No matter how many skies have fallen

У Галадриэль едва хватает терпения, чтобы остановить лодку, сбросить якорь и свернуть паруса. Она уже скинула плащ, верхнюю тунику, сапоги и кинжал, оставшись в одних штанах и рубашке. Она уже заперла все люки. Как только корабль полностью останавливается, она прыгает за борт и плывёт, а потом бежит вброд к самому берегу. Вода теплая, словно из купели, песок под её ногами мягкий и шелковистый, но ей всё равно, она даже не думает об этом. Потому что Финрод — прямо здесь, всего в двадцати футах от нее. Он вглядывается в ее лицо, восклицает в осознании «Галадриэль?!», а потом бросается к ней в воду, пробиваясь сквозь волны, чтобы поскорее добраться до неё. Лицо его светится радостью. Она налетает на него, и он подхватывает её, удерживая в воздухе и отражая ее взгляд — отчаянный, с немым, жаждущим, безмерным восторгом. Он подхватывает её на руки, как делал это, когда она была ребёнком или когда она навещала его в мастерских Аулэ или в Нарготронде. Он кружит её, и вода взлетает дугой, на мгновение повисая в воздухе кристальными бусами, прежде чем вновь упасть в море. — Галадриэль, — без устали повторяет он, — Галадриэль... Её имя слетает с его губ, словно молитва, а его имя — с её. Всхлипывая, она шепчет его вновь и вновь, сжимая в объятиях так же крепко, как и он её. Наконец они возвращаются на берег. Финрод достаёт мягкое полотенце и оборачивает его вокруг ее плеч. Они оба насквозь промокли, но, несмотря на её попытки вернуть ему полотенце, он отказывается. Да и здесь тепло, солнце яркое и не такое зимнее и слабое, как в Средиземье. Она выжимает свою косу, по возможности сушит одежду, (даже полотенца в Амане куда лучше, чем в иных частях Арды, замечает она с кислой усмешкой), а затем откладывает его, позволяя солнцу завершить дело. — Галадриэль, — произносит Финрод, когда она устраивается поудобнее и принимает из его рук предложенную им воду. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть. — Я представляю, — отвечает Галадриэль, и голос её дрожит. — Финрод... я так скучала по тебе. Он протягивает ей руку, и она тут же хватается за неё, словно за якорь — словно бы для того, чтобы увериться в том, что она наконец больше не одна. Его ладонь, даже с привычными мозолями от арфы, кажется мягкой, как нежная морская вода. — Но что ты здесь делаешь? — спрашивает он, и в его голосе звучит плохо скрываемая нотка тревоги. — Последнее, что мы о тебе слышали — это то, что ты отвернулась от Валинора и попыталась вернуться в Средиземье. Она закатывает глаза. — Тондир. — Да, — говорит Финрод, с трудом сдерживая смех. — Он приходил к атару в Тирион. Полагаю, вы с ним не были близки? Галадриэль хмурится. — Он был моим заместителем и поднял против меня мятеж. Финрод хмурится в ответ. — Об этом он не упомянул. — Ещё бы, — ворчит она. — И что же он сказал? Финрод изучает её взглядом. — Он сказал, что ты спрыгнула с корабля как раз перед тем, как он прошёл через завесу, но что нам не стоит терять надежду. «Если кто и сможет переплыть океан из Валинора в Средиземье, — сказал он, — то это командир Галадриэль». — Мило с его стороны, — неохотно говорит Галадриэль. — Надеюсь, тебе не пришлось пройти вплавь весь путь до Эндора? — Нет. Это долгая история. — Которую не хотелось бы пересказывать дважды? Это предложение отложить рассказ до тех пор пор, пока он не отведёт её к их семье в Тирион. В Тирион — как же странно осознавать это. В Валиноре они проводили большую часть времени с семьёй матери в Альквалондэ, перед тем как последовали за Феанором. Но она предполагает, что Первое Братоубийство и то, что Финарфин стал Верховным королём Нолдор в Амане, по умолчанию вынудило родителей перебраться в Тирион. — Нет, — говорит она. — Я не хочу рассказывать об этом атару и эммэ. Я вернулась ради тебя, Инголдо. Он смотрит на неё долгим, проницательным взглядом. — Ты попала в беду, Артанис? — Средиземье в беде, — уклоняется она. Но он качает головой: — Я не об этом спросил. Галадриэль смотрит на него. — Да, хано, — шепчет она. В его синих глазах отражаются беспокойство и сострадание. — Ты расскажешь мне? Пожалуйста? И, внезапно оказавшись перед необходимостью сделать именно то, ради чего она проделала весь этот путь, Галадриэль прячет лицо в коленях. Это ужасно. Даже хуже, чем просто ужасно. Как ей вообще объяснить Финроду, что произошло? Его рука мягко сжимает её плечо — успокаивающее, ободряющее. — Начни с самого начала, нэса, — предлагает он. Галадриэль поднимает лицо навстречу морскому бризу, делает глубокий вдох — и начинает. Финрод долго молчит, после того, как она заканчивает свой рассказ. Она рассказала ему всё — обо всём, кроме поцелуя. Об этом она никому не расскажет. Она ждёт, чувствуя, как пружина тревоги раскручивается с каждой минутой его безмолвия. Наконец он снова протягивает ей руку, и она хватается за неё, как за спасательный трос. Он смотрит на неё серьёзно и бесконечно доброжелательно. — Ты моя сестра, и я люблю тебя, — говорит он торжественно. — И что бы ты ни натворила, ничто и никогда не изменит этого. Галадриэль всхлипывает, захлёбываясь слезами, и сжимает его руку, успокаиваясь лишь когда он отвечает на её жест. — Не возвращайся в Средиземье, — просит он затем. — Галадриэль... — Я вернусь, — отвечает она глухим, но твёрдым голосом. — Что бы я ни решила — привязать его к себе или уничтожить, — я вернусь. Я не могу оставить Средиземье ему, Финрод. Я не оставлю. — Я не хочу, чтобы он был рядом с тобой, — надломленно говорит Финрод, закрывая глаза на долгий миг. — Я знаю, хано, — тихо говорит Галадриэль, сжимая его руку. — И мне жаль. Но не в этом вопросе мне нужна помощь. Он опускает руку, изучая её взглядом, проницательным и острым. — Может, как раз в нем, — говорит он, и в его голосе проскальзывает нечто грубое, словно ломкий камень. — То, что он сделал, Галадриэль... — Я знаю… — Я говорю не о себе, — прерывает Финрод. — Я говорю об Утумно, об Ангамандо и обо всём, что он совершил в Первую Эпоху. Такое зло, его размах... Даже если бы ты верила в искренность его стремления к искуплению, это едва ли выполнимо. А без полной уверенности — и вовсе невозможно. Она замирает. — Ты действительно думаешь, что невозможно кому-то измениться? — Кому-то — нет. Ему? Да. Она опирается подбородком на колено, задумавшись. — Мне бы хотелось верить, что он сможет. Она хочет этого так сильно, что это чувство разрывает её, как клинок разрезает её на надежду и отчаяние, не оставляя места ни для чего больше. — Тогда почему ты не веришь? — бросает Финрод. — Потому что не можешь доверять ни одному его обещанию, а он даже не удосужился дать тебе таких обещаний, за которые ты могла бы держаться. «Я не буду больше угрожать тебе, — говорил он. — Я буду добрым». Но это была единственная уступка с его стороны. Он не пообещал ей не злоупотреблять своей властью над ней или не пытаться изменить её. Он не дал ей никаких заверений, кроме слов, а словам его она не может доверять — ни сказанным, ни несказанным. — Ты не нуждаешься в нём, — продолжает Финрод. — Ты не обязана ему помогать. Есть бессчетные варианты будущего без него, Артанис — будущего, где ты счастлива, в безопасности и в мире, где можешь доверять тому, с кем строишь свою жизнь. Но как бы ни мучила ее проблема с Сауроном, хуже всего другое: — Чтобы двигаться в будущее, нужно научиться жить с прошлым. А я не умею. Финрод отвечает твёрдо: — Ты не совершила ничего, за что должна была бы так страдать, Галадриэль. Это бремя тебе по силам, и бояться его не нужно. — Дело не только в том, что я совершила, — признаётся она, хотя её откровенность — это то, за что она ещё долго будет себя упрекать. — Дело в том, что он сделал с тобой. Финрод снова молчит, но она чувствует, как он думает и перебирает и отвергает десятки ответов. Наконец он говорит, очень мягко: — Я никогда не хотел, чтобы ты страдала. Тем более из-за меня. — Я знаю, — сдавленным голосом отвечает Галадриэль. — Но ты обратила мою смерть в оружие против самой себя, Артанис. Лишила себя дружбы, утешения, покоя — всего, чего я так желал для тебя, когда мы покидали Тирион, когда мечтали о том, что создадим в Средиземье. Ты причинила себе боль ради меня. Сделала меня её причиной. И я не могу этого вынести, нэса. Мы были в разлуке долгие века, и я не мог сказать тебе этого раньше. Но скажу теперь: я не хочу, чтобы воспоминания обо мне стали для тебя источником боли. — Но я подвела тебя, — шепчет Галадриэль. Её кинжал не спас его; ни её политика, ни меч не уберегли Нарготронд. И все эти годы после его смерти она держала в руках кинжал вместо арфы, гналась за местью вместо мира. Ей едва хватает сил произнести: — Я подвела тебя. Он сжимает её руку. — Вот что ты внушила себе? Нет, ты не подвела меня. Ты не могла подвести меня. Моя смерть — не твоя вина и не твоя ноша. Освободи себя от этих оков и позаботься о ранах, что они оставили. Это всё, чего я хочу: чтобы ты заботилась о себе и дала себе шанс на исцеление. Она рыдает, не сдерживаясь, спрятав лицо между коленей, крепко держась за его руку, словно это единственное, что не даёт ей развалиться на части. Возможно, так и есть. — Я не знаю, как, — всхлипывает она. — Раны души часто заживают дольше, чем раны тела, — соглашается Финрод. — Но ты никогда не продвинешься, если не начнёшь, Артанис. Она рыдает, и он пододвигается ближе, обнимает её за плечи — так же, как они обнимались, когда он учил её делать бумажные лодочки-лебедей, или называть звёзды, или различать облака и предугадывать погоду, как должен уметь любой моряк; когда он рассказывал ей истории о Куивиэнене, которые слышал от дедов, и выдумывал сказания о чудесной земле за морем, откуда пришел их народ и куда они однажды вернутся. Они делились мечтами и фантазиями, свернувшись рядом, совсем как сейчас, и чертили на белых, влажных от волн, песках, карты великих королевств, которые собирались построить, и залов, откуда будут править, отмечая башни и ворота кусочками раковин или жемчужинами из моллюсков, которых они выкапывали на обед. Финрод обнимал её, когда Галадриэль рассказывала, чего от неё добивался Феанор, и не отпускал, пока они разрабатывали план защиты. Он перевязывал её разбитые коленки, слушал о её разочарованиях и всегда принимал их всерьёз. Ангрод и Аэгнор, ровесники, всегда были неразлучны, и, в каком-то жестоком, извращённом смысле, было милостью судьбы, что они оба пали на Дагор Браголлах и никому из них не пришлось примиряться с разлукой. А Финрод и Галадриэль всегда оставались друг у друга — пока не пришли Средиземье, Дориат и война. Пока не настали Тол-ин-Гаурхот, песнь Саурона и его волки. Она могла вынести любую потерю, пока рядом был Финрод. Но его смерть сломала её, превратив в развалину — жёсткую, неосторожную, острую, словно нож, который невозможно удержать, не поранившись. И впервые Галадриэль думает о тех, кто предал её — кто следовал за ней от края до края земли, а затем поклялся не идти дальше — не с гневом, не с осуждением, а с сожалением. Их миссия была важна, но она не замечала, как рушилась, а они видели. И если принять их намерения за добрые… они пытались спасти её от неё самой. Они всё равно не должны были поднимать мятеж. Но они старались поступить правильно по отношению к ней — как и Гиль-Галад, как и Элронд. И она должна, наконец, это признать. Спустя какое-то время Финрод шевелится. — Нам нужно идти, если хотим успеть вернуться в Тирион до наступления ночи, — говорит он, вставая и стряхивая песок с высохших брюк. Он протягивает свой плащ Галадриэль. — У меня есть туника, а ты в одном нижнем платье, — говорит он рассудительно, когда она протестует, и задумчиво смотрит на её парусник. — Его можно оставить здесь в безопасности? Мы могли бы доплыть до аттакэ и пришвартовать его там. Но тэлери всё ещё настороженно относятся ко всем, кто последовал за Феанором. Тебе, возможно, не захочется привлекать такого рода внимание. Если она хочет покинуть Аман — с благословением Валар или без него — то это лишняя проблема. — Он здесь в безопасности, — говорит Галадриэль. Она планирует остаться здесь всего на несколько дней: этого достаточно, чтобы увидеть семью, изложить свою позицию перед Валар и подготовиться к возвращению. Финрод ведёт её через дюны и заросли кустарника к месту, где пасётся гнедой конь в серых яблоках, время от времени отмахивающийся хвостом от мух. Финрод свистит, и конь поднимает голову, с любопытством прислушавшись и навострив уши. Галадриэль протягивает руки, чтобы он мог их обнюхать, пока Финрод объясняет имя лошади (Сарниэ), её происхождение (впечатляющее) и сколько времени она у него (четыре года — почти с тех пор, как он покинул Чертоги Мандоса). — Так ты вернулся совсем недавно, — удивляется она. Финрод молчит несколько мгновений, его руки спокойно поглаживают шею Сарниэ. — У меня тоже были свои душевные раны, — говорит он наконец. — Они заживали очень медленно. Он, должно быть, говорит о предательстве и метяже Келегорма и Куруфина, что лишили его Нарготронда и поддержки народа, оставив рядом лишь десятерых верных. И, конечно, о Тол-ин-Гаурхоте и обо всём, что произошло там. — Оставить тебя одну на тех берегах тоже стало одной из таких ран, — добавляет он. Она останавливает его руку своей. — Твоя смерть была не твоей виной, Инголдо, — говорит она с яростью. — Ты не несёшь за неё ответственности. — В большинство дней я знаю это, — отвечает он, отступая, чтобы она могла легко вскочить на гладкую спину Сарниэ. После того как она устроилась, он садится позади неё. У него нет сбруи — он никогда её не использует, если доверяет лошади. Финрод побуждает Сарниэ перейти на лёгкий, быстрый шаг. — А что с Ангродом и Аэгнором? — осмеливается спросить она спустя милю пути. Финрод снова молчит какое-то время. — Всё ещё в Мандосе, — говорит он наконец. — Я видел их перед тем, как уйти… Они всё ещё залечивают свои раны после Браголлаха. А Аэгнор… — Всё ещё скорбит по Андрет? — Думаю, он всегда будет скорбеть, — мягко говорит Финрод. — Не могу сказать, заживёт ли когда-нибудь эта рана. А Ангрод не оставит его в одиночестве бродить по Чертогам Мандоса. — Нет, — соглашается Галадриэль, ощущая собственную рану утраты. — Не покинет.

***

Кустарники сменяются лесом, а дюны — горами. Они едут несколько часов то молча, то в легких, непринужденных разговорах. Галадриэль рассказывает Финроду о Линдоне и Эрегионе, об Элронде и гномах Кхазад-дума и о том, как их дружба напоминает ей его дружбу с гномами Ногрода; рассказывает и о Пеларгире, и о Нуменоре; об Арондире и Бронвин, Вардилимэ и Орниле; о верной Луинэ. Финрод в свою очередь рассказывает ей об их отце, Верховном Короле, и матери, всё ещё принцессе тэлери, о том, как он проводит свои дни на пастбищах Яванны, в мастерских Аулэ или у моря; о том, как он долго ему пришлось вновь учиться играть на арфе, чтобы вернуть былое умение. Четыре года — это ничто для эльфа, но целая вечность для музыканта, недовольного своим мастерством. — Я бы хотела послушать, как ты играешь, — осторожно говорит Галадриэль. — Если ты не против слушателя. — Я с радостью сыграю для тебя, — отвечает Финрод и смеется. — Знаешь, ты была невыносимой в младенчестве. Кричала из-за любой мелочи. Единственным способом тебя успокоить было спеть тебе или сыграть музыку. Эммэ укачивала тебя, а я играл. Тебе было всё равно, играю ли я просто гаммы, сбиваюсь или беру неверную ноту — ты была первым слушателем, которому было неважно, что я играю, лишь бы я играл. Ты научила меня находить радость в самом акте создания звуков и отвергать стремление к совершенству. Я всегда буду благодарен тебе за это. Сердце переполняется чувствами, и Галадриэль тянется назад, чтобы сжать его руку. Они объезжают окраины Альквалондэ и продолжают путь на запад. Ещё через час Тирион вырастает перед ними, как драгоценный камень между северным и южным отрогами гор Пелори, его башни и шпили сверкают в лучах заката, словно рубины, словно золото. Когда они приближаются к городским вратам, Финрод тихо говорит: — Надень капюшон. Она аккуратно укладывает косу за спину и натягивает капюшон, скрывая свои знаменитые волосы. Она не тщеславна, но сомневается, что за прошедшие тысячелетия эльдар забыли её волосы, о которых столько говорили, пока она жила здесь. Они оставляют Сарниэ в конюшне, прилегающей к дому их отца, который был домом Финвэ до его смерти о руки Моргота. Финрод ведёт её по задней лестнице, через несколько коридоров в частное семейное крыло дома. Он останавливается у двери. — Это твоя, — говорит он. — Все твои вещи здесь. Хочешь освежиться? Она отчаянно нуждается в ванной, но спрашивает: — Атар и Эммэ уже закончили свои дела? — То есть, успеет ли она помыться до того, как встретится с ними. Было бы жестоко заставлять их ждать, если они уже отдыхают, а она может подождать немного дольше. Где-то в доме раздаётся звон колокольчика, и Финрод, склонив голову, прислушивается к его звукам. — Они скоро закончат, — говорит он. — Прими ванну. Я сообщу им, что ты здесь, когда они вернутся из общих залов. Её комната безупречна: аккуратная, организованная, как раньше в Альквалондэ, без единого следа пыли. Её одежда аккуратно сложена в кедровый сундук с саше лаванды между слоями; её кузнечные инструменты — подарок Финрода, когда она начала обучение у Аулэ — выстроены в ряд на полке у двери. Золотой гребень для волос, одна из первых её работ, занимает почётное место среди них. В примыкающей ванной комнате есть ароматные мыла и масла, её любимый лосьон, мягкая щётка для волос, толстые полотенца. Её дом ждал её, понимает она. Её семья ждала её. Все эти годы они не теряли надежды, что она вернётся. Она раздевается, аккуратно складывает плащ Финрода в сторону, отправляет одежду в стирку и быстро и тщательно купается, не забыв уделить время своим волосам. Чистая, она возвращается в комнату и надевает длинное платье небесно-голубого цвета, расшитое серебряной нитью и жемчужинами, с подходящими туфлями — её сапоги остались на корабле. Её мать сшила это платье незадолго до Потемнения Двух Древ, когда её беспокойство ещё казалось управляемым, а будущее — светлым и предсказуемым. Когда она застёгивает последние крошечные пуговицы, в дверь стучат. Думая, что это Финрод, она отвечает: — Да? Дверь открывается почти бесшумно, Галадриэль оборачивается и видит мать. Эарвен всегда была самым прекрасным человеком, которого знала Галадриэль: светлая кожа, серебристые волосы, глаза цвета моря, высокие скулы, сильное телосложение — но именно её улыбка трогала сердца людей, тёплая от доброты, сострадания, эмпатии. Эарвен всегда была полностью поглощена беседой с тем, кто перед ней, её внимание полностью принадлежало собеседнику. «Когда Эарвен смотрит на тебя, — любил говорить аттакэ Ольвэ, — ты ощущаешь, что тебя видят — и не просто видят, но любят». Эарвен застывает в дверях, её глаза широко распахнуты и полны слёз, а губы дрожат от изумления. — Нэрвен, — выдыхает она, задыхаясь, и делает неловкий шаг вперёд. Галадриэль спешит подхватить её. — Я здесь, эммэ, — говорит она, и её голос срывается. — Это я. Эарвен всхлипывает, а затем её руки обнимают Галадриэль, тёплые и отчаянно утешающие, жаждущие утешения, которое Галадриэль стремится вернуть с той же силой, обнимая её так крепко, как только может. — Инголдо сказал… я боялась поверить ему… — Эарвен захлёбывается словами. — Артанис, моя Нэрвен… Она отстраняется и берёт лицо Галадриэль в свои заботливые руки. — Ты вернулась домой. Наконец-то ты вернулась к нам. — Эммэ, — говорит Галадриэль, и её сердце разрывается. — Я так скучала по тебе. Но я не могу остаться в Амане. На лице Эарвен появляется тревога, глаза наполняются растерянностью. — Не можешь остаться? — повторяет она, сбитая с толку. Затем качает головой и говорит: — Обсудим это с твоим отцом. Он и Инголдо ждут нас в столовой. Галадриэль знает, что это не столько уважение к Финарфину, сколько желание не повторять один и тот же спор снова и снова. Эарвен — практичная женщина, и она слишком хорошо знает, как упорна её дочь. Если Галадриэль собирается снова покинуть их, Эарвен не хочет, чтобы их время вместе было омрачено конфликтами. Но это не значит, что она смирилась. Неизбежно только море. Финарфин поднимается, как только Эарвен приводит Галадриэль в семейную столовую. Финрод, уже стоящий у окна, поворачивается к ней с ободряющей улыбкой. — Артанис, — хрипло говорит Финарфин, и тремя длинными шагами оказывается перед ней, обнимая ее крепко и горячо. Когда он, наконец, отпускает ее, его глаза блестят от слез. — Ты была нам так нужна, йендэ. — Я тоже скучала по тебе, атар, — говорит Галадриэль, и голос её снова срывается. Она пролила так много слёз за последние месяцы, так много с тех пор, как встретила Халбранда на Разделяющих Морях, но эти слёзы не похожи ни на те, что она проливала прежде, ни на те, что были из-за Саурона. Эти слёзы — слёзы облегчения, радости, исцеления. Он гладит ее по плечу и улыбается. — Садись, ты, должно быть, голодна. Финдарато сказал мне, что это только визит, но мы обсудим это завтра. Сегодня достаточно того, что ты дома, Артанис. Садись, ешь — будь здесь так же желанна, как всегда. — Благодарю тебя, атар, — начинает она, но он поднимает бровь, заставляя ее замолчать. — Ты не гость, чтобы благодарить меня. Ты моя дочь. Это твой дом. Чувствуй себя как дома, Артанис, и расскажи нам о своей жизни за морем. Она не знает, что ему довелось услышать — что слышали они все — от тех, кто пересёк Разделяющие Моря раньше неё, или от тех, кто прошёл через Чертоги Мандоса с тех пор, как Финарфин возглавил нолдор в Битве Гнева. Возможно, лишь Тондир и остальные из её отряда знали достаточно, чтобы отчитаться перед верховным королём нолдор в Валиноре. А возможно, были и другие. В любом случае, это не имеет значения. Если есть что-то, что она предпочла бы скрыть от своей семьи, то они уже, вероятно, знают это — Тондир, несомненно, предоставил исчерпывающий отчет. Итак, она садится, ест и рассказывает своим родителям о последних столетиях, проведенных в Средиземье. О чем-то, что произошло за последний год, она расскажет завтра. Они беседуют допоздна, делятся шутками, воспоминаниями и историями. Галадриэль не может вспомнить, когда в последний раз она чувствовала себя такой счастливой, окрыленной радостью. Ее щеки болят от улыбок, руки дрожат от смеха. Точно не с тех пор, как умер Финрод. Вероятно, даже не в то десятилетие между гибелью Келеборна, Эгнора и Ангрода и смертью Финрода. Радость — это не то, что она ассоциирует с Средиземьем, осознает она с удивлением. Но там она познала счастье и удовлетворение, которых ей не хватало в Валиноре, несмотря на его мир и изобилие. Она будет скучать по Валинору. Она будет скучать по своей семье. Но даже если бы Саурон не ждал ее в Средиземье, она не смогла бы остаться здесь. Она просто не вынесла бы этого.

***

На следующее утро она встает рано, когда звезды все еще ярко сияют на ночном небе. Ей хочется покинуть дом, уйти за пределы города, пройтись босиком по берегу реки, почувствовать ил и траву под ногами. Но до тех пор, пока Финарфин не решит, что сообщать остальным Нолдор, а что держать в тайне, она не рискнет быть обнаруженной. Она не хочет усложнять жизнь своей семьи больше, чем необходимо. В столовой она находит чай и фрукты, а также своего отца, тихо беседующего с матерью. Они улыбаются ей, когда она входит. Финарфин наливает ей чашку крепкого чая, а Эарвен передает яблоко. Полноценный завтрак будет позже, после восхода солнца. Но в комнате чувствуется напряжение, знакомое Галадриэли с детства: напряжение перед важным разговором. — Итак, — начинает Финарфин, когда она доедает яблоко. — Финдарато говорит — да и ты сказала своей матери — что не собираешься оставаться. Галадриэль собирается с духом. — Нет, Атар. — Мы хотим понять, почему. — Мое положение в Эндоре сложное, — отвечает она. — Вернее, положение Эндора сложное из-за меня. Мне нужно советоваться с Финдарато, прежде чем я решусь на какой-либо путь. И я также хочу просить мудрости Валар. Финарфин хмурится. — Какие же беды за морем так держат тебя? — Я нашла Саурона. Тишина. Глаза Эарвен широко раскрыты. Финарфин постукивает пальцем по подлокотнику стула. — И ты выжила, найдя его, — наконец говорит он. — Ты не прошла через Залы Мандоса. Но ты не привела его сюда. Я не говорю это в упрек, — добавляет он. — Айну может одолеть даже сильнейшего из эльфов. — Грусть мелькает на его лице: он, вероятно, вспоминает Финголфина, убитого Морготом, или Феанора, павшего от Балрогов у ворот Ангбанда. — Но мне кажется странным, что ты смогла покинуть Средиземье, если он на свободе. — Мы... — Галадриэль колеблется. — У нас странные взаимоотношения. Я не узнала его как Саурона, когда мы встретились — он принял облик человека из южных земель. Он обманывал меня многие месяцы. В конце концов, я догадалась, что на самом деле он майя Моргота, но все еще не осознавала, кто именно. До тех пор, пока не стала ему в какой-то мере доверять. Он долгое время убеждал меня, что пытается искупить содеянное под властью Моргота. — Ты же не можешь думать, что можешь ему доверять? — тут же говорит Эарвен. — Мы слышали о его деяниях в Первую Эпоху, и он долгие века был одним из ближайших советников Моргота. Ему нельзя доверять. — Я не доверяю ему полностью, — твердо отвечает Галадриэль. — Я доверяю его амбициям, хотя они, возможно, приведут его к гибели. И... он проявляет интерес ко мне. Он несколько раз предлагал мне союз. И я не доверяю этим предложениям, но, кажется, у меня есть какое-то влияние на него. Возможно, я не могу сразить его в битве, но, вероятно, могу направить его на лучший путь. — Его желание обладать тобой, — говорит Эарвен, — не дает тебе того влияния, которое ты могла бы использовать, чтобы сдерживать его амбиции, Нэрвен. При его силе ты была бы в его власти, рассчитывая на его милосердие, а у него его нет. Не пытайся этого сделать. Но у него есть милосердие, разве нет? Он не позволил ей утонуть, хотя легко мог бы сделать это во время шторма. Он следовал за ней, куда бы она ни шла: в Южные земли, в Эрегион, в Пеларгир, в Мордор. Он исполнял обязанности, которые она на него возложила в Пеларгире. Он помог спасти эльфов. И когда она узнала, кто он, и не поддалась ему, он не убил ее, хотя это бы упростило ему жизнь. Но он похитил ее и держал ее в заключении. Он угрожал ей, обманывал ее и отказался принять ее условия. Он хочет ее, но хочет и власти над ней. Она не может ему доверять, как бы ни хотела. Как бы ни желала она его. — Он показал мне столько разных сторон, — тихо говорит Галадриэль. — Я не могу примирить их. Повисает напряженная пауза. Один из стульев отодвигается от стола, и Эарвен садится рядом с ней, беря руки Галадриэль в свои. — Он дорог тебе? — шепчет она, и в ее голосе слышится тревога, а не осуждение. Галадриэль закрывает глаза руками. — Я бы хотела не чувствовать этого, — говорит она, срываясь. Было бы куда проще, если бы он не был ей дорог, если бы не ранил ее так сильно, если бы она не была столь уязвима перед ним. Ее мать мягко гладит ее волосы. — Ты считала его другом, но он обманул тебя. Он злоупотребил твоим доверием, потому что хочет обладать тобой. И даже если бы он не совершил ничего другого — ни против тебя, ни против нашего народа, ни против Арды, — одного этого было бы достаточно, чтобы ты осудила его в своём сердце. — Этого достаточно для моего разума, — почти честно отвечает Галадриэль, — но мое сердце не хочет слышать его доводы. — Не пытайся связать его, Артанис, — говорит Финарфин. — Его сила настолько превосходит твою... «Кольцо на твоей руке уравнивает наши силы», — сказал Саурон. Галадриэль поднимает руку, смотрит на него и пытается понять, сколько же силы дает ей Нэнья. — Что это? — резко спрашивает Финарфин с ноткой настороженности. — Кольцо Власти, — отвечает Галадриэль и кратко объясняет им про угасание эльфов, создание Колец и неприятно бесценную в этом помощь Саурона. — Но оно может больше, чем просто защищать эльфов. Оно показывает мне прошлое, настоящее и варианты будущего. Оно защищает и укрывает. Именно благодаря ему я смогла сбежать от Саурона. — Он позволил тебе его сохранить? — в голосе Эарвен звучит недоверие. — Он не знал, что оно у меня осталось. Оно стало невидимым для него. — Больше он не попадется на это, — мрачно говорит Финарфин. — И он не позволит тебе сохранить его, если ты окажешься в его власти. Это слишком большая угроза. Он заберет его себе. — Он не сможет его использовать, — говорит Галадриэль. — Я зачаровала его: только я могу носить это Кольцо. — Но он все равно не позволит тебе его оставить, — твердо говорит Финарфин. — Артанис, ты не сможешь привязать его к лучшему пути, даже с Кольцом Власти. Даже если бы он был человеком, а не казался им, ты не смогла бы привязать его. Каждый должен выбирать свой путь сам, и этот выбор нельзя сделать за него. — И если он выберет лучший путь лишь для того, чтобы угодить твоему влиянию, — тихо добавляет Эарвен, — это не будет искренним изменением. Это будет притворство, обман. Ты не смогла бы доверять никакому добру, которое вышло бы из этого. «Какая разница, почему я это делаю и как? Главное, что дело будет сделано»,— сказал он ей в их первый день в Пеларгире. Тогда она почувствовала в этом опасность. И она знает, что ее родители сказали бы то же самое, что сказала она тогда: то, что основано на тьме, никогда от неё не защищено. Но как же ей хочется задать им этот же вопрос теперь. Голодный желудок не интересует, почему его кормят, пока его кормят; больное тело не волнует, зачем его лечат, пока его лечат. То, что он месяцами пытался угодить ей в Пеларгире, не стирает факта, что его попытки помогли накормить, согреть и защитить южан. И хотя она не может оправдать то похищение, будущее, которое он пытался защитить таким образом, было будущим, в котором южане остаются накормленными, защищенными и в безопасности. И она задается вопросом: как долго он был бы доволен Пеларгиром, если бы она осталась с ним? Но возможно, это всего лишь ещё один знак того, как он уже исказил её, что вся её уверенность в том, чтобы отвергать вопрос о средствах и целях, теперь исчезла. — Ты не сможешь его связать, — снова говорит Финарфин. — Поэтому ты должна уничтожить его ради Эндора и своей безопасности. Ее сердце болит. Галадриэль прочищает горло. — Об этом я тоже думала. Что я должна сделать одно из двух. — Поэтому ты хочешь обратиться к Валар? — спрашивает Эарвен. — Молить их о помощи против него, как Эарендил молил против Моргота? Слово «молить» заставляет ее сжать челюсти. — Да. — Тогда мы должны отправиться в Таникветиль сегодня же, — заявляет Финарфин, — и запросить аудиенции у Манвэ Сулимо и Варды Элентари.

***

Галадриэль и Финарфин уходят на рассвете после быстрого завтрака, с капюшонами, надвинутыми на их золотые волосы, не снимая их даже после того, как покидают город и вступают в прекрасные зелёные просторы, окружающие его. Галадриэль повезло найти старую пару сапог в своем гардеробе; кожа жесткая от неиспользования, но не настолько, чтобы она не могла их надеть. Заклинания сохранения, наложенные на ее вещи, — удивительная вещь. — Ты всё ещё разрываешься, — говорит Финартин вдоль пустой дороги. Подковы их лошадей звучат по плитам мостовой. Час пути по этой дороге, затем несколько часов вглубь гор Пелори, восходя всё выше к Таникветилю и чертогам Ильмарина, венчающим его вершину. Галадриэль больше не хочет вести этот разговор. — Я глупая, — говорит она, предвосхищая согласие. — Не думай, что я этого не понимаю. Финарфин молчит так долго, что она начинает думать, что он оставит это без ответа, хотя это и кажется странным. Но затем он говорит, с печальной тяжестью опыта: — Любить не глупо, Артанис. Глупо любить вслепую. Я знаю, о чем говорю: я любил своего брата, несмотря на все его недостатки, и когда он вел к уничтожению родных твоей матери, я любил его все равно, хотя больше не мог идти за ним. Твое сердце — твое, и ты можешь отдать его тому, кому захочешь, — но ради себя и ради Эндора ты должна быть мыслить здраво в этом вопросе. Ты не можешь отменить его зло. Ты не можешь отменить его выбор. Ты не можешь привязать его к лучшему пути — особенно если отдашь себя в его власть и лишишь себя рычага в переговорах. Отдать ему то, что он хочет — значит обречь вас обоих, и все свободные народы этой земли. Что за рычаг у нее есть? У нее есть она сама — ее любовь, ее верность, те великие обязательства, которые он требовал прежде, чем раскрыть все остальное, о чем попросит. У нее есть Нэнья для защиты. Но он не будет терпелив, если она откажется от него, и Финарфин прав: он не пропустит Кольцо во второй раз. Если он решит забрать его у нее, она не сможет остановить его, ведь он может лишить ее сознание, когда ему вздумается. Но это только часть того, что сказал ее отец. — Ты не пытаешься отговорить меня от… переговоров? — спрашивает она. — Ты многое нам рассказала, но ты и многое скрыла, — говорит Финарфин. — Я всегда буду советовать тебе избегать всего, что требует твоего доверия к нему; но только ты обладаешь полной картиной. Ты должна использовать своё собственное суждение. И если ты решишь, что переговоры с ним стоят риска, я бы хотел, чтобы ты вела их с позиции силы. Я не хочу, чтобы ты оказалась в его власти, Артанис. Я не смогу вынести, если он причинил тебе боль, как причинил её Финдарато. — Я так долго несла бремя смерти Финдарато, — говорит она тихо. — Это жестоко, что тот, кто, как я думала, мог бы избавить меня от этой ноши, — оказался тем, кто заставил меня нести ее. — Он жесток, что поставил тебя в такое положение, — исправляет Финарфин резко. — Это было ненужно, если не считать того, что это служило его обману и позволяло ему манипулировать тобой. Нет никакого оправдания этой жестокости, которое я мог бы принять — и нет такого, которое ты должна принимать. Но разве было вообще всё манипуляцией, с самого начала их встречи? Ее спасенная жизнь в Разделенных морях, ее кинжал, возвращенный из рук Элендила, та ночь в кузнице в Арменелосе, то, что он отозвал ее от убийства Адара — «если бы я только могла удержать это чувство, сохранить его навсегда, привязать к своему существу…» «Это правда даже больше всего остального» — ответил он тем утром у Гландуина, когда пообещал больше не лгать ей. Она сходит с ума от сомнений, сомневаясь в себе, сомневаясь в нем. Все казалось таким простым, когда Саурон был далеким врагом с глазами, полными огня, когда он был тем, кто убил ее брата, и ничего больше. Было просто и той ночью, когда она сбежала в Эред Нимраис, когда он был ее пленителем, был угрозой. Но даже тогда все было не так просто, не когда он держал ее в холодные ночи, когда он предлагал ей свое раскаяние, когда говорил о будущем, которое он пытался построить; когда у нее было так много воспоминаний о его дружбе, его нежности, его ответственности. — Этот выбор убивает меня, — говорит Галадриэль бессильно. — Что бы я ни выбрала, это разрушит меня. Выбрав его, она рискует потерять Средиземье и себя; выбрав Средиземье, она потеряет его, и снова рискуя потерять себя. Нет безопасного ответа, нет способа примирить эти варианты. — Я бы забрал твои невзгоды, если бы мог, — говорит Финарфин тихо. — Но я могу только предложить тебе свой совет, и ты уже его услышала. Спустя некоторое время Финарфин прочищает горло. — Твоя мать советовала мне не спрашивать — думала, что это только ускорит твой уход, — но я всё же спрошу. Я не могу осуждать тебя за то, что ты полюбила во второй раз, учитывая, кем были мои родители… Но где во всей этой истории Келеборн? Галадриэль резко вскидывает голову, чувствуя, как вокруг сердца сжимается ледяная рука. — Что ты имеешь в виду? — Не может б… — В Мандосе его нет, — говорит Финарфин. — Финдарато не нашёл его там, как ни искал. И он не проходил ни через Тирион, ни через Альквалондэ, ни через Форменос, ни через Валимар. Синдар, что обосновались здесь, знают о нём, но никто его не видел. Мы искали его, когда Финдарато вернулся и рассказал нам о нем. Думали, возможно, он уже покинул Чертоги, но не нашли ни следа. Его нет в Валиноре. А значит… — Он не мёртв, — ошеломлённо шепчет Галадриэль. Её руки леденеют. — Но я искала его. Атар, я обыскала каждую крепость Врага, что мне удалось найти, я видела всех выживших после Дагор Браголлах, я искала среди павших, но его не было ни среди живых, ни среди мёртвых. Мы не нашли тела… Но если его нет здесь, то… Финарфин хмурится всё сильнее. — Это тревожно. Либо он так хорошо скрыт, что его уже не найти, либо… — Либо он не хочет, чтобы его нашли, — выдыхает Галадриэль. Мысли её несутся вихрем. Кто мог держать Келеборна в плену полторы тысячи лет? С какой целью? Саурон лишился тела больше века назад в Фородвайте, если не раньше. Адар вряд ли бы оставил в живых пленников Саурона, тем более эльфа, особенно если его пришлось бы перевозить в Южные земли для заточения или рабства… Но Арондир не видел синдар среди порабощённых Адаром эльфов. И если Келеборн всё это время был пленником, он вряд ли бы выжил в условиях тяжёлого труда. Возможно, он умер в последние четыре года, с тех пор как Финрод покинул Мандос, но как в этом убедиться? Где он мог погибнуть? Галадриэль обыскивала бывшие крепости Саурона, но её поиски не могли быть исчерпывающими — у неё не было времени прочесать Южные земли до извержения Ородруина… И всё же, она не понимает, зачем бы Саурону или Адару понадобилось держать эльфа в заточении столько лет, лишь затем, чтобы убить его теперь. Но если Келеборн был свободен… Почему он не пришёл к ней? Почему не вернулся в Линдон, в Эрегион, в Зелёный лес или хотя бы в Эделлонд, если не желал её видеть? Эльфийских королевств в Средиземье теперь не так много, как было в Белерианде, но её народ по-прежнему правит на этом континенте. Найти убежище не составило бы труда. В этом нет смысла. — Артанис, — говорит Финарфин. — Нам пора двигаться. Оцепенев, Галадриэль понуждает коня идти вперёд. Она даже не заметила, что остановилась. — Всё это тревожно, — повторяет Финарфин. — Какой смысл был Врагу держать его столько лет? Ослабленного, его заключение должно было оправдываться какой-то необходимостью, ради которой тратились ресурсы. Но если он свободен, значит, он сам отвернулся от тебя, и мне это нравится не больше. Он бы оставил тебя? Вы были счастливы в браке перед тем, как он пропал? — Я думала, что да, — отрешённо отвечает Галадриэль. Но, возможно, она ошибалась. Возможно, не знала его вовсе. Возможно, он винил её за войны… Или был слишком глубоко ранен в своей фэа, чтобы вынести её заботу. Но прошло уже больше тысячи лет. Почему же он не подал ни единого знака, не прислал ни единого слова? В этом нет смысла, снова думает Галадриэль. И что ещё хуже — возможно, никогда не будет. Это может стать тем вопросом, на который ей никогда не удастся ответить, той загадкой, которую ей никогда не удастся разгадать. Если она уничтожит Саурона, сможет посвятить себя поискам Келеборна, но если она свяжет Саурона, ей придётся отпустить своего мужа. И тут её осеняет: Саурон — не беспристрастный наблюдатель в этой истории. Халбранд, когда он был ещё просто Халбрандом, предположил, что Саурон узнал о ней в бою с Финродом, вырвав её имя из его разума в ту страшную ночь в Тол-ин-Гаурхоте. К тому моменту Келеборн исчез уже десять лет как. И всё же, когда Саурон явился к ней в облике с пылающими глазами и запел ей песнь исцеления, он назвал её по отцовскому имени, по материнскому имени — и по тому имени, что дал ей Келеборн, а оно не совпадает с тем, что она носит теперь. Имя, данное тебе твоим мужем, — сказал он в том сне. Он знал о ней веками. Он знал, что она замужем. Но вряд ли он проявлял тот интерес, что стал очевиден в Эрегионе и Пеларгире, с самого начала. Вряд ли он ждал тысячу лет, выжидая удобный момент, чтобы привлечь её внимание. Если бы это было так… Она охотилась на него целую эпоху. Он мог бы сделать так, чтобы их пути пересеклись раньше. Но он этого не сделал. И при всём, в чём она может его обвинить, она не может сказать, что их встреча в Рассекающих Морях была его замыслом. Ничего из этого не было запланировано, — сказал он в Эред Нимраис, и Галадриэль не думает, что тогда он лгал. Он, без сомнения, искусный ловец возможностей — но у него нет такой власти, чтобы подстроить их встречу или их отношения. Крайне маловероятно, что он имеет какое-либо отношение к исчезновению Келеборна. И всё же она не может полностью отбросить эту мысль. Её вновь охватывает сомнение. Она не знает его. Она не может ему доверять. Она не может доверять ни одному его слову. — Отложи пока мысли об этом , — советует ей Финарфин. — Будет время решить, что делать с Келеборном, после того как ты испросишь помощи у Валар и определишься, что делать с Сауроном. Но это одно и то же решение. Галадриэль думает об этом, но ничего не говорит.

***

К полудню они достигают Таникветиля; остаток дня уходит на то, чтобы подняться к чертогам Манвэ и Варды на самой вершине. Они спешиваются уже после захода солнца, перед вратами Ильмарина. Звёзды сияют необычайно ярко в темнеющем небе. Они отпускают коней, и в этот момент двери распахиваются, и навстречу им выходит Эонвэ, глашатай Манвэ. — Приветствую тебя, Арафинвэ, Верховный Король нолдор, — торжественно произносит Эонвэ. — Приветствую и его дочь. Добро пожаловать в Ильмарин. Финарфин кланяется, и Галадриэль торопливо следует его примеру. — Приветствую тебя, глашатай Манвэ, — с той же торжественностью отвечает Финарфин. — Мы пришли просить аудиенции у Верховного Короля Арды. Эонвэ бросает на Галадриэль оценивающий взгляд. — Король Манвэ ведает, с чем ты прибыла в Валинор, Артанис. Он и Варда Элентари приглашают тебя провести эту ночь в Ильмарине, чтобы ты могла отдохнуть с миром и обратиться к ним с прошением завтра. Финарфин вновь склоняет голову. — Мы с благодарностью принимаем гостеприимство Ильмарина. Эонвэ делает приглашающий жест, и они следуют за ним в чертоги. Двери с гулким звуком закрываются за их спинами. В Ильмарине нет потолков — ветер свободно гуляет по залам, а звёзд на небе больше, чем полевых цветов на лугу, и они ярче, великолепнее расцветают в великих арках цвета и света. На мраморных стенах высечены орлы, и у Галадриэли возникает тревожное чувство, что они наблюдают за ней, пока она проходит мимо. Эонвэ ведёт их в богато обставленные покои, где уже ждут горячие ванны и мягкие постели. В своей комнате Галадриэль смывает с себя дорожную пыль и ложится в постель, но проходит ещё долгое время, прежде чем она проваливается в сон.

***

Завтрак появляется в их общей светлице с рассветом, словно по волшебству — что, как напоминает себе Галадриэль, вероятно, так и есть. Законы в Ильмарине иные, чем в остальной Арде. Она почти не ест, расхаживает у окна, пытаясь упорядочить мысли, обдумать, о чём она станет просить Манвэ Сулимо и Варду Элентари, и как именно. Но мысли её не желают укладываться в стройный порядок, и тогда Галадриэль сжимает зубы и заставляет их подчиниться. Она не может позволить себе колебаться. Валар, скорее всего, откажут ей, но она должна хотя бы попытаться. Ей нужна помощь. По крайней мере, ей нужен совет. К середине утра Эонвэ вновь появляется и ведёт их по открытым мраморным галереям к великому залу Ильмарина, где стоят престолы Манвэ и Варды, на которых восседают Верховный Король и Королева Арды. — Лишь просящий может войти, — объявляет Эонвэ у дверей. Финарфин колеблется, но затем кивает, касаясь плеча Галадриэли в молчаливом жесте поддержки. Эонвэ распахивает двери, и Галадриэль входит. Королева Валар и Верховный Король сияют, словно воплощённый свет звёзд — слишком яркие, чтобы смотреть на них прямо; в них есть некая плотность, насыщенность, что делает их одновременно и более реальными, чем всё на свете, и менее. Их великое, властное присутствие заставляет Галадриэль чувствовать себя бесплотным призраком, отголоском. Она цепляется за своё ощущение себя, за осознание собственного существования кончиками пальцев, зубами. Она ощущает своё тело лишь по электрическим дрожащим всполохам, которые не может унять. До изгнания Нолдор она нечасто сталкивалась с Валар, если не считать Аулэ, но не помнит, чтобы они казались ей столь подавляющими, как сейчас. Или же она забыла — просто в целях самозащиты. Не совсем понимая, как оказалась в центре зала, Галадриэль обнаруживает себя преклонённой перед двумя престолами, с опущенной головой — и не столько из почтения, сколько в попытке защититься. Свет Валар так ярок, что она видит их даже сквозь плотно сомкнутые веки. И тогда они говорят. Галадриэль считала песни силы Саурона тревожными, узнавая их по покалывающим вибрациям, что пронзали воздух. Но голос Манвэ... Он могуч, как ураган, и легок, как бриз. Он проникает в неё так же легко, как орлиный взор пронизывает небо. — Привет тебе, Артанис, наречённая Галадриэль, —произносит Манвэ, — дочь Верховного Короля нолдор в Амане, военачальница армий Эрейниона Гиль-Галада в Эндоре и хранительница Кольца Адаманта. Глупо удивляться тому, что он знает о Кольце. Он Верховный Король Арды, ближайший в мысли к самому Эру Илуватару. Почти ничто не скрыто от его взора. Но даже его зрение не всеведуще: Саурон ускользнул от Валар в Утумно, когда Моргот был впервые низложен и скован. Странным образом эта мысль внушает Галадриэли каплю надежды. — Приветствую тебя, Верховный Король, — говорит она, придавая голосу твёрдости и ясности, насколько возможно. — Приветствую Варду, его Королеву. Следует короткая, но ощутимая пауза. Она сглатывает — слишком громко в собственных ушах — и решительно продолжает: — Я пришла с мольбой о помощи. По моей вине Эндор оказался в великой опасности перед древним врагом. Я прошу вашего вмешательства во имя свободных народов. — Мы не можем исполнить твою просьбу, —отвечает Манвэ. Не сурово, но непреклонно. Галадриэль вздыхает — то ли с разочарованием, то ли с облегчением. Она и сама не знает. — Мы не вернёмся в Эндор до Последней Битвы и Перековки Мира. — Проси нас вновь, Артанис, наречённая Галадриэль, —говорит Варда Элентари, и голос её ясен и прохладен, как свет звёзд. Её мысли скачут в поиске ответа. Просить вновь…? — Я прошу о рычаге давления против того, кто когда-то был Майроном, — говорит она. Она не может попросить оружия. Это всё, что она может себе позволить. — Это не в нашей власти, —отвечает Манвэ Сулимо. Галадриэль чувствует, как её надежда рушится, проваливаясь куда-то за пределы собственного тела. — Проси ещё раз, —произносит Варда Элентари. Ладони её ноют оттого, как крепко она их сжимает. — Я прошу вашей мудрости, Верховный Король и Королева Арды, чтобы она указала мне путь. Тишина — но не давящая, а задумчивая. Она длится, кажется, вечность, но Галадриэль стискивает зубы и ждёт, не отрывая взгляда от мраморной плитки прямо перед своими коленями, мерцающей в отражённом сиянии. — Ничто в мире не рождается злым, —наконец говорит Манвэ. — Даже Мелькор не был таков. Но ты хорошо знаешь историю этого мира, дочь Арафинвэ: ты знаешь, что Мелькор отбыл своё покаяние, был освобождён — но вновь пал во тьму. — Он не Мелькор, — отвечает Галадриэль, хотя ей приходится с усилием сдерживаться, чтобы не назвать падшего Вала Морготом. — Должен ли он быть осуждён за чужую вину? Значит ли это, что никто не способен измениться к лучшему? — Он не Мелькор, — признаёт Варда. — Но та воля и те стремления, что привели его к Мелькору, могут вновь привести к гибели — и не только его самого. — Вы говорите о возможности, Королева Звёзд, — говорит Галадриэль, —не о неизбежности. — Будущее не предопределено, — отвечает Варда. За исключением Рока Мандоса — Дагор Дагорат. Всегда есть исключения — но не тогда, когда они ей нужны. — Ничто не предопределено, — продолжает Манвэ, не обращая внимания на разгорающееся в Галадриэли раздражение, хотя не может его не видеть. — Значит, есть будущее, в котором я могу связать его? — настаивает она. — Есть будущее, в котором я сумею избежать разрушений? — Нет, — с бесконечной мягкостью произносит Варда Элентари, — такого будущего нет. — Тогда что бы вы мне посоветовали? — отчаянно спрашивает Галадриэль. — Что мне делать? — Этот выбор дан тебе, Хранительница Кольца, — отвечает Манвэ. — Ты не можешь избежать его. Ты не можешь переложить его на другого. Это твой выбор, и тебе придётся сделать его. Это… Это возмутительно. Возмутительно, что решение, от которого зависит судьба целого континента и всех его народов, принадлежит лишь ей одной, может принадлежать лишь ей одной. Возмутительно, что она не может разделить эту ответственность. Возмутительно, что они даже не дадут ей совета. — Но ты ещё не видишь всех путей, что открыты перед тобой, — говорит Манвэ. — Связать или уничтожить — это ты знаешь. Но первый выбор, который тебе предстоит сделать: вернуться в Эндор или остаться в Валинорэ. — Однажды ты уже покинула этот край по собственной воле, —говорит Варда. — Однажды ты отвернулась от этой земли. И однажды вернулась, следуя собственному замыслу. Но путь через море не предназначен для тех, кто хочет пересекать его без преград. Если ты отвернёшься в третий раз, пути назад для тебя не будет. Ты не найдёшь дороги обратно, сколько бы её ни искала. И это, разумеется, уже определено. Разумеется, не могло быть проще. Разумеется, всё должно быть ещё хуже, чем она думала. Разумеется, они заставят её выбрать Средиземье — ценой семьи, ценой Финрода, ценой покоя. Разумеется, они заставят её жить с этим выбором. Что за бесполезная встреча. Она не обрела ничего, кроме боли. — Никто не может избавить тебя от этого выбора, — говорит Манвэ с величавой серьёзностью. — Судьба Эндора находится на острие ножа — ты и сама это знаешь. Ни одно из решений, что ты примешь, не определит эту судьбу окончательно. Но всё же ты должна выбрать. — Не колеблись, — говорит Варда Элентари звёздным голосом. — И не теряй надежды. Будущее, к которому ты стремишься, возможно — но лишь если ты сумеешь сохранить надежду. Будущее, к которому она стремится…? Но её взгляд падает на Нэнью, сверкающую на сжатом кулаке. — Я знаю, Королева Звёзд. — Ищи нашего брата Аулэ, —велит Манвэ. — Ищи майя Оссэ. Ответы, что ты ищешь, возможно, смогут дать они. — Благодарю, Верховный Король, — натянуто произносит Галадриэль. И вдруг она стоит уже не в зале, а перед вратами Ильмарина, а под её ногами не мрамор, а снег. Она оборачивается, сбитая с толку, и видит Финарфина, ждущего у лошадей. — Как всё прошло? — с тревогой спрашивает он. Галадриэль молча садится в седло. — Они отказались вмешаться, — наконец говорит она. — Сказали искать Аулэ и Оссэ. Финарфин трогает коня и равняется с ней. — Но какой совет они тебе дали? — Они не дали никакого совета, — выплёвывает она слова. — Они сказали лишь то, что я уже и так знала. Выбор, что ей предложили — Валинор или Средиземье — она оставляет при себе. Не выйдет ничего хорошего, если озвучить его сейчас, прежде чем она примет то решение. Они возвращаются в Тирион в молчании.