No matter how many skies have fallen

В столь горькое время выпало нам жить, что мы тщимся не замечать эту горечь. Приходит беда, рушит нашу жизнь, а мы сразу же прямо на руинах заново торим тропки к надежде. Тяжкий это труд. Впереди — рытвины да преграды. Мы их либо обходим, либо с грехом пополам берем приступом. Но сколько бы небес ни обрушивалось, жизнь идет своим чередом.

Д. Г. Лоуренс «Любовник леди Чаттерлей»

***

Когда Аман остаётся позади, Галадриэль поёт собственные песни: молитвы Уинэн и Улмо о спокойных водах и безопасном пути, а также призыв к Оссэ. Ведь Манвэ и Варда велели ей искать его, а в море у неё больше шансов, чем на суше. Оссэ появляется на следующий день как раз в тот момент, когда она размышляет, стоит ли ловить рыбу или довольствоваться лембасом и сушёными фруктами на ужин. — Артанис из Нолдор, — говорит он, поднимаясь из моря, прозрачный, как медуза, покрытый острыми шипами, словно морской ёж, с акульими зубами и тёмными, поблёскивающими глазами. — Зачем ты взываешь ко мне? Галадриэль, склонив колени на палубе и почтительно опустив голову, отвечает: — У меня есть к тебе вопрос, на который я надеюсь получить ответ, владыка Оссэ. — Ты слишком полагаешься на защиту моего господина Улмо, — предостерегает он. — Те, кто зря тратит моё время, не живут долго. — Я не желаю тратить твое время попусту, владыка Оссэ, — отвечает Галадриэль. — Мой вопрос касается Майрона. — Майрона! — произносит Оссэ его имя, и после этого надолго воцаряется молчание. — Ты та, что хочет вернуть его из тени. — Да. Лодка резко кренится, и по палубе раздаётся влажный, мясистый шлепок — Оссэ взбирается на борт, оставляя за собой след морской воды. От его талии и ниже тело покрыто сверкающей серебристой чешуёй, которая продолжается до самых перепончатых ступней. — Встань, Артанис из Нолдор, — говорит он. — И спрашивай, что хотела. Медленно, всё ещё почтительно склоняя голову, Галадриэль поднимается на ноги. Оссэ менее предсказуем и гораздо менее щедр, чем Улмо или Уинэн, а до Бельфаласа ей ещё больше недели пути. Она не может позволить себе гневить его. — Я хотела бы спросить, владыка Оссэ, — начинает она осторожно, — почему он не вернулся с тобой, когда за тобой пришла госпожа Уинэн? — Это очевидно, — отвечает Оссэ. — Он боялся, что, вернувшись в Валинор, будет унижен и наказан. Галадриэль вздрагивает, неосторожно поднимает взгляд. — Ты… уверен? Оссэ пожимает своим прозрачным, покрытым шипами плечом. — Он сам нам так сказал. — Ты не мог бы рассказать мне всё? — тихо спрашивает она. Он облокачивается на борт лодки, заставляя её опасно крениться. Галадриэль пошатывается, но удерживает равновесие. Прощай, тщательный порядок в шкафах камбуза. — Уинэн пришла по реке вверх к Утумно, — медленно начинает Оссэ. — Мне не нравилось это место, и я проводил там как можно меньше времени. Она нашла меня и умоляла вернуться с ней, уверяла, что будущее, к которому я стремлюсь, возможно, но не с Мелькором. И тогда Майрон, как раз в тот момент искавший меня, увидел нас. Он спросил Уинэн, зачем она пришла. Она ответила, что Аулэ попросил её вернуть меня — якобы тот верил, будто меня ещё можно спасти. И в тот момент Майрон, огненный дух, замер и замолчал. Уинэн решила, что он собирается напасть, и приготовилась защищаться. Но я был его другом его ещё до зажжения Светильников и знал, почему он замер. И предложил ему уйти с нами. Мелькор был жесток, даже к своим. В том месте не было ни любви, ни надежды. И я сказал ему, что если для меня с Валар ещё есть будущее, то и для него тоже. Но он покачал головой. «Аулэ считает меня безнадёжным, — сказал он, — и не примет меня, если я вернусь. А если Аулэ не примет меня, то мне долго придётся терпеть наказания и унижения, прежде чем я смогу стать хоть кем-то». Я предупредил его, что Мелькор тоже накажет его, если я уйду, а он не остановит меня. Но Майрон лишь ответил, что уже переживал подобное и знает, как выжить. Затем он велел нам уйти. И с тех пор я не видел Майрона… пока он не вошёл в мои владения прошлой весной. Слишком многое в словах Оссэ требует осмысления, так что Галадриэль чуть не упускает из внимания этот последний нюанс. Но тут же цепляется за него, как рыба за рыболовный крючок. — Ты отправил морского змея. — И бурю. — Ты хотел его убить… но пощадил? Почему? Оссэ смотрит на неё своими тревожными чёрными глазами. — Он рисковал собой, чтобы спасти тебя. В тот миг я вновь увидел того самого Майрона, что рисковал собой, отпуская меня, разрушая своё собственное будущее в тот самый момент, когда помогал мне обрести моё. И я подумал… Вдруг это и есть, наконец, его будущее. Быть может, он сумеет стать кем-то другим… если найдётся тот, кто научит его. — Я не могу его исправить, — шёпотом говорит Галадриэль, и голос её надламывается. — Я не смогу отменить то, что сделал с ним Моргот. Не смогу залечить ту боль, что была так велика, что он не нашел иного способа выжить, кроме как причинять её другим… и что находил в этом удовольствие. Ведь он, должно быть, действительно испытывал его, когда стал тем самым палачом Ангбанда, обманщиком Горлима, убийцей Финрода и его спутников. Разве способен на такую жестокость, тот, кто не находит в ней удовольствия? — Он не садист, — говорит Оссэ. — Но ведь ты не знал его с тех пор, как вернулся с госпожой Уинэн, — говорит Галадриэль. Она меряет палубу шагами — осторожно, ибо судно всё ещё кренится, но ей всё равно, она физически не может стоять на месте. — Он оппортунист и умеет выживать, — признаёт Оссэ. — Но я слышал его голос в Айнулиндалэ, и в нём не было радости от жестокости. Он сделал неверный выбор, и многие пострадали из-за него. Но и он страдал тоже. — Это его не оправдывает… — Разумеется, нет. Но я верю, что он может исцелиться. Ты откажешь ему в таком шансе? — Я ненавижу, как вы все твердите, будто решение за мной, — с яростью говорит Галадриэль. — Ненавижу. — Кому бы ты доверила его судьбу? — Оссэ резко осекает её нетерпеливым вопросом. Ей нечего ответить. — Ты не приняла бы чужого решения. И он не принял бы. Это должна решить ты. Нэнья сверкает на её пальце. — Ты знаешь, что он делал с тех пор, как я отплыла в Валинор? — Я чувствовал его движения в Незримом мире. Как и твои, с тех пор как ты надела своё Кольцо. Она замирает, поражённая. — Ты посылал мне эти сны? — Разумеется, нет, — фыркает Оссэ. — У меня есть дела поважнее. Галадриэль кивает, тихо извиняется и устремляет взгляд на море. — Ты думаешь, его можно направить на лучший путь. А он… сможет ли он этот путь принять? — Я не могу сказать с уверенностью. Но думаю, что это возможно. — Даже с его Кольцом? — Эти Кольца усиляют, а не изменяют, — отвечает Оссэ. — Ты — защитница, воительница, и твоё Кольцо защищает и оберегает. Твой взор простирается далеко, а Кольцо делает его ещё дальше. Что оно усилит в нём, я не знаю. Сама по себе сила не есть зло — зло в том, как её используют. — Но сила развращает. Мало кто способен устоять перед ней. — Ты не можешь избавиться от неё. — Полагаю, что нет. — Значит, тебе остаётся лишь подчинить её себе — иначе она подчинит тебя. Саурон говорил ей нечто подобное, когда она только начинала постигать возможности Нэньи. Тогда это казалось ей здравым советом. Она не знает, что думать теперь, слыша его же от Оссэ. — У меня остался ещё один вопрос, — говорит Галадриэль, останавливаясь и пристально вглядываясь в него. — Спрашивай. — Аулэ дал мне кинжал, выкованный Майроном. Он ложится в мою руку, будто был создан для меня. И Майрон сказал… он сказал, что узнал меня при первой встрече, потому что узнал мою мелодию из Айнулиндалэ. — Это не вопрос. Галадриэль собирается с духом. — Ждал ли он меня со времен падения Первой Тишины? Искал ли он меня с тех пор? Оссэ долго молчит, устремив на неё свои черные глаза. — Любой айну, встретив тебя, узнает тебя по твоей мелодии, — говорит он наконец. — Как мы узнаём любого и всякого по мелодии, что сотворила его в бытие. Ты не особенная в этом смысле. И он тоже. Это полезно знать, но… — Это не ответ на мой вопрос, владыка Оссэ. — Я не знаю, как на него ответить, — признаётся он. — Майрон всегда многое держал в себе. Я не могу объяснить ни этот кинжал, ни то, почему он оставил его, убегая в Эндор. Это вопросы, на которые только он может дать тебе ответ. Её бесит, что в столь важном вопросе ей остаётся полагаться на честность того, кто снова и снова её обманывал. — А теперь, — говорит Оссэ, вставая. Лодка внезапно выравнивается, и Галадриэль едва не падает. — Если это всё… — Подожди! — вырывается у неё. Он замирает и смотрит на неё. Его зубы очень острые. — Владыка Улмо ведает о каждом ручье, озере и источнике Арды, — говорит она. — Он знает… вы знаете… что стало с моим мужем? С Келеборном? Тишина. Разглядеть выражение Оссэ нелегко, но он выглядит… мрачно. — Он не желает быть найденным, Алатариэль, — наконец говорит Оссэ. — Тебе нужно отпустить его. Она судорожно вдыхает. — Передашь ли ты ему… если можно, моё послание? — Это зависит от послания. — Скажи ему, что я желаю ему счастья, — её голос дрожит. — Скажи, что я не виню его, не держу зла, если он боится этого. Пусть он знает — я желаю ему добра. Оссэ смотрит на неё непроницаемо. — Если я его увижу — я передам. Он устремляет взгляд за борт. — Ты пойдёшь на юг? Галадриэль глубоко вдыхает. — Пойду. Хотя не знаю, что буду делать, когда доберусь. — У тебя целая неделя, чтобы подумать, — бесстрастно замечает Оссэ, но затем, чуть мягче, добавляет: — Тебе не нужно бояться моря, дочь Эарвен, ни какого-либо иного водного простора. Владыка Улмо благословляет твоё Кольцо и держит свою руку над тобой, куда бы ты ни шла. — Моя благодарность владыке Улмо, — шепчет Галадриэль, почти утратив дар речи. — И тебе, владыка Оссэ. Он медлит, перебросив через борт покрытую чешуёй ногу. — Скажи Майрону… Она ждёт. Акулий оскал блеснул в солнечном свете. — Скажи Майрону, что ещё не поздно. — Скажу, — шепчет она. Оссэ склоняет голову и исчезает в море — даже без всплеска, без следа, будто его и не было.

***

В ту ночь она не спит — лишь лежит без сна, следя, как расцветают звезды, заполняя весь небосвод до самого горизонта. Разве что над чертогами Ильмарина или над давно утраченным Куивиэненом свет звезд Варды сиял столь же ярко. Долго живут звезды, и свет их не померк, не осквернен жестокостью земного мира. Не омрачен Мелькором, не запятнан Сауроном. «Пусть же и тот свет, что остался во мне, будет столь же силен, — думает, молится, умоляет Галадриэль. — Пусть рассеются тени, по которым я ступала. Пусть я найду путь назад для нас обоих. Для всех нас». Звезды мерцают в ответ, но не отвечают. В третью ночь в море Галадриэль ложится под небом, полным звезд, и сердце ее не в ладу с самой собой. Но откладывать дольше нельзя. Она закрывает глаза и начинает искать. «Он бывал в твоем разуме прежде, — сказал ей Халбранд о способности Саурона проникать в ее сны. — Разумеется, он сумеет вернуться: он уже знает дорогу». Теперь и она дважды бывала в разуме Саурона. Надеется, что этого достаточно, чтобы найти путь. Она открывает глаза под звук волн, разбивающихся о скалы. Высокая полная луна висит в небе, но звезд она не видит. Вдалеке стоит высокая, крепко сложенная фигура. Галадриэль идет к нему. Он не оборачивается навстречу, и она колеблется, настороженная, но решительная. Если она не сможет встретить его даже во сне, у нее нет надежды встретиться с ним наяву. Она открывает рот, мгновение раздумывает, какое имя использовать, и произносит: — Халбранд. Фигура резко оборачивается, и на мгновение в глазах его вспыхивает пламя, а тень плаща ширится, будто крылья. Но затем лунный свет ложится на знакомые черты: зеленые глаза, щетину на скулах, мягкий рот. — Галадриэль, — Саурон выдыхает, словно не веря глазам. — Это правда ты? — Я же говорила, что не позволю им удержать меня, — отвечает она. — И прежде чем ты спросишь: они и не пытались. Я на пути в Средиземье. Он медленно протягивает руку, осторожно, нерешительно, касается ее щеки. Мозолистые пальцы кузнеца проводят по ее коже — по скуле, по линии челюсти. — Это и правда ты, — шепчет он, в голосе его звучит изумление. — Ты исчезла из моего поля зрения… Я думал, ты потеряна… Он делает шаг вперед — один широкий шаг, и сокращает расстояние, заключая ее в объятия. Его ладонь зарывается в ее волосы, прижимая ее голову к своей груди, а лицо склоняется к ней. Он способен на такую нежность. С тем, что он совершал, с тем, кем он был и остаётся, ему не должно бы быть подвластно ни ласковое прикосновение, ни тихая забота, ни эта мягкость. Но он держит ее так, будто она бесконечно дорога ему, будто хочет оградить ее от опасностей или от самого себя. И она снова чувствует себя в безопасности. Ей снова спокойно. Снова хорошо. Так не должно быть. Но так есть. И она не знает, как объяснить это. Галадриэль прижимает лоб к его груди и просто дышит. А потом делает шаг назад. — Я выполняю свою часть нашего уговора, — говорит она. — Выполняешь ли ты свою? Он с любопытством наклоняет голову, ничего не говоря. — Средиземье, — уточняет она. — Ты мне не доверяешь? — его тон почти насмешлив, и он продолжает, не дав ей ответить. — Нет, я не объявил себя его владыкой. Все осталось таким, каким ты его покинула. Это звучит слишком расплывчато, чтобы успокоить её. — А Ост-ин-Эдиль? Мой племянник? В его взгляде загорается странный, хищный огонь, как у волка под луной. — Какой удивительно специфический вопрос, Галадриэль. — Ответь. Он пожимает плечами. — Я не бывал в Эрегионе с тех пор, как мы покинули его прошлой весной. Если с Келебримбором и случилось что-то — это не моих рук дело. Почему ты спрашиваешь? — Я говорила с Аулэ, в Валиноре, — отвечает она. Саурон застывает — как тогда, когда Уинен пришла за одним лишь Оссэ, и не за ним. Она продолжает: — Он рассказал мне, что ты снова куешь. Он не говорит ничего. Свет в его глазах остается неестественно холодным. Она давит дальше: — Ты создал Кольцо? Он долго молчит, внимательно рассматривая её. А потом осторожно произносит: — После нашей последней беседы мне вдруг пришло в голову, что, возможно, ты была не до конца честна со мной, Галадриэль. Что, возможно, в Валиноре ты решила найти не только своего брата. Она не моргает. Она не дрогнет. Не уступит ни шага. — И мне вдруг пришло в голову, — говорит он медленно, мягко, — что, возможно, ты ищешь помощи Валар против меня. Как Эарендил когда-то против Мелькора. Он делает короткую паузу, оценивая ее реакцию. — И тогда я подумал: если ты и правда предашь меня так, мне лучше быть готовым защищаться. Он протягивает правую руку. На его указательном пальце — простая золотая полоса. Но, несмотря на свою скромность, это несомненно Кольцо Власти. Как и Вилья, и Нарья, и Нэнья, оно шепчет — но шепчет на чужом языке. Галадриэль не может разобрать слов. Она отрывает взгляд от Кольца и цепляется за единственную доступную ей ниточку. — Где ты взял митрил? — Из глубин Кхазад-дума, — легко отвечает он. — Тебе следовало бы благодарить меня, Галадриэль. В тех глубинах во тьме пробуждался Балрог и мог бы принести немало печалей твоим союзникам-гномам, если бы я не вмешался. — Он…? — Мертв. У меня хватило на это сил. Гномы не заметят потери крошечного слитка, что я взял в качестве компенсации. Да и даже если бы заметили, сделка вышла весьма выгодной. Их будущее в этих чертогах теперь куда надежнее, чем было две недели назад. Она не знает, что чувствовать. Хорошо, что Балрог мертв, хорошо, что Кхазад-дум в безопасности, но цена, боится она, может оказаться куда выше, чем Саурон готов признать. — А замечу ли я потерю руды, что ты взял из кинжала Финрода? — очень тихо спрашивает она. Ведь в Средиземье нет другого источника валинорского золота, к которому он мог бы получить доступ, а кинжал все еще у него. Она не успела вернуть его, прежде чем сбежала. Выражение его лица странно меняется — смущение? вина? — прежде чем вновь разглаживается. — Я взял лишь немного, — столь же тихо отвечает он. — И уже починил его. Ты едва ли заметишь, что он был изменен. Галадриэль резко отворачивается и идет к камням, присаживаясь, чтобы окунуть ладонь в разбивающиеся о них волны. Вода ледяная, совсем не такая, как теплые воды у берегов Амана. Она зажмуривается, цепляясь за четкость этого ощущения. Она слышит его шаги сзади; он тоже опускается рядом, по крайней мере, так можно судить по теплу, что разливается в воздухе. — Я ошибся? — тихо спрашивает Саурон. — Ты и правда искала только брата? Галадриэль открывает глаза и смотрит на черное море. Ни одной звезды в небе — это тревожно. Кажется, и в прошлые разы, когда она попадала в его разум, звезд тоже не было. Она не знает, как истолковать их отсутствие. Но хорошим знаком это быть не может. — Ты не ошибся, — спустя мгновение признает она. — Я просила Манвэ и Варду о помощи, и они отказали. Я спрашивала, как мне вести переговоры с тобой с позиции силы, и они отказали. Я искала их совета, и они отказали. В его молчании слышится удовлетворенная горечь и невысказанное «Я говорил тебе, что им нет дела до этого мира». — Ты был прав насчет них, — устало говорит она. Вынимает руку из воды и вытирает ее о штанину. — Им безразлична судьба Средиземья, если это не касается Дагор Дагорат. До тех пор они не вмешаются. — И что же ты собираешься делать теперь, Галадриэль? — небрежно спрашивает он. — Альянс Людей, Эльфов и Гномов против меня? Нам предстоит война? — Я бы предпочла избежать войны. Я устала терять друзей и родных. Если ты согласен, я хотела бы возобновить переговоры. — Вот как, значит, — мягко произносит Саурон, и в глазах его вспыхивает триумф, когда она встречается с ним взглядом. — Не радуйся раньше времени, — говорит она, легонько толкнув его плечом. Он усмехается, и его белые зубы сверкают в лунном свете. — Ты плывешь на юг, в Бельфалас, Галадриэль? — Если мы договоримся, — отвечает она. — Если нет, я изменю курс и направлюсь в Линдон. — Мы договоримся, — быстро говорит он. Даже слишком быстро, что не может не тревожить. — Рас-Мортиль, знаешь это место? Она с интересом оглядывается. — Мы там сейчас? — Там я встречу тебя, — говорит он. — Южный берег, через семь дней. Достаточно ли тебе этого времени? — Да. Его взгляд вновь обращен на нее, и в нем проявляется нежность. — Я рад, что тебе удалось уйти, — говорит он. — Я боялся… — Я знаю. Она колеблется, а затем мягко касается линии его челюсти пальцами, так, как он раньше часто касался ее. Он застывает, будто и не дышит вовсе, пока она ведет пальцами по шероховатости его бороды. Он касался ее так часто… но это первый раз, кажется, когда она касается его сама. Его кожа теплая под ее пальцами, борода шершаво царапает ладонь. Она проводит большим пальцем по его щеке, и из его горла вырывается приглушенный, болезненно-удивленный стон. Он обжигает ее током. Она хочет услышать его снова. Снова и снова — и вытягивать из него эти звуки, такие же сладкие, как нектар из медового цветка на языке. Она ведет пальцами по его скуле, по линии бороды, по изгибу подбородка, а он смотрит на нее своими горящими глазами из-под полуприкрытых век, губы его приоткрылись... Но она не может. Не без гарантий с его стороны. И она не хочет манипулировать им, использовать его уязвимость так, как он пытался использовать её собственную, когда целовал ее и умолял остаться в Средиземье. Галадриэль опускает руку на колени и вновь смотрит на темное море с его пенистыми волнами. Глубоко дышит, пока вновь не обретает контроль над собой. — Я хочу, чтобы ты гарантировал мои условия — те, о которых мы говорили до того, как я доплыла до Валинора, — прежде чем мы встретимся лично. Она встречает его взгляд решительно. — Вот как, значит, — повторяет Саурон, пристально разглядывая ее, в глазах заостренное внимание. — Я иду на большой риск, отдавая себя в твою власть без таких гарантий, — твердо говорит она. — Если мы пойдем дальше… я должна знать, что ты не воспользуешься своей силой против меня. Особенно теперь, когда у тебя есть Кольцо. — У меня нет намерений причинять тебе вред, — начинает он, но она перебивает: — Меня не интересуют намерения. Мне нужно что-то более надежное. Ты уже использовал свою силу против меня. Ты удерживал меня без сознания. Ты похитил меня. Ты принуждал меня делать то, что тебе нужно. Я должна знать, что ты уважаешь меня достаточно, чтобы не поступить так снова, даже если я не соглашусь с тобой или не подчинюсь твоей воле. Он выглядит ошеломленным. — Ты думаешь, я тебя не уважаю? — Твое поведение показывает, что твое уважение простирается ровно настолько, насколько я тебе покорна. Саурон молчит, его глаза выдают расчетливость. — С чего бы тебе вообще верить в любую гарантию, что я дам? Возможно, она безрассудно глупа, раз даже задумывается о том, чтобы верить ему. Она поднимает подбородок. — Ты никогда не лгал мне. — Нет, — медленно говорит он, — никогда. — Ты бы начал сейчас, когда я прошу дать мне возможность доверять тебе? Он замирает, его тело неподвижно, глаза широко распахнуты. Галадриэль меняет положение, садится на колени и поворачивается к нему лицом. — Ты хочешь видеть меня рядом с собой, — ровно говорит она. — Ты хочешь, чтобы я стала твоей спутницей. Ты и правда хочешь удерживать меня, причиняя мне боль? — Я хочу удержать тебя, — хрипло отвечает он. — Я хочу, чтобы ты удержала меня. — Тогда мы должны быть на равных, — мягко и серьезно говорит она. — Каждый из нас должен иметь возможность уйти, если обстоятельства того потребуют. Если нас должно связать добровольное решение, у нас должна быть возможность выбрать и иное. Его рука едва заметно дергается, будто он сдержал себя, прежде чем потянуться к ней. — Ты позволишь мне связать себя с тобой? — Пока нет, — отвечает она, потому что это должно быть сказано. — Нам нужно лучше научиться доверять друг другу. Но… если мы сможем построить это доверие… — Она сглатывает. Она не может заставить себя сказать это вслух. Он подается вперед, его глаза по-прежнему светятся странным огнем, но он ждет — терпеливо, как хищник. Галадриэль зажмуривается, делает вдох, затем выдыхает и открывает глаза. — Если мы сможем построить доверие, — говорит она, — то это единственный путь, что я вижу перед нами. — Галадриэль, — произносит он. Просто ее имя, но в его голосе звучит благоговение, словно молитва. Он тянется к ней, но она едва заметно отклоняется назад, и он останавливается. — Докажи, что я могу тебе доверять, — говорит она. — Пообещай мне, что не будешь использовать свою силу против меня. Пообещай, что не станешь пытаться изменить меня. Пообещай, что не будешь прибегать к угрозам или жестокости. Он наклоняется ближе, его взгляд приковывает ее. — А как ты докажешь, что заслуживаешь моего доверия? Ей это сразу не нравится, но она заставляет себя ответить: — Чего бы ты хотел от меня? Он тихо мычит в раздумье. — Я бы хотел… твоего обещания, что ты не предашь меня. Ни Эльфам, ни Людям, ни Гномам, ни Истари, ни Валар, ни Майар, ни самому Илуватару. Если ты выбираешь меня, Галадриэль, ты должна выбрать только одного меня. Это куда более сложное обещание, чем ее собственное. — Ты просишь у меня абсолютной верности в обмен на обещание не причинять мне вред? Он приподнимает бровь. — Ты хочешь попросить большего? — А ты бы не начал с чего-то меньшего? — парирует она. Он качает головой. — Если ты не можешь пообещать, что не предашь меня, между нами не может быть доверия. Если ты считаешь, что такое обещание стоит больше, чем одно лишь мое обещание не причинять тебе вред, — проси большего, Галадриэль. — Если ты пообещаешь, что не выступишь против свободных народов Средиземья, не станешь подчинять их волю и вмешиваться в их свободу, тогда у меня не будет причин предавать тебя. — «Подчинять» и «вмешиваться» — такие расплывчатые понятия, — замечает Саурон. — Как, впрочем, и «выступить против». — Ты отказываешь мне? — Мне кажется, что это стоило бы обсудить после того, как мы договоримся обо всем остальном — о нашем видении Средиземья и его исцеления. — Ты просишь, чтобы я не предавала тебя, — говорит Галадриэль. — Но когда я прошу, чтобы ты не давал мне повода для предательства, ты уходишь от ответа и медлишь. Я не хочу господства над Средиземьем, Халбранд. Я не стану помогать тебе завоевывать континент. Если ты надеешься переубедить меня, если это то, о чем ты хочешь вести переговоры… то мне лучше вернуться в Линдон. Его губы сжимаются в тонкую линию. — Теперь ты отказываешь мне, — обвиняет он. — Неужели мы обречены вечно быть врагами, Галадриэль? Ты знаешь, что нам было бы гораздо лучше быть союзниками. Партнерами, друзьями. — Я знаю, — отвечает она. И что еще важнее: если им удастся заключить союз, если она сможет привязать его к более праведному пути, Средиземье будет в куда лучшем положении. — Но есть вещи, в которых я не могу уступить. И подозреваю, у тебя тоже есть свой список. — Естественно. — Я не могу поступиться благом Средиземья, — говорит она. — Его народы должны быть свободны определять свою судьбу. Я не стану вести войну против того, что так долго защищала. Если ты не можешь согласиться с этим, тогда любые переговоры обречены с самого начала. Он пристально изучает её, прищурив глаза в задумчивости. Галадриэль говорит: — Обещай, что ты не причинишь мне вреда, и тогда я смогу прийти к тебе и вести переговоры на равных. Это то, что ты получишь в обмен на это обещание. Прочие вопросы о верности и видении будущего пока что могут подождать до встречи в Рас-Мортиле. Но если ты не можешь защитить меня от самого себя, если не можешь гарантировать, что не причинишь мне вред… Тогда в переговорах нет смысла. И я отправлюсь в Линдон, и когда мы встретимся вновь, это будет на противоположных сторонах поля боя. Она держит его взгляд, позволяя ему прочесть в ее лице твердую решимость. — Так что ты выбираешь? — спрашивает она. — Переговоры или битву? Его губы чуть дрожат, едва заметно. — Тебе не стоило растрачивать себя впустую в армии, — говорит он. — Хорошо, ты получишь мое обещание, если решишь ему довериться. Ты в безопасности, Галадриэль. Как бы трудно ни далась ей эта победа, облегчение накрывает ее волной. Она протягивает ему руку, и он тут же сжимает ее предплечье, как и она его. — Рас-Мортиль, значит, — говорит она. — Рас-Мортиль, — соглашается он. *** Море несет ее на юг. Проходят дни, наполненные заботами о корабле и выживании на нем; проходят ночи без сновидений. Ни один шторм не тревожит ее, ни одна волна не угрожает опрокинуть судно — возможно, это самое спокойное путешествие по воде, которое ей доводилось пережить. Галадриэль ожидала, что тревога будет только расти по мере приближения к Рас-Мортилю, но происходит обратное: она ощущает себя устойчивее, спокойнее. В какой-то степени она уже приняла решение; у нее недостаточно припасов, чтобы добраться до Линдона, а значит, пути назад нет. Все, что ей остается, — это строить планы, разрабатывать стратегию и надеяться. Она достигает Рас-Мортиля вечером шестого дня после разговора с Сауроном. На каменистом берегу не видно никого, кто бы ее ожидал, поэтому она убирает паруса, бросает якорь и проверяет, как закреплены куррах и весло у кормы. Зимой Бельфалас совсем не похож на Аман, и купаться здесь ей совсем не хочется. Завтра она спустит лодку на воду, доплывет до берега и разведет огонь в каком-нибудь укрытом уголке — если сумеет его найти — и будет ждать. Ветер порывами гуляет по палубе, и она плотнее кутается в плащ. В открытом море холод не ощущался так остро — возможно, это знак благосклонности Улмо или, что куда менее вероятно, Манвэ, — но теперь Галадриэль чувствует его с удвоенной силой. На рассвете она упаковывает оставшиеся припасы в вещевой мешок, закрепляет на поясе кинжал, дарованный ей Аулэ, опускает куррах на воду и осторожно спускается в него следом. Ей требуется минут десять, чтобы добраться до скал и выбрать место, где можно безопасно выбраться на сушу; она вытягивает куррах на берег, подальше от линии прилива, и прячет его за валуном. День тянется мучительно медленно, хотя она занята делами: исследует побережье, собирает плавник для костра, заново обдумывает условия переговоров. Вопросы о том, кого можно спасти и какую цену она готова за это заплатить, определяют границы ее уступок, и она вновь вспоминает, что сказала Аулэ: «Будущее, в котором я окажусь рядом с ним, ему придется купить безопасностью Средиземья — так, как я ее понимаю». Но все зависит от того, желает ли он ее сильнее, чем господства над Средиземьем и его народами. И, учитывая, сколько усилий потребовалось, чтобы добиться от него хотя бы обещания личной безопасности, она не может особо рассчитывать на это. "Тебе не стоило растрачивать себя впустую в армии", сказал Саурон. Но с мечом в руках она знает, что делать. А вот дипломатии не обучена, она не создана для этой задачи. Но сейчас именно это ее задача, и никто другой не справится с ней. Он появляется сразу после наступления темноты, словно вынырнув из самой тьмы, и останавливается по другую сторону от ее костра — даже тени странно цепляются за него. Его Кольцо сверкает, будто освещенное изнутри отраженным пламенем; оно снова шепчет, и снова она не понимает слов. Галадриэль отрывает от него взгляд и встречается с его глазами. На лице его — странная пустота, отсутствие эмоций. Она поднимается на ноги, оставляя костер между ними; она не знает, как истолковать его выражение. — Халбранд. — Галадриэль, — отзывается он. Он роняет рюкзак на землю, расстегивает пояс с мечом в ножнах и осторожно кладет его на камень. Его рука тянется к кинжалу Финрода — и вдруг замирает. Он смотрит на ее бедро, туда, где висит кинжал, подаренный Аулэ, тот самый, что так давно выковал Майрон. Когда он снова поднимает на нее глаза, взгляд его насторожен. — Я говорила, что встречалась с Аулэ, — говорит она, не делая ни малейшего движения к оружию и держа руки расслабленно по бокам. — Он передал его мне. — Вот как, — мягко говорит Саурон. — Не ожидал, что он все еще хранит его. — Он сказал, что это было твое величайшее творение до того, как ты… ушел. — Она не может придумать более нейтрального способа описать его уход из Амана. — Он сказал, что, возможно, это до сих пор твое величайшее творение. Он не хотел с ним расставаться. Его взгляд впивается в нее. — Почему? Она сглатывает. — Ты дорог ему. — Нет, — с неожиданной яростью отзывается Саурон. — Нет, неправда. — Он причинил тебе боль, — говорит Галадриэль. — Оссэ рассказал мне кое-что об этом. Но это не значит, что ему все равно. — О, это как раз… — Ты причинил боль мне, — резко перебивает она. — Хочешь сказать, это значит, будто тебе нет до меня дела? — Не смей сравнивать меня с ним, — огрызается Саурон. — Своей беспечностью он предал меня… — Он резко обрывает себя, надолго отводит взгляд, стиснув челюсти. Затем, немного успокоившись, продолжает: — Я не хочу о нем говорить. Прекрасная тактика — убегать от разговора. Но сейчас не время настаивать. — Как скажешь, — отвечает Галадриэль. Раздражать его сейчас не в ее интересах. — Ты хочешь, чтобы я не носила этот клинок? — Нет, — отвечает он быстро, слишком быстро. Она ждет. Он сглатывает, но смотрит ей в глаза твердо, почти вызывающе. — Он твой, — говорит он, и больше ничего. Она удерживает его взгляд. — Странно, — медленно произносит она, взвешивая каждое слово, словно пробует, выдержит ли тонкая ветвь ее вес. — Я ожидала, что клинок, выкованный тобой, будет удобен тебе. Он молчит, и его глаза снова отливают звездным светом за пределами круга огня. — Но он удобен мне, — продолжает она. — Словно он был создан для моей руки. Ты можешь это объяснить? Он медленно кивает. — И объяснишь? — Спроси меня в другой раз, Галадриэль, — тихо говорит он. — Но не сейчас. Он сделал его для нее. Это единственное объяснение. Сердце гулко бьется у нее в груди. Она вдыхает и выдыхает, пока оно не успокаивается. Это ничего не меняет; она и так догадывалась. И, что бы ни было, она выбрала свой путь. Она не может повернуть назад. Пока нет. — Ты сядешь? — спрашивает она, и голос ее, к счастью, ровен. Он колеблется. — Позволишь мне обнять тебя сперва? Или я прошу слишком многого? Вдруг она очень остро осознает свое тело, ощущает, как покалывает кожа под его взглядом. — Ты не просишь слишком многого, — слышит она собственный голос. Но он не двигается, его взгляд становится прикрытым, жарким, и ей требуется мгновение, чтобы понять его молчание: он хочет, чтобы она сама пришла к нему. Чтобы она сама протянула к нему руку, как сделала в их последнем общем сне. Галадриэль сглатывает. Звук кажется оглушительно громким. Затем она осторожно обходит костер, приближаясь к нему — но он не касается ее. Еще ближе — так, что чувствует исходящее от него тепло, но он все так же не двигается. Пока между ними не остается вовсе никакого расстояния — и все равно он не касается ее. Она поднимает руку, шершавую от работы с мечом, огрубевшую за недели, проведенные в море, и касается его лица так бережно, как только умеет, будто он может рассыпаться в пыль под ее пальцами. Гладкая кожа щеки, колючая щетина, напряженная линия челюсти — он замер для нее, не шевелясь. Когда ее пальцы едва касаются мочки его уха, он резко вдыхает, а его руки ложатся ей на бедра. — Галадриэль, — шепчет он. Только ее имя. Она закрывает глаза, склоняет голову к нему на грудь, обхватывает его за талию и осторожно прижимается к нему. Ей кажется, что его давно уже никто так не держал. Возможно, вообще никогда. И так же, как приятно чувствовать его объятие, приятно и самой обнимать его. Он крепок и силен под ее руками; ладони, что так уверенно владеют и молотом, и мечом, касаются ее осторожно. В этой осторожности — невысказанная нежность, полная противоположность жестокости. Это причиняет боль, но и исцеляет тоже, и Галадриэль закрывает глаза, желая, чтобы этот миг длился бесконечно. Он поднимает руку, чтобы пригладить выбившуюся прядь у ее виска, легко наклоняет ее лицо вверх. — Галадриэль, — повторяет он, хрипло, с благоговением. — Нам нужно… поговорить, — говорит она, разжимая руки и отступая. Его палец цепляется за ее пояс, у ножен кинжала, который он когда-то выковал для нее. — Мы могли бы начать переговоры завтра, — предлагает он. — А эту ночь украсть для себя. Галадриэль резко качает головой. Откладывать нельзя; она ждала этого слишком долго. Она хочет, чтобы все закончилось, хочет знать наверняка, что будет дальше. Более она не намерена просто сидеть и ждать, пока грянет буря. В этот раз битву не выиграть сталью, но все же она хочет вступить в нее — и покончить с этим. Или хотя бы с этой ее частью. До тех пор, пока они не придут к соглашению, она не сможет по-настоящему отдохнуть. — Ты устала, — мягко говорит он. — Ты могла бы отдохнуть этой ночью. Я не хочу, чтобы ты решила, будто я воспользовался ситуацией, если мы начнем сейчас. — Моя усталость не телесна, — твердо отвечает она. — Это не уменьшает моего беспокойства. — Я хочу покончить со всем этим, — говорит Галадриэль. — Хочу знать, в какой мы точке. Хочу, чтобы будущее Средиземья было в безопасности. Меня изматывает ожидание. — Понимаю, — говорит он. И, как тогда, в лесах у Тирхарада, как на пристани в Пеларгире, как в том сне по пути в Аман, она вновь ощущает силу этого понимания, эту странную, почти неодолимую связь между ними. Его палец отцепляется от ее пояса, но прежде чем рука успевает опуститься, она ловит ее и ведет его к камням, где они смогут укрыться от морского ветра. Он следует за ней легко, беспрекословно, опускается рядом, и хотя их бедра не соприкасаются, она ощущает исходящее от него тепло. Она глубоко вдыхает. — Чего ты хочешь? Он приподнимает бровь. — Ты знаешь, чего. — Партнерства, ты говорил. Верности, преданности, любви. Но я не могу предложить тебе этого, не зная, чего ты хочешь для Средиземья. — Да, вот где лежит вопрос твоей верности. Я помню. Он ненадолго замолкает, внимательно глядя на нее. — Я говорил тебе и это: я хочу исцелить эти земли от всего зла, что было им причинено. Я хочу исправить всё, что сотворил Мелькор. — Моргот возвел Хитаэглир — место, где гномы построили свои чертоги. Я не хочу, чтобы они лишились дома. — И я не хочу. Но если ничего не делать, они все равно его потеряют. В тех горах есть тень, и не одна лишь та, что связана с Балрогом. Она обдумывает это. — Можно ли уничтожить эту тень, не погубив Кхазад-дум? — Я не знаю. Но я хочу это выяснить. — Это не нам решать, — говорит она, потирая виски. Дипломатия всегда казалась ей легкой, когда за нее брался Элронд. Он должен вести переговоры, а не она. — Это выбор гномов. Мы не можем решать за них. — Мы не можем? — Не можем, — твердо повторяет она. — Речь идет об их доме и их будущем. Мы можем предложить свою помощь, но это их королевство, и мы не имеем права вмешиваться в их свободу выбирать свою судьбу. — «Вмешиваться», опять? — Он снова замолкает. — Ты знаешь, что я имею в виду, — говорит она. Он должен знать. Конечно, он знает. — Скажи мне все равно. Может, и нет. — Уменьшать их свободу — урезать ее. Не позволить их королю править по их законам, защищать их, навязывая чужую волю поверх их собственной. Он негромко, задумчиво мычит, не выказывая ни согласия, ни несогласия. — Халбранд, — говорит Галадриэль. Он переводит взгляд на нее; в отблесках пламени его глаза сверкают зелеными огнями. — Я не могу поступиться этим. Если мы хотим исцелить Средиземье, это должно происходить в согласии с его народами. Эти земли не принадлежат нам. — Ни завоеваний, ни господства, — произносит он. — Я помню. Но что насчет Мордорa? Что насчет Пеларгира? — Если мы придем к согласию здесь — нам придется вернуться в Пеларгир. Нам нужно наладить жизнь южан, обеспечить их стабильность и процветание. — Олорин все еще там. — Я рассчитывала на это. Что ж, с ним нам тоже придется договориться. Думаю, мы сумеем убедить его дать нам шанс. Он слегка хмурится, но не спорит. — А Мордор? — Если начинать с чего-то, то с него. Разве нет? — Чем раньше мы покончим с Адаром и его орками, тем лучше, — мрачно говорит Саурон. Галадриэль кивает и протягивает руки к огню. — Я упустила важный вопрос: как ты намерен исцелить Средиземье? Как это должно выглядеть? Он ловит ее правую руку своей, сплетает их пальцы, так что Нэнья и его Кольцо соприкасаются. — Это должно выглядеть как использование наших Колец. Мы были слишком узки в своих мыслях о них, Галадриэль: защита, оборона, путешествия во снах, сокрытие. Мы едва начали понимать, на что способны эти Кольца Власти. Нет причин, по которым мы не можем направить Незримый Мир на защиту самой земли, а не только носителя Кольца; ведь именно так Три Эльфийских Кольца удерживают угасание, грозившее твоему народу. — Без колдовства, — медленно произносит она. — Без войны. Только волей. Он пожимает плечами. — Кто-то может назвать это колдовством. Но это не то же самое, что я использовал, чтобы создавать и контролировать волколаков в Первую Эпоху. Это более чистая сила. — Сила чиста лишь настолько, насколько чиста воля того, кто ею владеет, — мрачно говорит Галадриэль. — Если мы решим это сделать, мы не можем позволить себе быть развращенными ею. Мы должны ограничить себя четкими задачами: усмирить Ородруин и прекратить его дым, убить Адара, убить его орков. Если мы сумеем вернуть солнечный свет в Южные земли, все остальное последует за этим. «Чистая вода и простой дневной свет лучше всяких драгоценностей», — вспоминает она голос полурослика. Отклоняет ли она будущее, в котором им пришлось бы войти в Мордор с лишь с одними плащами, или ускоряет его приход? Она качает головой. — Мы не должны выходить за пределы этого замысла. Он смеется. — Какого замысла? Мы сами назначаем себя на это дело, Галадриэль. Мы сами определяем его границы. — Тогда мы должны их сразу определить, — отзывается она, и в ее голосе звенит сталь. — Определить и поклясться их не нарушать. — Ты хочешь связать нам руки. — Ты сам сказал, что хочешь связать себя со мной, — парирует Галадриэль. — Это и значит быть связанными. — Ты хочешь ограничить нас — но ради чего? Ради удобства узколобых и недалёких? — Я хочу связать нас, чтобы защитить тех, у кого нет нашей силы. Я не позволю превратить себя в оружие против тех, кого так долго стремилась защитить, Халбранд. Он подается вперед. — Мы могли бы защитить их куда лучше, если бы у нас была свобода подстраиваться под обстоятельства. Она качает головой. — Любой акт защиты должен происходить с их ведома и согласия. — Если Адар пошлет своих орков в Пеларгир, ты хочешь, чтобы мы ждали, пока убедимся, что южане действительно хотят нашего вмешательства? — спрашивает он, провоцируя. — Это крайний случай… — Это вероятный случай, и ты это знаешь. Он прав, хоть ей и не хочется этого признавать. — Конечно, мы должны выступать против орков, троллей, Балрогов и всего иного, что скрывается в тенях Средиземья. Конечно, если мы не можем посоветоваться с народом прежде, чем на него нападут, мы должны его защитить. Но если у нас есть возможность посоветоваться с ними до нападения, мы обязаны это сделать — не только для того, чтобы убедиться, что помощь желанна, но и потому что они дадут нам сведения, которые помогут в защите. Он негромко мычит, но не возражает. Галадриэль глубоко вдыхает. — Это мои условия, если ты желаешь союза со мной, — говорит она, глядя, как в его глазах отражается и свет звезд, и свет пламени. — Мы будем исцелять эти земли вместе, и будем делать это осторожно, по мере того как лучше поймем природу Колец. Мы будем сражаться с тем, что оставил Моргот, когда его низвергли в Пустоту: орками, Мориондорами, троллями, Балрогами, прочими тварями, что таятся во тьме. Мы будем защищать свободу эльфов, людей и гномов по всему Средиземью. Мы не начнем войны против них и не будем искать власти над ними. И если мы решимся на это, мы будем равны: не станем править друг другом и не поднимем оружие друг на друга. Он долго молчит, изучая ее взглядом, настороженно, внимательно, словно взвешивая каждое слово. — И если я соглашусь? — говорит он наконец. — Если откажусь от желания править, если приму твои ограничения моей воли — что я получу взамен? То, что ей приходится оформлять всё это как сделку, вызывает у нее отвращение, но Галадриэль не позволяет себе отступить. — Если ты согласишься работать со мной, — подчеркивает она, — и примешь мои условия, тогда я не предам тебя. Ты получишь мою верность и преданность; мы сможем научиться вновь доверять друг другу. Я приму, что есть вещи, которые ты пока не хочешь мне говорить, и позволю тебе самому решать, когда придет время открыть их мне. — Верность, преданность, доверие, — задумчиво повторяет он. — А как насчет твоей любви, Галадриэль? Отдашь ли ты ее мне, как я отдал бы свою тебе? Она отводит взгляд, в отчаянии глядя в огонь, пока тот не начинает слепить ее, заглушая все прочее; затем закрывает глаза, глубоко дыша, ощущая, как сердце гулко бьется в груди. Он ждет в молчании; и когда она, наконец, смотрит на него снова, его выражение скрыто за непроницаемой маской. — Ты… дорог мне, — выдавливает она, чувствуя, словно вытаскивает камни из скалы. Но это должно быть сказано; она обязана сказать это. — Это еще не любовь. Но может ею стать, если дать этому шанс. — И ты дашь этому шанс, — говорит он хриплым голосом, — если я соглашусь на твои условия? — Да, — отвечает она, и голос ее срывается. — Дам. — Ты высоко себя ценишь. Она приподнимает подбородок. — Ты тоже. Он удерживает ее взгляд; уголки его губ дергаются — он признает поражение, но без обиды. Его рука тянется к ее и легко, бережно накрывает ее правую ладонь. Она вздрагивает от его прикосновения. — У меня есть поправка к твоим условиям, — говорит он, и она напрягается, хотя его большой палец успокаивающе скользит по ее коже. — Ты пришла сюда, чтобы обрести свои земли, и я тоже. Если нам удастся исцелить Средиземье, я хочу истребовать эти земли и сделать тебя королевой. — А себя… моим королем? — Если ты примешь меня. Некоторые земли — предложение куда лучшее, чем всё Средиземье. И Галадриэль вновь думает о воображаемых королевствах, нарисованных ею на песке Валинора; о Нарготронде и Дортонионе, где некогда правили Эгнор и Ангрод, но что теперь погребены под водами моря; о троне нолдор, перешедшем к сыну ее племянника, и о себе — всё еще без короны. Она тянется к нему осторожно, кончиками пальцев, ладонью обхватывает его челюсть, и он снова замирает, словно пораженный этим жестом. — Я приму тебя, — шепчет она. Проводит большим пальцем по бороде, вниз, вдоль линии роста, а затем убирает руку. — Итак, — произносит она уже ровнее. — Ты согласен на мои условия? — Исцелить Средиземье, — повторяет он. — Противостоять тьме. Защищать свободные народы и не искать власти над ними. И признать тебя равной себе. А в обмен… ты останешься со мной, будешь работать со мной, будешь верна мне, преданна — и дашь себе шанс полюбить меня. Ты примешь меня. Я правильно понял? Галадриэль кивает, почти не смея дышать. Халбранд поднимает ее руки между ними и мягко касается губами ее пальцев. — Тогда я согласен, — говорит он. — Я принимаю твои условия. — Ты правда… — выдыхает она, почти ошеломленная облегчением. — Правда. Она опускается вперед, утыкаясь лбом в его плечо, и мелко вздрагивает; его руки скользят по ее волосам, вдоль спины. — Моя Леди Света, — шепчет он в ее волосы, — моя утренняя звезда, моя воительница, защитница, охотница, мой враг… моя любовь. Ты моя, Галадриэль. Моя. И это — это проблема завтрашнего дня. Она дрожит в его руках, поднимает голову, чтобы встретить его взгляд — темный, горячий, близкий; его ладонь скользит по ее челюсти, привлекая ее к себе, и она поддается, позволяя ему притянуть себя ближе, позволяя ему поцеловать себя и целуя его в ответ. Все закончилось. Все муки, сомнения, угрызения совести, вина и отчаяние — закончились. Хотя бы на одну ночь. Завтра начнется их работа, завтра сомнения могут вернуться, но сейчас… Сейчас она целует его, и он целует ее, и она зарывается пальцами в его волосы. В этот миг весь мир сводится к его рукам на ней, к его губам под ее губами, к его волосам в ее пальцах. В этот миг весь мир в безопасности — от них обоих. Звезды сияют над ними - далекие, безмолвные, бесстрастные свидетели. И если они и осуждают их, то Галадриэль их не слышит.

***

Конец