняет голову перед Владыкой Кирданом и поднимается на борт. Ветер благоприятен, и прилив отступает: она быстро выйдет в Разделяющее море. Несколько докеров помогают оттолкнуть лодку от причала, а дальше всё в её руках — провести лодку из гавани в залив. Она проплывет мимо Форлонда, прежде чем выйдет в открытое море, но останавливаться там не будет. Она не хочет знать, что Гиль-Галад думает о её теперь уже добровольном возвращении в Валинор. Она поднимает паруса, ловя попутный ветер, и отправляется в путь.

***

К концу первого дня Галадриэль уже не видит Средиземье за горизонтом. Парусная лодка, как и все творения мастерской Владыки Кирдана, откликается на её малейшие движения почти мгновенно, едва у неё успеет возникнуть мысль о манёвре. Эльфийское мастерство — ему нет равных во всей Арде. Она вытаскивает на борт минтая, разделывает его для ужина, а то, что не съела, заворачивает в бумагу и кладёт в холодный отсек. Если рыба сохранится, её хватит на несколько дней, возможно, даже на всё путешествие до Валинора. Насколько она помнит, в прошлый раз дорога туда заняла всего неделю, а может, и меньше. Тогда первые дни она была поглощена гневом и горем и не обращала особого внимания на дорогу, о чём потом пожалела, когда решила возвращаться вплавь. Небо над ней чистое, звёзды ярко сияют. Эарендиль движется на запад с той самой неземной яркостью, которую она всегда ассоциировала с Сильмарилями. Закрепив руль, Галадриэль ложится на палубу, укутавшись в плащ — подарок Келебримбора, как и новый кинжал у её бедра. Она старается не думать о плаще, что оставила в Эрегионе, чтобы его сожгли. Она не думает о кинжале Финрода, оставленном в руках её врага. А враг ли …? Она обрывает эту мысль: ну конечно, он враг. Он не может быть ей никем другим, после всего, что легло меж ними - всех смертей, предательства и жестокости. Глупо задаваться таким вопросом, глупо позволять ему засесть в её голове так надолго. Она закрывает глаза. И открывает их, почувствовав внезапное тепло вдоль бока. Перед ней, встречая ее взгляд своими зелёными глазами, сидит Саурон. Галадриэль вскидывается, но успевает лишь сесть, прежде чем его рука захватывает её запястье, сжимая, как кандалы. — Не нужно убегать, — говорит он, бросая взгляд на окружающее пространство, прищурив глаза. — Да и бежать, похоже, особо некуда. Тебе нравится, когда тебе некуда бежать от меня? — Убирайся, — рычит она, дрожа от ярости. — Я не звала тебя, не приглашала, я хочу, чтобы ты исчез из моих мыслей. Убирайся! — Как угодно, — отвечает он, казалось бы, невозмутимо, но в его взгляде появляется острота, от которой ей не по себе. — Тогда в мои мысли? Прежде чем она успевает возразить, сцена меняется: лес, освещённый мерцанием костра. Он сидит у огня, смотрит на неё. Нет ни снега, ни звёзд, видимых через кроны деревьев. Когда она оборачивается к нему, он всё ещё буравит ее взглядом. — Куда ты плывёшь, Галадриэль? — Притворное невежество тебе не к лицу, — отвечает она, тут же жалея об этом. Он улыбается, обнажая острые, сверкающие зубы. — Ах, да? И что же мне к лицу? Мне очень интересно узнать твоё мнение на этот счёт. — Ты невыносим, — резко бросает она. — Среди прочего. Знаешь, думаю, это самое приятное, что ты сказала мне с тех пор, как мы покинули Пеларгир. — Я не покидала Пеларгир. Ты похитил меня. Он пожимает плечами, ничуть не раскаиваясь. — Ты не хотела меня слушать. — Я и сейчас не слушаю тебя. — Нет, — отвечает Саурон уверенно, подвигаясь ближе. — Ты начала слушать меня в горах. Я знаю, что мы понемногу продвинулись в этом. Если бы ты осталась и завершила наши переговоры... — Переговоры невозможны между пленником и его тюремщиком! — кричит она. — Ты знаешь это, ты слишком умен, чтобы не знать, или чтобы подумать, что я настолько глупа... — И всё же мы вели переговоры, — ровно говорит Саурон. — Ты была без оков. Ты слышала мои условия, и предлагала свои. Что это, если не переговоры? — Принуждение, — огрызается она. Он качает головой. — Я не заставлял тебя слушать мои условия. И не принуждал выдвигать свои. — Ты тешишь себя иллюзиями, если думаешь, что в той ситуации было что-то, кроме принуждения. Его глаза темнеют, а выражение становится ледяным. — Я не заставлял тебя спать в моих объятиях. Это был твой выбор, даже если ты настаиваешь, что всё остальное — нет. Чего ты так боишься, что лжёшь себе о тех днях? — Я не лгу... — Ты боишься, потому что действительно начала слушать меня, — говорит он, перебивая её. — Ты боишься, потому что начала понимать, чего я хочу. И что это то, чего хочешь ты. — Я, — ледяным тоном отвечает она, — не хочу владычества над Средиземьем. И я не хочу, чтобы ты властвовал над ним. — Но ты хочешь власти, — произносит Саурон с явным вниманием. — Может, ты приняла своё Кольцо, чтобы спасти свой народ, но ты экспериментировала с ним потому, что была недовольна пределами, установленными над ним другими. Ты использовала его против меня, потому что знала, что можешь, знала, что можешь сделать из него оружие, а значит, обрести силу. Тебе хотелось силы, которую даёт оружие. И, вопреки тому, что тебе могли говорить, честолюбие — это не грех, Галадриэль. Её честолюбие впервые проявилось, когда она покинула Валинор. — Как будто я поверю этим словам из твоих уст. — Но я ведь не ошибаюсь, — отвечает он, протягивая руку к ее ладони. — Ты бы даже не оказалась на этом континенте, если бы не верила в своё право на амбиции, если бы не верила, что можешь создать нечто чистое, прекрасное и доброе. Почему ты так сомневаешься в моих способностях создать что-то красивое? Она вырывает свою руку из его. Когда он касается её, она на мгновение забывает, каким жестоким и ненадёжным он был. Но потом он говорит что-то подобное, и она вспоминает вновь. — Последнее, что я видела из сотворённого тобой, — оскверненная крепость моего брата, Минас Тирит. Ты взял место света и красоты и отравил его тьмой и отчаянием. — Ты забываешь, кто был моим хозяином, — холодно отвечает он. — Ты забываешь, как я был связан с… — Я не забываю, как именно ты связал себя с ним. Его глаза на миг загораются огнём. — И что же ты об этом знаешь? Её уверенность на миг даёт трещину, но быстро восстанавливается. — Я знаю, что это был твой выбор. Он коротко смеётся — сухо, безрадостно. — Ты ничего не знаешь. И я рад этому — я бы отдал всё, чтобы ты никогда не узнала. И тем не менее ты ничего не знаешь. Думаешь, что я жесток? То, что делал Мелькор… Он внезапно умолкает, уставившись в огонь, и воздух вокруг словно пульсирует — кроваво-густой, полный несказанных слов. — Скажи мне, — шепчет Галадриэль. — Что он сделал? Он содрогается. — Халбранд, — тихо зовет она. Он резко смотрит на неё ярко-зелёными, с золотыми ободками, отражающими пламя, глазами. — Когда Мелькора изгнали в Пустоту, — говорит он низким, почти умоляющим голосом, — я ощутил, словно огромный кулак разжал пальцы у меня на горле. Ты не знаешь, что это такое — быть заключённым во тьме, в ловушке без надежды. Но когда он был побеждён, я вновь ощутил свет. Появилась надежда. Я не вернулся в Валинор, когда призвал Эонвэ, потому что знал, что не могу надеяться на прощение, пока не исправлю то, что помог разрушить. И впервые у меня появилась надежда, что я могу всё исправить, что я… — Что? — шепчет она. Он опускает взгляд и качает головой. Она смотрит на кроны деревьев, мечтая увидеть звезду. Любую звезду. — Я не знаю, как тебе верить, — тихо говорит она. — Я никогда не лгал тебе. — Обман — это не только ложь. Он кивает; она видит это краем глаза, и это привлекает её взгляд обратно к нему. — Я ничего от тебя не скрываю, — говорит он. — Ты, действительно, знаешь всё. Она качает головой: это не так. Только за последнюю минуту стало очевидно, что это не так. — Я не знаю, как верить тебе, — повторяет она, ещё тише. — И я знаю, что не должна. — А хочешь? Она не ответит на этот вопрос. Но и молчание — тоже ответ. — У тебя есть время научиться, — говорит он мягко, почти уговаривая. — Если позволишь себе... ты сможешь снова научиться мне доверять. Если ты позволишь, я заслужу твоё доверие вновь. У нас впереди целые Эпохи на этой земле, чтобы научиться доверять друг другу, Галадриэль. Всё, что тебе нужно, — это сказать мне «да» и повернуть на юг. Она смотрит на него настороженно, но он лишь улыбается ей. — Бельфалас куда ближе, чем Аман. Я встречу тебя там. — Значит, никаких угроз сегодня? Его губы едва заметно дернулись в горькой усмешке, но он не поддается её сарказму. — Нет, никаких угроз. Мне следовало знать, что угрозами тебя не сломить. — Да, — говорит она сурово, — следовало. — Ты ведь меня предупреждала. — Да. Предупреждала. Саурон внимательно изучает её. — Это то, что тебя тревожит, что удерживает? Мои угрозы и моя жестокость? Галадриэль отвечает на его взгляд уверенно, не отводя глаз: — Среди прочего. — Прости меня, — говорит он тихо, — что я испугал тебя. — Ты не испугал меня, ты сделал меня заложницей собственного согласия. Ты ясно дал понять, что, пока ты властвуешь, я никогда не буду свободна от тебя. Даже если я уступлю всем твоим условиям, я всё равно останусь в твоей власти. Он ненадолго замолкает. — Ты действительно так хочешь освободиться от меня? На этот вопрос нет безопасного ответа. — Тебе всё равно, чего я хочу. — Конечно, не всё равно. — Нет, когда это противоречит твоим желаниям. И в этом весь смысл: он предлагает доброту и поддержку, только когда получает желаемое, и прибегает к угрозам и жестокости, когда нет. Это невозможно принять. Как она не позволила себе быть заложницей собственного согласия, так не позволит себе стать заложницей его прихотей. Он снова замолкает, наблюдая за ней, его глаза любопытны и одновременно прищурены, просчитывая варианты. — Что мне предложить тебе, чтобы убедить вернуться ко мне? Назови свои условия, Галадриэль. Я готов их выслушать. Она качает головой. — Не имеет значения, что ты предложишь мне. — Если бы это было так, ты бы прогнала меня, как только я появился. Ты бы изгнала меня в тот же миг. Нет, у тебя есть условия. Так что я их выслушаю. Она сглатывает, бросает взгляд на Нэнью у себя на руке; мимолётно пробегает мысль о том, чтобы использовать Кольцо и вернуться в свой разум, отгородившись от него. Но она этого не делает. И это, тоже, своего рода ответ. Она действительно хочет верить ему. Она всё ещё хочет доверять ему. Даже сейчас. Даже после всего. Осознание того, что она не может этого сделать, ноет в ней, как открытая рана. — Твоя доброта условна, — говорит она. — Твоя привязанность… — Моя привязанность не условна, — быстро отвечает он. — Даже когда я зол… — Когда ты зол, ты жесток, — перебивает она. — Когда ты не получаешь того, чего хочешь, ты прибегаешь к жестокости и угрозам. Это для меня неприемлемо. Снова он молчит, его глаза прищурены и напоминают кошачьи в мерцающем свете огня. — Тогда я больше не буду угрожать тебе. Я буду добрым. Сказать, конечно, проще, чем сделать. — Что ещё? — спрашивает он. — Это не единственное твоё условие. Это неважно — она все равно не повернёт на юг, но всё же... — Я боюсь оказаться в твоей власти без возможности защитить себя. — Она могла бы упрекнуть себя за эти слова: это ещё один страх, который она ему раскрыла, ещё один вариант для него овладеть её волей. Но, по крайней мере, у неё хватило ума использовать его собственные слова, если только он их узнает. — Ты куда сильнее меня. Мне нужны гарантии, что ты не будешь злоупотреблять своей силой. — Кольцо на твоей руке уравнивает наши силы, — говорит Саурон, бросая мрачный взгляд на Нэнью. — Недостаточно. Он улыбается. — Возможно, и нет. А что насчёт твоего третьего условия? Я знаю, что оно у тебя есть. Он не дал согласия, отмечает она. Она сглатывает и поднимает подбородок. — Я хочу обещания, что ты не станешь менять меня. Что ты не сделаешь из меня тирана, не сделаешь из меня ведьму, не сделаешь из меня кого-то жестокого, холодного, бесчувственного. Я хочу, чтобы ты принял меня, какая я есть. — Как и ты примешь меня? — спрашивает он саркастически. А потом, уже серьёзнее: — Галадриэль. Я не хочу тебя менять. Я хочу дать тебе силу. — Ты хочешь меня извратить, — обвиняет она. Он резко качает головой, будто отмахиваясь от её слов. — Я нуждаюсь в твоем свете. Он единственное, что поможет мне освещать путь вперёд. У меня нет желания превращать тебя в исчадие тьмы. Я говорил тебе — я никогда не рискнул бы причинить тебе вред, тем более своими руками. — Ты говоришь так, но всё же больше всего я рискую именно рядом с тобой. Он наклоняет голову. — Думаешь, я не рискую рядом с тобой? Только ты одна можешь причинить мне вред. И это тоже больно. Почему, почему она вообще ведёт этот разговор? Зачем, если она уже выбрала свой путь, если она не изменит своего решения? Почему она позволяет себе эту опасную иллюзию, что он может измениться, что она могла бы вновь ему довериться, что он способен встать на путь добра, что между ними вообще возможно какое-то будущее? Внезапно ей становится невыносимо смотреть на него, невыносимо позволять ему видеть её лицо и всё, что на нём отражается, пока эти мысли проносятся вихрем в её голове. Она закрывает лицо руками и вздрагивает. Тепло, но не от огня, разливается вдоль её бока, и она не глядя знает, что это он. — Дай мне шанс, — шепчет он. — Я докажу тебе, что могу. — У тебя был шанс … — И что же я сделал с этим шансом, чтобы так обречь себя? — перебивает он резко, его рука едва касается её волос. — Ты похитил меня … — До этого, — перебивает он вновь. — Когда ты знала, что у меня есть тайны, когда позволяла мне их хранить, когда я каждый день трудился, чтобы построить дом для жителей юга, чтобы создать будущее вместе с тобой, — что я сделал такого, чтобы ты даже не попыталась? «Ты обманул меня», — думает она, но знает, что он не примет это как ответ. Поэтому она молчит. Его ногти мягко массируют кожу под её волосами, слегка царапая, и это, как раньше, приятно. Её это злит. Его прикосновения должны вызывать у неё отвращение — но не вызывают. Она ненавидит себя за это. Она вздрагивает под его рукой и опускает свои ладони. — Где мне встретить тебя? — спрашивает он мягко. — В Бельфаласе, я имею в виду. Она отворачивается. — Я не изменю курс. Огонь потрескивает и вспыхивает. Его рука падает с её волос. Галадриэль поворачивается к нему, решительная, и встречает его взгляд. Его лицо замерло, застывшее с выражением… страха? — Галадриэль, — говорит он медленно, — ты не сможешь отменить свое решение. Они не отпустят тебя, когда ты окажешься у них. «Мы ещё посмотрим», думает она. И ещё, разве он сам отпустил бы её, будь у него подобная власть? — Ты ведь уже уходила из Валинора, — напоминает он напряжённым голосом. — Думаешь, теперь там будет лучше, после того, как долго ты жила свободно здесь, в Средиземье? Думаешь, ты найдёшь там покой? — Покой ускользает от меня, несмотря на свободу Средиземья, — бросает она. — Здесь у тебя есть выбор! — восклицает он, и его сдержанность рушится, как карточный дом. — Там у тебя его не будет, будет только то, что они позволят, а их власть куда строже любой, с которой ты бы столкнулась здесь. Она наклоняет голову. — Включая тебя? — Я не хочу властвовать над тобой! — Его руки дрожат на коленях, он делает глубокий вдох. — Какой тогда смысл в этом, во всех моих уступках и соглашениях, вообще в этом разговоре, если ты всё равно не повернёшь назад? Чтобы показать своё превосходство? Я не ожидал от тебя такой жестокости! — Нет, — сразу отрицает она. Это не так, не было так, но разве удивительно, что он пришёл к такому выводу? — Нет, я... — Что, Галадриэль? Она смотрит на свои руки. — Я хотела бы тебе верить, — тихо признаётся она. — Но я не могу. — Ты можешь, — говорит он с напором, его гнев снова сменяется отчаянием. — Я обещаю тебе... — Ты не можешь дать обещание, которому я бы поверила. Он колеблется. — Это из-за твоего брата? Или потому что я обманул тебя? И то, и другое — любой из этих причин было бы достаточно, чтобы хотеть уничтожить его, разорвать все связи, чтобы больше никогда не иметь с ним дела. Но она оказалась одновременно между молотом его обмана и наковальней убийства Финрода, и она не сможет больше выдерживать это давление, не превратившись во то, чем она не хочет стать. Когда она молчит, Саурон говорит открыто, срываясь: — Я обманул тебя. Но я никогда не лгал. Я говорил тебе столько правды, сколько мог, лишь бы не отпугнуть. А что касается твоего брата... Он замолкает, его рука едва касается её плеча. Она не может смотреть на него. Её глаза горят, но не от жара огня. — Каждое мое извинение за его убийство было искренним, — продолжает он. — Ты любила его, а я отнял его у тебя, и я никогда не смогу это исправить. Если ты захочешь, я буду просить прощения за его смерть каждый день, пока мы живы. Если ты позволишь, я посвятил бы всего себя твоему счастью. Но не уходи, Галадриэль. — Его голос срывается до шёпота. — Не уходи. Она закрывает глаза и склоняется к нему, позволяя себе эту слабость, уже зная, чем должна закончиться их встреча, если ей предстоит сделать то, что необходимо. Он немедленно обнимает её — тепло, надежно, утешительно — как бы абсурдно, как бы отвратительно ни было то, что она может найти утешение в нём, что она может чувствовать себя с ним в безопасности, зная, кто он и что он совершил. Он кладет подбородок на ее голову, и она прижимается носом к его шее, ощущая запах хвои, древесного дыма и соли — запах такой же знакомый, как дом. — Ты всё ещё заставляешь меня чувствовать себя в безопасности, —произносит она хрипло, слова срываются с её губ, касаясь его кожи, прежде чем она успевает их проглотить. — Как такое возможно? — Ты в безопасности со мной, — тихо отвечает он. — Если ты не можешь доверять мне — доверься себе. Твоё тело знает, что ты в безопасности, даже если разум этому не верит. Слеза скатывается по её щеке и касается его шеи. Он слегка отстраняется, только чтобы взглянуть на неё, с нежностью проводит большим пальцем по её щеке и ловит слезу, а затем подносит её к губам. Его язык касается пальца, пробуя её на вкус, и у Галадриэль перехватывает дыхание. Он смотрит на неё, его зеленые глаза горят золотым светом, горячим, как пламя. Рука, обнимавшая её, чуть ослабляет хватку, давая ей возможность отступить, когда он склоняется ближе. Она не отступает. Их носы соприкасаются, но она всё ещё не отступает. Воздух будто покидает её лёгкие, остаётся лишь туманная смесь отчаяния и надежды, настолько переплетённых между собой, что их уже невозможно отличить. Его губы касаются её губ едва ощутимо, будто он боится спугнуть её, и Галадриэль... Галадриэль хочет. Саурон чуть отстраняется, возможно, чтобы оценить её реакцию, прежде чем попробовать снова, но она не позволяет ему: вплетенной в его волосы рукой она тянет его обратно к ней, цепляясь второй за его плечо, удерживая ближе к себе. Нежность исчезает, остаётся только жар, желание и острая, пронзительная тоска, которую она ощущает на вкус так же остро, как и его самого. И, без сомнения, он чувствует то же в ней. Она захватывает его нижнюю губу зубами, и он шипит, сильнее прижимая её к себе и сжимая ладонями её талию, и целует её жестче. Его язык сталкивается с ее и скользит кончиком за ее зубами. Она глухо стонет, почувствовав это и прижимается к нему, поднимаясь на колени; его бедро вжимается между ее так близко, как только позволяет их телам надетая одежда. Его ладони стискивают ее бедра, и одной рукой он тянется вверх к ее волосам, запутываясь в них пальцами. Он вжимается в ее тело крепко и тесно, но этого недостаточно. Он вылизывает её рот, и этого недостаточно. Он царапает зубами её губы и язык, и этого недостаточно. Завтра на её бедрах останутся синяки в форме его пальцев, и этого всё равно будет недостаточно. Он прерывает поцелуй. — Останься, — выдыхает он в ее губы, но она качает головой и вновь целует его, пока его рука в её волосах не напрягается, оттягивая её назад. Он тяжело дышит и выглядит опустошённым и растерянным, с влажными, распухшими губами. Она наверняка выглядит не лучше. Но в обрамлённых золотым тонким ободком вокруг расширенных от желания зрачков зелёных глазах стоят слёзы. — Галадриэль, — говорит он, умоляя, требуя. — Останься. — Я не могу, — шепчет она, словно извиняясь, но видит — понимает — что необходимо предложить ему взамен что-то, способное предотвратить катастрофу в её отсутствие. Её дыхание выравнивается. — Я не могу остаться, — говорит она. — Но я вернусь. Он чуть отстраняется, его глаза мечутся между её, словно он надеется выудить правду, если будет смотреть достаточно пристально. — Ты вернёшься, — повторяет он, и в его голосе звучит сомнение. Затем в глазах вспыхивает осознание, расчётливое, пронизывающее. — Так ты не убегаешь от меня в Валинор. — Мне нужно увидеть Финрода, — шепчет она, и это не ложь, но и не вся правда: урок, которому она хорошо научилась у него. — Я не могу... мне нужно с ним поговорить. — Он всё ещё может быть в Мандосе, — выдыхает Саурон. — Ты рискуешь всем ради неопределённого исхода. — Если бы он был определён, это не было бы риском. Он прищуривается, а Галадриэль наклоняется вперёд, прижимая свой лоб к его. — Я знаю, — говорит она, почти извиняясь, насколько она вообще может приблизиться с ним к извинениям. — Но я должна попробовать. Он содрогается под её прикосновением. — Как мне быть уверенным, что ты вернёшься? — Так же, как и мне в том, что ты не уничтожишь Средиземье в моё отсутствие. Тебе придется. У тебя нет выбора, кроме как довериться мне. — Они не позволят тебе уйти, — говорит он снова, его голос надломлен. — Они удержат тебя. — Я не позволю им, — отвечает Галадриэль, возможно, с неоправданной уверенностью. Он снова дрожит, его рука, запутавшаяся в её волосах, опускается, ложась между её лопатками, и он притягивает её ближе, ближе к своему теплу и к силе своего тела, другой рукой обхватив её за бедро. Он шепчет её имя как молитву в её губы, прежде чем она снова целует его. Она желала этого и не позволяла себе желать так долго, почти столько, сколько они знают друг друга. И, несмотря на его жестокость, преступления, обман — несмотря на то, что это говорит о ней самой, — она всё ещё хочет его. Мир упрощается, когда его руки на ней, а её пальцы держат его челюсть — или же мир перестает иметь значение за пределами круга их тел. Давление молота и наковальни уже исказило её. Она целует его снова и снова и пытается продолжать целовать, даже когда он пытается отстраниться. Его пальцы мягко касаются её щеки, виска. — Ты плачешь, — говорит он, стирая её слёзы. — Ты уже меня меняешь, — она задыхается и хочет забыть об этом, хочет вернуться в то время, когда она еще не поняла этого, к жаркой простоте прошедших мгновений, но он не позволяет: он притягивает её голову к изгибу своей шеи и держит её, пока она рыдает, обмякнув в его руках и цепляясь за его плечи, как за спасательный круг посреди бури. Он гладит её волосы, и между своими рваными всхлипами она слышит, как он тихо поёт для неё: не вызывающую мурашки песню силы, а старинную колыбельную на квенья, древнее, чем она сама, с простым и успокаивающим припевом. Она позволяет ей — позволяет ему — успокоить её. В какой-то момент она закрывает глаза, вымотанная. Его руки так и не отпускают её, и он так и не отрицает того, что меняет её, или что когда-либо перестанет.

***

Когда она просыпается, уже рассвет. Она в море, и она одна. Её глаза и щеки покрыты соляной коркой, словно она провела ночь в слезах. Собственно, скорее всего так и было, предполагает Галадриэль. Она плещет на лицо немного воды, определяет курс по восходящему солнцу за спиной и плывёт даь на запад. Она не хочет ни о чем думать. Вместо этого она поёт: древние морские песни и шанти, гимны Уинен, умилостивляющие песни для Оссэ, молитвы Улмо. У Финрода был самый красивый голос из них всех, и она не обладает его мастерством в песенном искусстве, но поёт вполне прилично, чтобы ветер дул ей в спину, а течение влекло её на запад. Вечером она съедает еще немного рыбы и жареного картофеля, и снова ложится на палубу, чтобы посмотреть на звёзды. Вопросы, которых она избегала весь день, начинают греметь в её голове: увидит ли она его сегодня ночью? Хочет ли она этого? Должна ли она позволить себе эту встречу? И если она позволит — что ей делать? Что сказать? Она собирается с духом и закрывает глаза. И тут же открывает их снова, вскакивая на ноги, потому что слышит женский голос — музыкальный, ясный и прохладный. — Обернись, Артанис из Нолдор. Галадриэль оборачивается и тут же падает на колени. — Госпожа морей, — шепчет она. Образ Уинен соткан из прозрачной воды; её волосы — водоросли и ламинария; глаза — бескрайний свет звёзд. Как у Халбранда, с неожиданной тревогой понимает Галадриэль. Когда она ещё знала его под этим именем, в его зрачках был тот же странный звёздный блеск. Уинен смотрит на неё торжественно. — Ты прокладываешь странный курс, дочь Эарвен. — Это единственный путь, который я могу принять, Госпожа. — Ты поёшь мне и нам древние песни. — Я не забыла семью матери и их традиции. Звёздные глаза приковывают её к месту острым, словно лезвие, взглядом. — А разве ты не забыла, как покинула их в Альквалондэ, маленькая Артанис? Первое братоубийство. Она не помогала Феанору убивать её родню из Телэри, наоборот, встала на их защиту, но всё равно последовала за ним и его сыновьями, прежде чем он предал народ Финголфина и Финарфина. Её отец повернул назад, но братья и она сама — нет. — Нет, Госпожа, — осторожно отвечает Галадриэль. — Я не забыла. Пристальный взгляд ее звездных глаз даже не мигает. Воздух наполняется предчувствием бури. — Когда ты в последний раз плыла этим путём, ты отвернулась от Валинорэ. — Тогда моя нужда была иной. — А что тебе говорит твоя нужда сейчас? — Мой брат, — Галадриэль сглатывает. — Финдарато. Я хочу поговорить с ним. Уинен наклоняет голову; её волосы из водорослей покачиваются, словно под водой. — В дверь твоего разума стучатся, — говорит она Галадриэль. — Я знаю того, кто стучится. Потому что... Ну, конечно. Оссэ. — Я пытаюсь вернуть его из тьмы, Госпожа. Как вы когда-то своего мужа. — Майрон тогда не вернулся, — говорит Уинен. — Почему ты считаешь, что он вернётся теперь? — Во мне есть надежда, Госпожа, — шепчет Галадриэль и избегает её взгляда. Следует оценивающая пауза. Затем: — По приказу моего господина Улмо я должна доставить тебя в Валинорэ, Артанис из Нолдор. На этот раз тебе не нужно бояться моря. — Спасибо, Госпожа, — шепчет Галадриэль. Когда она решается поднять взгляд, Уинен уже нет. Осталась только тонкая полоска морской воды, там, где стояла её фигура.

***

Дни проходят почти одинаково: она управляет лодкой, хотя ветер не пытается сбить её с курса, рыбачит, готовит, ест. Ночами она лежит на палубе, глядя, как звёзды зажигаются серебром и синевой в безбрежном тёмном небе. Когда она спит, ей ничего не снится. В этот раз нет завесы света или музыки, чтобы отметить её прибытие. На седьмой день она видит землю: белые берега, длинный хребет гор Пелори, небесно-высокую вершину Таникветиль, яркую зелень вечной весны; к югу поднимается Тол Эрессеа. Воздух становится теплее, и ветер толкает её всё ближе. На берегу стоит фигура. Она поворачивается к ней, и Галадриэль знает, кто это, хотя он все еще едва различим, как тёмное пятно на песке. Она знает этот силуэт, знает и помнит его движения, хотя прошло много долгих веков с тех пор, как она видела его не только в своих снах. Это Финрод.