No matter how many skies have fallen

Если Валар не вмешаются — это решает дело, не так ли? Она не сможет положить конец Саурону без их помощи, по крайней мере окончательно, а ей не хочется делать это снова, и снова, и снова. Конечно, если придётся, она будет, но не хочет. Какие-то вещи становится делать легче при повторении из раза в раз, но эта, как ей кажется, не из их числа. При этом она все равно не может не опасаться, что Саурон воспользуется их неравным положением. Не может быть уверена, что он не украдёт Нэнью, особенно учитывая, что именно с ее помощью у нее получилось сбежать от него, а он не хочет её терять — он говорил ей это уже много раз. Он удержит её силой, если это будет единственный способ удержать её рядом. Ему нельзя доверить её свободу. — Тогда ему нельзя доверять вовсе, — убедительно сказала бы Эарвен. Финарфин бы с ней согласился, как и Финрод, и Элронд. Да что с ней не так, раз она не может принять советов от тех, кто любит её больше всех? Раз она не может согласиться с ними, и каждый миг, что она терзается этим решением — решением, которое разумный человек принял бы в ту же секунду, как Гэндальф назвал его имя, — причиняет ей только новые раны? "Он дорог тебе", — сказала Эарвен. "Я не могу осуждать тебя за то, что ты полюбила во второй раз", — сказал Финарфин. И с первым утверждением она бы еще согласилась. Но второе — утопила бы в Разделяющих Морях. Как утопила бы его самого, если бы только знала, с кем она тогда отправилась в путь на плоту. Это не может быть любовью. Не может. Любовь не должна причинять такую боль. Любовь с Келеборном не причиняла ей боль. … Келеборн. Ещё одна старая рана: что случилось с её мужем? Он её бросил? Или это она подвела его? Как ей это узнать? Как ей это выяснить? Если она выберет связать себя с Сауроном, ей придётся смириться с тем, что ответов на эти вопросы у нее никогда будет. Что бы она ни сделала, что бы ни выбрала, она кого-то предаст. "Есть ли будущее, в котором я сумею избежать разрушений?" — спросила она Верховного Короля и Королеву Арды. И Варда Элентари ответила: "нет, его нет". Галадриэль начинает её понимать. Эти слова — не пророчество о грядущем, а лишь обличие её собственной сути. Спасти всех нельзя. Абсолютного мира не будет, что бы она ни выбрала. Значит, ей нужно решить, кого она может спасти — и какую цену она готова за это заплатить.

***

Финрод отправляется с ней на рассвете. Галадриэль — на новой лошади, он — снова на Сарниэ. Дорога к мастерским Аулэ не намного длиннее дороги в Ильмарин; они ночуют в путевом доме, а утром продолжают путь к его чертогам, что лежат за Эзеллохаром. В полдень они делают привал: яблоки, сыр, хрустящий хлеб. Молчание, что сопровождало их с самого отъезда, не прерывается и за едой. И только когда они вновь оседлывают лошадей, Финрод говорит: — Ты всё ещё борешься с этим решением. Он говорит это очень мягко, без тени осуждения. Но Галадриэль сама судит себя строго. Может, ей вообще не стоило возвращаться в Валинор. Не стоило искать Финрода на этих берегах. Не стоило обременять его тем, что, когда ей, наконец, выпал шанс осудить его убийцу, она оказалась не в силах это сделать. Она вынесет всё, кроме разочарования Финрода. — Прости, хано, — говорит она, и голос её ломается. — Не стоит, — твёрдо отвечает он. — Выбор, перед которым ты стоишь, куда тяжелее того, что случилось со мной. Не нужно ещё и превращать меня в орудие, которым ты будешь себя наказывать. Я сказал, что им быть не хочу, и я не лгал. В горле у неё саднит, но она заставляет себя сказать: — Я знаю. Если сказать достаточно раз, возможно, это станет правдой. Финрод молчит какое-то время. — Ты видишь смысл в том, чтобы связать его, — наконец говорит он. — Объясни мне, почему. Она собирается с мыслями. — Он… не воплощает собой абсолютное зло. Когда мы встретились, он сразу понял, что я для него угроза. — Должен был понять после того, с каким пристрастием она она допросила его об орках в Южных землях, даже если не узнал её лично. — В море нас настиг шторм. Я была привязана к мачте, и когда в неё ударила молния, я потеряла сознание. Он мог дать мне утонуть. Для него это даже было бы проще. Но он нырнул за мной, развязал и вытащил обратно на поверхность. Финрод мягко говорит: — Я рад, что он спас тебя. Но это так же легко можно списать и на его одержимость тобой, как и на признак скрытого альтруизма. — Он не желал моего общества, — твёрдо отвечает Галадриэль. — В Нуменоре он пытался держаться от меня подальше. Он желал остаться на острове и хотел, чтобы я с него убралась. Мне пришлось… очень постараться, чтобы убедить его присоединиться ко мне и вернуться в Средиземье. — Ты уверена, что тогда он тобой не манипулировал? — Он был крайне зол на меня, когда я его перехитрила. Избегал меня. Он предостерегал меня и говорил, что в прошлом делал нечто, что заставит меня его отвергнуть, если узнаю. Но я не позволила себя отговорить. — И как же ты его убедила? Она смотрит на холку своей лошади. — Я рассказала ему, зачем охочусь на Врага, — очень тихо отвечает она. — Я рассказала ему о тебе. Финрод ничего не говорит. Галадриэль сглатывает. — И он ответил: «Я сожалею — о твоем брате, обо всем этом». Я отвергла его извинения. Сказала, что его сожаление не способно облегчить мою боль, так же, как жизнь простого кузнеца не облегчит его собственную. И тогда он последовал за мной в Южные земли. Сражался рядом. Вернул меня самой себе, когда мной охватила ярость. Позже он был ранен, и я привезла его в Эрегион на лечение, и тогда мы узнали об увядании. Он помог Келебримбору создать три Кольца Власти, чтобы остановить это. Наш народ остаётся в Средиземье благодаря ему. Он мог просто позволить нам уйти — Гиль-Галад уже собирал корабли в Митлонде — но он сражался за то, чтобы эльфы могли остаться. Она смотрит на Финрода в поисках понимания. — Если бы его замыслы столь противоречили нашим, он мог бы завоевать Средиземье, даже не подняв меча и не сделав ни шага в бою. Просто позволив эльфам покинуть эти земли. Но он сражался за то, чтобы мы могли остаться. — А потом Пеларгир, — заключает Финрод. — Он исполнял данные ему обязанности. Заботился об этих людях. Пока я не узнала, кто он. — А потом он тебя похитил, — Финрод говорит глухо, яростно. — Связал. Увёз далеко в пустоши, где не было надежды на помощь. Галадриэль. Возможно — возможно — он действительно хочет исцелить Средиземье, как бы я в этом не сомневался. Но тот, кто похищает тебя от родных и союзников, заключает тебя в оковы, если ты ему отказываешь, не может быть достоин ни твоего сердца, ни твоего доверия. Он сильнее тебя. И он уже показал, что готов злоупотребить своей силой, чтобы получить от тебя желаемое. Не отдавай себя в его власть снова. Я умоляю тебя, нэса. Не делай этого. — Я знаю! — восклицает она. — Не считай меня слепой. Не смей считать меня глупой. — Именно в твоём понимании всего и кроется беда, — Финрод говорит, и в его голосе звучит невыносимая, всепоглощающая печаль, словно он оказался под гребнем накатывающей волны отчаяния. — Ты знаешь его как друга и союзника, ты привыкла любить его как друга и союзника. Опять это слово — «любить». Она не в силах вынести его. Но глотает протест, не давая ему вырваться наружу. — Он был тебе другом, — продолжает Финрод. — Но он также тот, кто последовал за Морготом, кто придумывал изощрённые пытки в Ангамандо, кто причинил тебе боль сначала своим обманом, а затем похищением. Какие бы шаги он ни предпринимал, чтобы оставить ужасы Первой Эпохи позади… дал ли он тебе хоть какое-то обещание, что ты можешь доверить ему свою безопасность и счастье? Он не давал никаких обещаний вовсе. Она качает головой. Её семья повторяет это снова и снова, но она не знает, как сказать им, что безопасность Средиземья важнее её собственной, и что она давно привыкла приносить вторую в жертву первой. Это — другая битва. Опасность, исходящая от Саурона, не будет заключаться в оружии и броне. Но она никогда не отступала от битвы, в которую верила, и не собирается начинать сейчас. Осталось только решить, каким будет этот бой.

***

К полудню четвёртого дня с её прибытия в Аман они достигают чертогов Аулэ. В Валиноре нет ни единого уголка, который не был бы роскошен, но зелень пастбищ Яванны всегда захватывает дух — невероятно пышная, живая, изобильная. Их кони трусят по дороге, ведущей через эти пастбища к мастерским и чертогам Аулэ, и чем ближе они подходят, тем ощутимее становится перемена в воздухе — он наполняется острой, потрескивающей энергией, словно облаком искр, высеченных из раскалённого металла. Аулэ здесь. Манвэ, возможно, предупредил его о её визите. Они проезжают через дворцы, пока не достигают кузницы. Там Финрод берёт на себя заботу о лошадях, а Галадриэль собирает в кулак свою решимость и стучит в дверь. Голос, ясный и уверенный, как удар молота, отвечает: — Входи. Она открывает дверь и проскальзывает внутрь. Кузница залита светом — его разливают огромные кристаллы, вделанные в потолок, и сам горн, пылающий жарким пламенем. Вдоль стен выстроены бесчисленные инструменты для всевозможных ремёсел, каждый отполирован до блеска частым трудом и сияет безукоризненной чистотой. В самом центре мастерской высится могучий наковальня — ростом с саму Галадриэль — словно алтарь. Опершись на неё руками, стоит Аулэ — великий, могучий, с густой бородой; свет играет на его открытой коже металлическими отблесками, не скрытыми ни перчатками, ни кожаным передником. Его глаза сверкают, как драгоценные камни под каменными бровями. В горне бушует огонь, но Аулэ сам излучает жар — живое пламя в сердце кузницы. Он смотрит, как она входит, закрывает за собой дверь и склоняется в поклоне. — Артанис, — говорит он. — Что ты сегодня сотворила? — Проблему, Владыка Ремесла. Он хмурится. — Такому мастерству я тебя не учил. Она почти улыбается. — Нет, не учил. Но эта проблема возникла в твоих владениях, и я пришла просить твоего совета о том, как её решить. Он выдыхает облако искр. — Ты говоришь о Майроне. — Я говорю о Майроне. Аулэ кивает. — Манвэ рассказал мне о твоих трудностях. Мне горько знать, что мой бывший ученик нанёс тебе такие раны. — Меня больше беспокоит будущее, — осторожно говорит Галадриэль, — чем прошлое. — Они неразделимы, — предупреждает её Аулэ. — Никто не может оставить своё прошлое позади, как бы ни желал. — Позволь мне мне перефразировать. Меня меньше заботят нанесённые мне раны, чем те, что он ещё может нанести Средиземью. Аулэ пристально смотрит на неё. — А те, что он ещё может нанести тебе? Галадриэль отводит взгляд. — Я ещё не решила. — Не цени себя так низко, Артанис. — Я ценю себя высоко. Любое будущее, в котором я окажусь рядом с ним, он должен будет выкупить безопасностью Средиземья в том смысле, в каком ее понимаю я. — Это немалый выкуп за невесту. Значит, выбор все же сделан? — Нет. — Она качает головой. — Я пришла с двумя просьбами к тебе, Владыка Ремесла, чтобы ты помог мне принять решение. — Я всегда стремлюсь помочь своим ученикам, — серьёзно отвечает Аулэ. — Назови свои просьбы. Она надеется, что правильно истолковала слова Манвэ. — Я пришла узнать, что я могу использовать как рычаг, чтобы вести переговоры с ним с позиции силы. — И вторая? Галадриэль сглатывает. — Я пришла просить твоего наставления, Владыка Аулэ, чтобы выбрать наилучший путь. Долгая тишина. Затем Аулэ снимает передник, вешает его, аккуратно снимает перчатки. Открывает заднюю дверь. Обернувшись через плечо, говорит: — Проходи. Она следует за ним из кузницы; гравийная тропа ведёт от задней двери в сады, окружающие мастерской комплекс. Он ведёт её всё глубже в эти сады, мимо деревьев ойолайрэ, лайрелоссе, нэссамельды, вардарианны, таникуэлассе, яваннамире и малинорнэ. Цветут эланор, лаваральда и лиссуин, и бесчисленные другие, названия которых Галадриэль не может сразу вспомнить. Воздух сладок и ароматен, но не удушающе; запах лёгкий, нежный, и Галадриэль глубоко вдыхает, чтобы сохранить его в лёгких, пока они идут дальше в сад. Наконец, они приходят в небольшую рощу, обустроенную каменными скамьями, с коваными решётками, поддерживающими вьющийся лиссуин и жасмин, розы и жимолость. В ухоженных клумбах у подножия решёток цветут эланор. — Этот сад подарила мне моя жена, — говорит Аулэ, осторожно садясь на каменную скамью. Он создаёт впечатление невероятной физической тяжести, такой, что могла бы расколоть камень надвое, но скамья держит его без видимого напряжения. — Мне нравится приходить сюда и размышлять. — Я всегда находила покой в садах Яванны Кементари, — соглашается Галадриэль и, когда он жестом приглашает её сесть, устраивается напротив него на каменной скамье. — Но я вижу и твою руку в этом саду, Владыка Аулэ. — Я — партнер своей жены, — легко отвечает Аулэ, но его драгоценные глаза пристально смотрят на неё. — Как и она — мой. Партнёрство, — говорил Саурон. И повторял ей снова и снова. — Если ты позволишь, Владыка Аулэ… что это для тебя значит? — Ты имеешь в виду, что это значит для Майрона. — Да, — признаёт Галадриэль. К кому ещё мог бы Саурон обратиться за примером партнёрства, если не к Аулэ и Яванне? Уж точно не к Морготу — хотя и служение последнему не могло не сформировать его суждений. Когда Саурон и Халбранд ещё существовали в её сознании как отдельные сущности, она посчитала то первое предложение о партнёрстве лишь ленивым эвфемизмом для службы. Может ли у него быть иной образец? Помнит ли он его? Аулэ постукивает пальцами по краю скамьи, издавая серию отчётливых металлических щелчков. — Яванна властвует в своей сфере, — говорит он, — как и я в своей. Она суверенна в ней, как и я. Но бывают времена, когда мы ищем друг друга, чтобы творить в согласии, создавать что-то вместе. Так было и с этим садом. Галадриэль не нравится мысль о Сауроне, суверенном в своей сфере, вне её досягаемости или влияния. Его нельзя оставлять без присмотра. Его вообще нельзя оставлять без присмотра — если она наблюдает, то сможет что-то предпринять, если потребуется вмешательство. По крайней мере, она надеется на это. Вся эта идея об их связи не имеет смысла, если она не сможет вмешиваться. — Но бывали и разногласия, — замечает она. — Ты говоришь о Кхазад. — Да. — В годы, предшествовавших пробуждению Эльфов, я жаждал учеников, — говорит Аулэ. — И так я высек из камня Семерых Отцов Гномов, и Эру Илуватар смилостивился над моим творением и дал им жизнь. Но Яванна не была довольна: поскольку я держал Гномов в тайне от неё, она не имела над ними власти и не могла научить их любви к растущим вещам. Манвэ разрешил спор. Яванна взрастила своих Хранителей Древ, чтобы они говорили от лица укоренённых существ, но знала, что мои дети все равно всегда будут нуждаться в древесине. Галадриэль не кажется такой исход особенно справедливым. Аулэ, кажется, читает это в её лице. — Все творения Яванны живут и умирают по воле Детей Илуватара, — говорит он. — И мои дети тоже заявляют о таком праве. — Как вы восстановили доверие друг к другу? — спрашивает Галадриэль, откладывая в сторону вопрос о справедливости хотя бы на время. Аулэ выглядит удивленным. Это не сулит ничего хорошего. Но он берёт паузу, чтобы обдумать ответ. — Для Айнур всё иначе, — говорит он медленно, и это тоже не предвещает ничего полезного. — Мы вместе пели, облекая мир в бытие. Мы знаем друг друга с такой глубиной, которую ты не можешь себе вообразить. Она знала, что в моём сердце не было злого умысла, как и я знал, что в её сердце не было зла, — лишь моё желание учить и её желание защищать. — Вам удалось восстановить доверие, потому что у вас уже была прочная основа для него, — заключает Галадриэль. Это хорошо для них, но ей это не даёт ничего, чем она могла бы воспользоваться. Между ней и Сауроном нет похожей близости, на которую можно было бы опереться. Она была всего лишь нотой в Айнулиндалэ, а не одной из ее создателей. Их знакомство слишком недавнее, слишком хрупкое, чтобы стать основанием, на котором можно что-то построить. Это и есть проблема. — Да, — подтверждает Аулэ. — Хотя я знаю, что между тобой и Майроном этого нет. Это подводит её к следующему вопросу. С тех пор как она увидела Уинэн на пути в Валинор, она лихорадочно воссоздавала в памяти детали, и теперь кажется, она их вспомнила. — Это ведь вы послали Уинэн вернуть Оссэ, когда он присоединился к Морготу, не так ли? Аулэ смотрит на неё внимательно. — Да. Но ты хочешь знать, просил ли я её вернуть Майрона тоже. — Да. Он молчит долгое время. Галадриэль заставляет себя терпеливо ждать, хотя ей это с трудом даётся. — Нет, — наконец говорит Аулэ. — Я знал, что Майрон предал нас и тайно служил Мелькору задолго до того, как был в этом уличён. А Оссэ, как я думал, был завербован сравнительно недавно. Я надеялся, что у него ещё есть шанс измениться, особенно если он поймёт, что еще есть кто-то, кто ждёт его обратно. С каждым его словом её сердце тяжелеет, словно камень. — Вы бы приняли Майрона, если бы он вернулся? — Конечно, — говорит Аулэ, и в его голосе звучит удивление. «Я знаю, что это был твой выбор», — сказала она ему о том, что он последовал за Мелькором, и он ответил: «Ты ничего не знаешь». — Знал ли он это? Долгое, обличающее молчание. — Я не знаю, — признаёт Аулэ. Что могло бы изменить это знание? Могло бы изменить хоть что-нибудь? Бесполезно гадать, это ещё один вопрос, на который она никогда не найдёт ответа, да и ответ не имеет значения, в самом деле. Независимо от этого, того, что случилось, уже не изменить: Майрон, последовавший за Морготом в Эндор, уничтожавший эльфов у озера Куивиэнен, пытавший пленников в Утумно и Ангбанде, возглавлявший армии Врага, убивший её брата, обманывавший её и создавший все последствия этого обмана. Майрон Прекрасный, ставший Гортауром Жестоким, чародеем Ту, Сауроном Ненавистным, и, в конце концов, Халбрандом. Халбранд Кем? Халбрандом Королём, Халбрандом Исцелителем, Халбрандом Обманщиком? Возможно, это первое имя, которое он выбрал себе сам и к которому не прибавил эпитета. Конечно, не прибавил: это же был маскарад, лишь уловка, где лучше не выделяться громкими титулами. Вопрос — или глупая надежда, которую она не может подавить, хотя должна бы, — срывается с её губ: — Если бы у него был кто-то, к кому он мог бы вернуться… Если бы он знал о том, что его ждут… Это бы что-то изменило? Аулэ смотрит на неё, и выражение его лица одновременно доброе и беспомощное. — Ты хочешь знать скорее, изменило бы это что-то сейчас? Галадриэль кивает, не доверяя своему голосу. — Я не могу знать ответа на это, Артанис, — мягко говорит он. — С тех пор, как я знал его достаточно хорошо, чтобы ответить на такой вопрос, прошло слишком много долгих веков. Мне трудно судить, пытается ли он вернуться на истинный путь и лишь совершает великие ошибки на нем, или же он хочет затянуть тебя в тьму вместе с собой. Возможно, даже сам Майрон не знает. Он никогда не переносил одиночество. В любом случае, — добавляет он, — если и есть ответ, то знает его лишь он сам. — Но я не могу ему доверять, — тяжело выдыхает Галадриэль, позволив раздражению взять верх. — Ты не можешь доверять его словам, — соглашается Аулэ. — Ты должна судить его по делам. И вот они снова сталкиваются с той же проблемой. Он совершил так много… — Он сейчас снова кует, — добавляет Аулэ с обманчивой небрежностью, но его слова цепляют Галадриэль, словно крючок рыбу. — Что он куёт? — Вопрос, на который не может быть хорошего ответа. И, конечно же, его нет, потому что, хоть Аулэ и молчит, его взгляд опускается к Кольцу на её руке. Она бледнеет. Только не это. Только не это. «Я думаю, нам обоим следовало бы носить Кольца, — говорил он. — Мы были бы мудрыми хранителями, и справедливы в их использовании». Её мысли вихрем несутся вперёд, и она понимает, что это всего лишь способ отгородиться, сосредоточиться, она не может позволить себе поддаться эмоциям сейчас и, возможно, никогда больше. Как он это сделал? Откуда взял митрил и валинорский металл для сплава? Какая кузня существует в Средиземье за пределами Эрегиона, способная на подобное? Или он проник в Ост-ин-Эдиль? В безопасности ли Келебримбор? Какие чары он вложил в своё Кольцо и что он намеревается с ним делать? Это почти доводит её до отчаяния. Он и раньше имел бо́льшую власть, но теперь и она ничто по сравнению с тем, какую он обретёт с кольцом. А у неё нет рычага достаточно мощного, чтобы удержать его от злоупотребления тем, что ему позволит Кольцо Власти. Но она не может утратить надежду. Не должна. Должен быть выход — путь к будущему, которое она сможет принять, если только найдёт его. Первый шаг, по крайней мере, ясен. — Мне нужно вернуться, — говорит она, смахивая предательские слёзы. Она смотрит на Аулэ умоляюще. — Нет ли у тебя ничего, что могло бы помочь мне в этом? — Артанис, — говорит Аулэ, — ты даже не знаешь, в чём состоит твоя миссия. Но она знает. Всегда знала, даже если не знает, как её выполнить. — Моя миссия — защитить Средиземье от него, — твёрдо говорит Галадриэль. — Манвэ Сулимо не сойдёт с Таникветиля, чтобы помочь землям за морем, и потому я спрашиваю тебя снова, Владыка Ремесла: нет ли у тебя ничего, чем ты можешь мне помочь? — Есть Истари, — медленно отвечает Аулэ. Истари (значит, Гэндальф пришел не один?) недостаточно. И она не намерена подвергать опасности кого-либо ещё. Саурон уже убил достаточно из её народа, друзей, родных. Но он постарается не убить её. «Пока ты жива, есть надежда, Галадриэль. Я не соглашусь отнять её у тебя. Ни у одного из нас». Впрочем, альтернатива смерти ей нравится не намного больше, чем сама смерть. Но никто, кроме нее, больше не обладает таким преимуществом. В любом случае, она рассчитывает, что Гэндальф занят защитой Пеларгира, а у неё нет времени разыскивать других Истари. Если Саурон теперь владеет Кольцом, она не может медлить, зная, что он вооружился столь великой силой. Нет, это только её задача, её выбор, и она не может переложить его на других. Значит, ей нужно найти способ сделать это одной. — Ты не одна, Артанис, — тихо говорит Аулэ. Нэнья сверкает на солнце, и в её голове появляется мысль: носить Кольцо Власти — значит быть одной. Глупая мысль. Да, она не будет с Финродом в Средиземье, не будет со своей семьёй, но у неё есть союзники и друзья там, пусть даже если она не позволит им сражаться вместе с ней в этой битве. Она не может вынести утраты кого-то ещё, поэтому не позволит им разделить с ней этот риск. Это только её дело, и она сделает всё, чтобы довести его до конца. Галадриэль смотрит на Аулэ и спрашивает в третий раз: — Нет ничего, что ты можешь дать мне, чтобы помочь в этом деле? Способа привлечь его к ответственности… или убить его, если дело дойдёт до этого? Аулэ молчит долго. Затем он встаёт и ведёт её обратно к кузнице. Там он подходит к аккуратно организованной полке и достает длинную деревянную коробку, вырезанную точными, сплетающимися линиями. Внутри коробка обита мшисто-зелёным бархатом, а на бархате покоится кинжал в ножнах. Аулэ протягивает его ей, и она вытаскивает клинок, внимательно вглядываясь в него: лезвие острое и сверкающее под кристальными лампами, тоньше любого, что она когда-либо видела. Лезвие словно покрыто волнами из стали; рукоять обвита проволокой и украшена резаной кожей, без явного гардена. Оно элегантно, красиво и смертельно опасно, и на навершии выбиты валларинские руны, которые Галадриэль узнает по мечу, что Халбранд выковал для неё в Эрегионе. Она смотрит на Аулэ. — Он выковал это. Аулэ кивает. — Нет такого клинка, чтобы выполнить то, о чем ты просишь. Может быть, ты права, и это действительно нужно сделать, но я не могу предоставить тебе средства для этого. —Он смотрит на нож, и его лицо искажено горечью. — Однако я не хотел бы, чтобы ты встретилась с ним без оружия. Это было его лучшим творением, прежде чем он пал. Может быть, оно и остаётся таким. Осторожно, Галадриэль принимает нож в его резной деревянной коробке. — Спасибо, Владыка Аулэ, — шепчет она. Может, от этого клинка будет мало пользы… но это уже больше, чем ей предложили Манвэ и Варда, и для Аулэ явно стоило немалых усилий. — Я же говорил тебе, Артанис, — говорит он. — Я всегда стремлюсь помогать своим ученикам.

***

Финрод ждёт её во дворе перед кузницей; лошади, по всей видимости, пасутся где-то на пастбищах. Его взгляд сразу же падает на деревянную коробку, но он пока не спрашивает о ней. Вместо этого он говорит: — Пойдём найдём место, где можно поговорить? Галадриэль кивает, не доверяя своему голосу. Финрод уводит её прочь от чертогов Аулэ, в сады Яванны, следуя извилистыми тропами между ухоженными клумбами, зарослями и рощами. Он останавливается у пары меллорнов и устраивается на корнях одного; Галадриэль садится у другого, прислоняясь спиной к массивному, гладкому стволу. Финрод кивает на коробку. — Ты вернулась не с пустыми руками, как после Таникветиля. — Нет, — отвечает Галадриэль и открывает коробку, наклоняя её так, чтобы Финрод мог без труда разглядеть лежащий внутри обнажённый клинок. — Это… выдающийся клинок. — Он чуть наклоняет голову, задумчиво разглядывая оружие. — И размером как раз для тебя. Она об этом и не подумала, но теперь, глядя на кинжал, видит, что тот и правда создан для женской руки — ее руки — а вовсе не для высокого воина с широкими ладонями, какими были сам Саурон и иные его обличия. Галадриэль прищуривается, осторожно достаёт его из коробки и обхватывает рукоять ладонью. Баланс, конечно же, идеален — разве мог бы Майрон Прекрасный создать оружие, лишённое равновесия? — а в её руке он лежит так, словно выкован специально для неё. Она с удивлением поднимает взгляд на Финрода, и тот смотрит на неё в ответ, видя то же, что и она, и явно недоумевая. — Но он ушёл задолго до того, как эльфы прибыли в Аман, — в замешательстве произносит Финрод. — Для кого он мог его выковать, если тот не принял его или оставил в хранилищах Аулэ? Но Галадриэль знает: это неверный вопрос. И его голос всплывает в её памяти. "Я узнал тебя с первого взгляда, потому что услышал в тебе твою мелодию". И она снова задаётся вопросом: когда он узнал о её существовании впервые? И что он сделал с этим знанием? Неужели он ждал её с самой Айнулиндалэ? Она хочет отвергнуть эту мысль сразу — потому что в ней нет смысла. Зачем бы он тогда пошёл за Морготом? Зачем убил Финрода, если всё это время искал её? Почему отстранялся от неё в Нуменоре? Но в то же время… слишком многое встаёт на свои места. Его открытая, почти паническая боязнь потерять её после столь недолгого знакомства. И теперь по-новому тревожно встаёт вопрос о судьбе Келеборна, если Саурон заинтересовался ею настолько давно, ещё до Дагор Браголлах. Его собственническая настойчивость. Глубина чувств, которые он к ней испытывает. И кинжал, который, кажется, создан именно для неё, так идеально ложится в ладонь. Финрод качает головой. — Мне это не нравится, — говорит он тихо. — И мысль о том, что ты снова к нему пойдёшь, мне нравится ещё меньше. — Давай примем как данность, — отвечает Галадриэль, — что ты не хочешь, чтобы я приближалась к нему, и что ты не хочешь, чтобы я пыталась связать его или уничтожить. Все уже предельно ясно дали мне понять, насколько это плохая идея. Но я всё равно собираюсь это сделать, и твои силы лучше направить на то, чтобы помочь мне подготовиться, а не на то, чтобы повторять, как ты этим недоволен. — Дело не в том, что я недоволен, — резко говорит Финрод. — Я боюсь за тебя, Галадриэль. Не путай одно с другим. Это было несправедливо с её стороны. Она глубоко вздыхает — не хочет ссориться с ним. — Ты прав, Финрод. Прости меня. Но моя мысль остаётся в силе. Тревога только усилит твой страх. Помоги мне разобраться с ним. Финрод закрывает лицо руками, делает глубокий вдох. Когда он снова смотрит на неё, его взгляд полон решимости. — Значит, ты вернёшься к нему. Что ты собираешься делать с этим? — Он кивает на кинжал. Галадриэль вкладывает его в ножны, прячет обратно в коробку и закрывает крышку. — Он узнает его сразу же. — Немыслимо, чтобы он не узнал собственную работу. — Он поймёт, кто мне его дал. — Если тебе придётся защищаться… этот клинок хоть чем-то тебе поможет? Она не знает. Орнил говорил, что его собственный клинок опалил ему руку, когда он попытался поднять его против Халбранда. Возможно, и этот сделает то же самое. А может, он даже зачарован так, чтобы не подняться против своего создателя. Галадриэль хмурится, вновь достаёт кинжал и протягивает его Финроду. — Ты можешь почувствовать на нём какие-то чары? Её брат, сильнейший в искусстве песен среди нолдор (она не считает Маглора, потому что ненавидит его за то, что он сделал с Элрондом и Элросом) берёт клинок в руку, легко удерживает его и напевает короткую строку, прислушиваясь к отголоскам чар, запечатлённых в стали. Это не то же самое, что тогда, когда Халбранд пробуждал скрытую силу руды в её кинжале, выкованном для Финрода; тут нет того пронизывающего, пробирающего до кожи могущества. Но заклинание, что поёт Финрод, отзывается в клинке, и он замирает, удивлённый. — Защитное заклинание, — говорит он. — Для того, кто его носит. Оно очень тонкое, но я уверен, что это именно оно. «Ты должна судить о нём по его поступкам», — сказал Аулэ. Но как это понять? И когда это было сделано? Так давно… — И больше ничего? — Ничего, что я мог бы обнаружить. Он возвращает кинжал, и Галадриэль снова прячет его в коробку. — Значит, возможно, он всё же послужит тебе, — говорит Финрод. Но она думает о Кольце Саурона. — Насколько клинок силён? — Очень. Я не уверен, что видел что-то более мощное. Она раздумывает, стоит ли говорить об этом, и наконец решает: — Аулэ сказал мне, что он создаёт своё собственное Кольцо Всевластия. Финрод закрывает глаза, словно призывая терпение. — Значит, это сводит на нет твое преимущество? — Полагаю, да. — Тогда, возможно, он не станет пытаться отнять у тебя Нэнью, — с сомнением замечает Финрод. Лишь потому, что не сочтёт это нужным, будучи уверенным в том, что сможет подчинить её и без неё. Но что бы ни думал Саурон, лучше иметь Нэнью, чем не иметь. — Галадриэль, — говорит Финрод, — всю свою жизнь ты сражалась с противниками, которые были больше и сильнее тебя. Ты сможешь победить. Я верю в это. Хотел бы я, чтобы тебе не пришлось пережить это, но… ты сможешь. Эта мысль ободряет её и всё уже не кажется столь обречённым. Но это поле битвы совсем иное, не то, к которому она привыкла. А её преимущества становятся всё меньше, в то время как недостатки множатся. — Хорошо, — говорит Финрод. — Ты вернёшься в Средиземье, к нему. А дальше? Она вернётся — он узнает кинжал. Он попытается забрать у неё Нэнья или не попытается, согласится на её условия или не согласится, применит своё Кольцо против неё или нет. Как бы ни сложилось, она, наконец, узнает, что делать. Главное — суметь это осуществить. В ту ночь, устроившись на ночлег в лугу под звёздами, Финрод говорит: — Я мог бы пойти с тобой. Галадриэль вздрагивает и садится. — Нет, — говорит она, подавляя панику, рвущуюся в голосе. — Я не прошу тебя об этом. Финрод приподнимается на локтях. — Ты не просишь. Я предлагаю. Она яростно мотает головой. — Я не хочу, чтобы ты оказался так близко к нему. — Ты сомневаешься в моей силе? — Нет! — восклицает она и проводит ладонями по глазам. — Я сомневаюсь в своей. Он молчит, но ждёт, терпеливо. Галадриэль сглатывает. — Когда ты умер, что-то во мне сломалось, — шепчет она. — И я всё ещё несу этот крест. Если ты вернёшься со мной ради меня, и с тобой что-то вновь случится — от его ли руки или нет — это уничтожит меня, Финрод. Я не переживу этого. Не проси меня пойти на такой риск. — Но ты просишь меня пойти на него ради тебя, — тихо говорит Финрод. — Ты думаешь, мне будет легче перенести, если что-то случится с тобой? — Да, — отвечает она. — Думаю. Молчание. В траве стрекочут кузнечики. Над лугом огоньки светлячков мерцают между светом и тьмой, надеждой и отчаянием. — Нет ничего, что помогло бы мне убедить тебя? — наконец спрашивает Финрод. Он смотрит на неё, и в его глазах сияет отголосок былого света Древ Валинора. — Я не хочу, чтобы рядом с тобой был только он, Галадриэль. — Этого не будет, — твёрдо говорит она, думая об Элронде и Гиль-Галаде, о Вардильмэ и Орниле, о Бронвин и Арондире, о Гэндальфе и о Келебримборе — хоть бы он еще был жив и невредим. — У меня есть союзники в Эндоре. Я не буду одна. Они возвращаются в Тирион на следующий вечер.

***

К ужину, когда Галадриэль смывает дорожную пыль с лица, уже всё готово: жареная утка, салат с апельсинами и шалотом, свежий хлеб. Еда выглядит аппетитно, пахнет чудесно и на вкус, без сомнения, превосходна — но Галадриэль едва ли способна сосредоточиться на ней. Всё её внимание поглощено тем, что ей предстоит сказать семье. Тем, чего они не захотят услышать. — Артанис? — спрашивает Финарфин. — Что стряслось? Она обводит взглядом стол. Финарфин, Эрвен, Финрод — все, кто любит её больше всех в Арде. И внезапно она не хочет уходить. Хочет остаться здесь, с ними, забыть о тревогах, поджидающих её за Разделяющими Морями. Эта боль окажется невыносимой, к такому она не была готова. Но выхода нет. — Я ухожу завтра, — говорит Галадриэль, — и больше не вернусь. Эрвен опускает вилку. Лицо её бледнеет. — Как это — не вернёшься? — Не смогу, — ровно отвечает Галадриэль. — Манвэ и Варда сказали, что отныне мне будет закрыта дорога в Аман. Если путь назад для неё и существует, то только через Мандос. Но это вряд ли станет утешением для её семьи. Финрод молчит. Глаза у него огромные, лицо осунулось. Финарфин закрывает глаза. Эрвен снова встаёт из-за стола, подходит к Галадриэли и садится рядом. — Не уходи, — умоляет она. — Я понимаю, почему ты чувствуешь, что должна, но там, за морем, тебя ждут лишь страдания и разрушения. Останься с нами. — Я не смогу жить спокойно, если сейчас отвернусь от Эндора, — отвечает Галадриэль. Она старается говорить мягко, но выходит грубее, чем ей хотелось бы: напряжение не оставляет ей сил. Да и кроме того, она не говорит этого, но знает, что если останется, та же её неугомонность, что гнала её вслед за Феанором и Финголфином, вновь поднимет голову. Рано или поздно рай станет тюрьмой, а её семья — тюремщиками. А она не вынесет, если те, кого она любит, станут её стражами. Пусть лучше они останутся для неё прибежищем, хотя бы в воспоминаниях, чем ей придётся возненавидеть их за то, что они возжелали ей покоя, здоровья, счастья. «Я хочу, чтобы ты была в безопасности, здорова и счастлива», — шептал ей Саурон тем вечером, когда она очнулась после того, как едва не погибла в Мордоре от его руки. И что бы о нём ни говорили, его понимание безопасности не сводится к бегству от битвы. А Галадриэль… Галадриэль не знает, как перестать сражаться. И в этом её родители, как бы ни любили её, не смогут её понять. Даже Финрод, возможно, не до конца осознаёт, насколько сильно ей нужно бороться, чтобы выжить. Но Саурон это понимает. Более того, он даёт ей того, против кого можно сражаться. «Ты стала такой, какая есть, ради меня, — говорил он. — Ты сформировала себя через меня. Кто ты без меня?» В чём-то он ошибался, но в чём-то — был прав. Она использовала его, свою борьбу с ним, чтобы выковать себя. И теперь не может вырваться из этого противостояния, разве что изменившись целиком и став чем-то новым, но к этому она не готова. Так что оставить Средиземье она не может. И его она не может оставить. Пока ещё нет. Эрвен прижимается лицом к её плечу, но не плачет — просто держит её крепко, как будто одной лишь силой любви сможет удержать её в Валиноре.

***

Её родители и Финрод сопровождают её обратно в бухту, где она накануне оставила лодку. Поездка проходит в напряжённом молчании, несмотря на все попытки Финрода разрядить обстановку рассказами и шутками; каждое воспоминание лишь напоминает им о том, как мало времени им осталось вместе, как мало общих воспоминаний они ещё могут создать. К полудню они достигают бухты. Финарфин раскладывает провизию из седельных сумок: твёрдый сыр, вяленую колбасу, свежий хлеб, хрустящие яблоки. Эарвен стоит у берега и внимательно осматривает парусник Кирдана, затем сбрасывает верхнее платье и обувь, заходит в воду, а потом вплавь добирается до лодки, чтобы изучить её поближе. — Пусть, — говорит Финрод без необходимости. Галадриэль и не думает ее останавливать: это, возможно, единственное, что её мать может сделать, чтобы защитить её, и она не собирается лишать её этого слабого, но важного утешения. Они ждут, пока Эарвен закончит осмотр, вернётся на берег и вытрется полотенцем из седельной сумки, а затем усаживаются на расстелённое покрывало, чтобы поесть. — Хороший корабль, — наконец говорит Эарвен, не сводя взгляда с парусника за спиной Галадриэль. — И припасов тебе хватит, чтобы добраться обратно? Она спрашивает это уже в третий раз. Вновь Галадриэль отвечает: — Да, эммэ. Эарвен кивает. — Мне отрадно, — напряжённо говорит она, — что ты так хорошо запомнила всё, чему тебя учили твой дед и я. Что ты умеешь безопасно прокладывать путь в открытом море. — Леди Уинэн помогла, — говорит Галадриэль. — Я спою для неё, — говорит Эарвен уже увереннее, — чтобы она помогла тебе вновь. Мы все споем. — Спасибо, — тихо отвечает Галадриэль. Финрод прочищает горло: — Я кое-что упустил. Все оборачиваются к нему с любопытством и лёгким недоумением. Он чуть улыбается. — Ты просила меня сыграть для тебя, Галадриэль. Я привёз свою арфу. Хочу подарить тебе песню, чтобы ты взяла её с собой. Внезапно глаза её наполняются слезами. — Мне бы этого очень хотелось, Финрод. — Ох уж эти синдарские имена, — слишком напыщенно, чтобы быть всерьёз, фыркает Финарфин. — У вас уже было по два имени — обязательно было брать ещё? Сколько их у тебя теперь? — Четыре, — с улыбкой отвечает Галадриэль. — «Галадриэль» — то, которое я выбрала сама. Эарвен быстро складывает всё воедино: — Как Алатариэль, имя, данное тебе тэлери? — Да. Это имя дал мне Келеборн. Эарвен кивает. — Сияющая дочь Золотого Дома, — тепло говорит она. — Оно тебе подходит. Но для меня ты всегда будешь Нэрвен. — Я всё ещё Нэрвен, — отвечает Галадриэль, — как и Артанис. Но теперь я больше, чем эти имена. — А ты, Финдарато? — спрашивает Финарфин. — У меня было много имён, — говорит Финрод чуть отстранённо. — Для гномов я был Фелагундом, второрожденные звали меня Номом. За дружбу с этим народом эльфы дали мне имя Атандил. — Это уже шесть! — восклицает Финарфин. Он бросает взгляд на Галадриэль и указывает на неё. — Тебе есть к чему стремиться, Артанис. Ожидаю, что к нашей следующей встрече у тебя их будет не меньше. Она удивленно вскидывает на него взгляд, уже готовая напомнить ему о велении Манвэ и Варды, но он качает головой, сжав губы в тонкую линию. — Я верю, что однажды мы встретимся вновь, — говорит он. — Так или иначе. Если мне придётся умолять Манвэ и Варду каждый день целую эпоху — что ж, так тому и быть. Это будет малая плата за то, чтобы ты могла вернуться домой. Если нам придётся последовать за тобой в Эндор… — Не надо, — быстро говорит Галадриэль. Если её замысел не удастся — если она не сможет ни подчинить, ни уничтожить Саурона, — пусть её семья останется в безопасности, в Валиноре, далеко за пределами его досягаемости. — Позволь мне сохранить уверенность, что вы живы и здоровы за морем. Пожалуйста. Позволь мне сохранить её. Финарфин смотрит на неё, его глаза полны печали. — Если таково твоё желание, Артанис, значит, остается Таникветиль! Феанор и Финголфин были не единственными сыновьями Финвэ, унаследовавшими его упрямство, и я буду напоминать Валар об этом до тех пор, пока они не уступят. — Спасибо, Атар, — шепчет Галадриэль. Наступает тишина. Все смотрят на неё, словно видят в последний раз, несмотря на слова Финарфина. Затем Финрод прочищает горло: — Мне сыграть? — Прекрасная мысль, — говорит Эарвен. — Да, хано, — тихо отзывается Галадриэль. Финрод достаёт арфу из футляра и какое-то время настраивает её, тихо напевая гамму, чтобы разогреться, задерживаясь на нотах, которые нужно подстроить. У него всегда был абсолютный слух — он никогда не пользовался камертоном и не делает этого и сейчас. Когда настройка окончена, он выпрямляется, прижимает арфу к себе и одаривает их короткой, чуть смущённой улыбкой, которая становится пронзительно искренней, когда он встречается взглядом с Галадриэль. Затем он вдыхает, опускает пальцы на струны и начинает петь. Финрод поёт …. У него всегда был самый прекрасный, проникновенный голос, всегда была чуткая, выразительная рука для любого инструмента, за который он брался. Галадриэль было бы всё равно, если бы он просто перебирал упражнения для пальцев — всё равно, если бы он просто распевал гаммы — всё равно, если бы он сбивался даже на самой простой мелодии: прошла целая Эпоха с тех пор, как она слышала игру Финрода, и каждую минуту этой Эпохи она жаждала услышать его музыку снова. Но сейчас Финрод вкладывает в неё все отточенные за тысячи лет умение и мастерство, и что-то подсказывает Галадриэль, что так прекрасно он не играл и не пел за всю её жизнь. Могучейший из нолдор в искусстве песни — её брат, и это исполнение… Он мог бы сплести Пояс вокруг Нарготронда, равный Поясу Мелиан, если бы пел тогда, как сейчас. Он мог бы затмить любую славу, когда-либо приписываемую Маглору. Он мог бы пересилить самого Саурона, если бы пел тогда в Тол-ин-Гаурхот с такой силой, с таким упорством, с такой любовью. И, конечно, он поёт о любви: о том, как учил Галадриэль собирать моллюсков и управлять парусником, как играл ей, чтобы она уснула, как позволял ей учить его её выдуманным танцам, как учился у неё в кузнях Аулэ, так же как она училась у него, как опирался на её силу в Хелькараксэ; о радости увидеть её в Нарготронде, где одно из их воображаемых королевств наконец обрело жизнь; о том, как он восхищался её воинским умением и скорбел о нём, но был несказанно рад, что она умеет защищать себя; о том, как писал ей письма в Дориат, рассказывая о второрожденных и гномах, как собирал истории, которые могли бы ей понравиться, и с наслаждением читал её ответы; о том, как искал её совета и давал ей свой; о том, как они вместе скорбели о Ангроде, Эгноре и Келеборне и о том, как они всегда были друг у друга, пока не перестали быть. Потом песня меняется, и, хотя любовь всё ещё звучит в каждом её звуке, теперь Финрод поёт о силе воли, о решимости, о свободе от всех уз, об избавлении от всех ловушек. Он поёт о защите от жестокости, о ловких щитах, о клинке, что всегда под рукой; он поёт о надежде, что не знает смерти. И пока он поёт, его чары окутывают Галадриэль, словно вторая кожа, обещая оберегать её так долго, как сможет, так далеко, как сможет, за морями и землями, сквозь все Эпохи этого мира, от всего, что пожелает причинить ей зло. Песня замедляется и стихает в плеске волн о берег. Финрод опускает арфу и голову, а Галадриэль вскакивает, бросается к нему и крепко обнимает. Он прижимает её к себе, его влажные щеки касаются её плеча, и какое-то время они просто покачиваются вместе, и любовь, и скорбь текут между ними, как метеоры скользят по ночному небу. Наконец Финрод отстраняется и помогает ей подняться. — Прилив уходит, — говорит он, и голос его дрожит лишь чуть-чуть. — Тебе пора, если ты собираешься отплыть сегодня. Галадриэль кивает. Горло её сжато от слов, которые она не решается сказать — от утешений, не имеющих оснований, от обещаний, которые не сможет исполнить. Она обнимает отца, заключает в объятия мать, вновь прижимает к себе Финрода. — Я люблю вас, — наконец говорит она, глядя на них троих. — Никогда не сомневайтесь в этом. — Не будем, — торжественно отвечает Финарфин, — если ты не забудешь о нашей любви к тебе, Артанис. — Да пребудет с тобой милость Валар, — срывающимся голосом говорит Эарвен. — Береги себя, Нэрвен. — Я люблю тебя, — говорит Финрод. — Будь счастлива, Галадриэль. Помни: самые важные истины самые простые. И теперь она должна, наконец, постигнуть их сама. Не доверяя своему голосу, Галадриэль лишь кивает. Она сбрасывает верхнее платье, оставаясь в штанах и рубашке из Митлонда, и вступает в море.