Фокус на чувствах

Клейн с трудом мог поверить, как он вообще оказался в этом странном положении: сидит на высоком стуле, окружённый светом ламп, которые Леонард расставил с неумолимым энтузиазмом, и держит в руках книгу, которая, кажется, только для вида. Вокруг него был творческий хаос — стопки книг и журналов, перевёрнутая кружка (к счастью, пустая), случайно захваченная коробка с кистями и, конечно же, Леонард, который с воодушевлением командовал, как будто был режиссёром на съёмочной площадке. — Смотри сюда, — скомандовал он, выглядывая из-за камеры, словно молодой Стивен Спилберг. — Нет-нет, не так, чуть голову на бок. Да, вот так! Клейн покорно наклонил голову, но его скепсис был написан на лице крупным шрифтом. — Ты точно уверен, что это нормально выглядит? — спросил он с легким прищуром. Леонард улыбнулся так, будто Клейн только что усомнился в шедевре мировой архитектуры. — Более чем! Ты выглядишь как герой из классического романа! — уверенно заявил он. — Только немного современнее. И, может быть, чуть более раздражённый. — Очень вдохновляет, — пробормотал Клейн, чувствуя, как его шею начинает сводить от очередной «естественной» позы. Несколько снимков спустя он наконец не выдержал и резко выдохнул: — Слушай, может, хватит? Я уже начинаю чувствовать себя экспонатом в музее странных скульптур. Леонард опустил камеру и посмотрел на него с лёгким укором, будто Клейн только что оскорбил святое искусство. — Хорошо, — кивнул он великодушно. — Короткий перерыв. Клейн облегчённо отбросил книгу в сторону, словно это была раскалённая сковородка. — Осторожнее с реквизитом! — тут же возмутился Леонард, поднимая палец, как строгий учитель. — Это вообще-то моя книга, — хмыкнул Клейн, усаживаясь поудобнее на стуле и потягиваясь. Пара минут прошла в тишине: Леонард с сосредоточенным выражением пролистывал снимки, а Клейн наблюдал за ним, размышляя, как вообще допустил, чтобы этот парень убедил его в этой безумной затее. Лицо фотографа было столь озадаченным, разглядывая фотографии, что Клейн невольно усомнился в себе. — Никто не идеален, — неожиданно выдал он, нарушая молчание. Леонард, всё ещё уткнувшись в камеру, поднял взгляд. — Не. Клейн нахмурился, не понимая. — Что значит “не”? Леонард отложил камеру, встал и посмотрел на него с таким серьёзным выражением, что Клейн почувствовал, как его сердце пропустило удар. От такого взгляда хотелось только спрятаться. — Это значит “нет”. Ты идеален для меня. Клейн замер, будто в него только что выстрелили из лука, и начал краснеть быстрее, чем светофор переключается на красный. — Заткнись… — пробормотал он, отворачиваясь и натянуто хихикнув. Леонард, разумеется, только шире ухмыльнулся и шагнул ближе. — Я серьёзно. У тебя идеальная улыбка, идеальные глаза, и даже идеальное умение закатывать их, когда я что-то говорю. Ты буквально мой идеал. Клейн всплеснул руками, отчаянно пытаясь сохранить лицо. — Перестань! Это уже выходит за рамки странности! — О, рамки давно сгорели, как только я начал тебя снимать, — парировал Леонард, с трудом удерживая смех. — Но это часть очарования, разве нет? Клейн не выдержал и коротко рассмеялся, закрыв лицо руками. Он явно не знал, что делать с этим вниманием, но смущение выдавало его с головой. — Серьёзно, — тихо добавил Леонард, его голос стал мягче, почти тёплым. — Ты идеален. Клейн попытался что-то ответить, но всё, что он смог выдать, это невнятное бурчание. Леонард лишь ухмыльнулся, довольный своей победой. "Что ж, — подумал Клейн, ощущая жар в щеках. — По крайней мере, теперь я точно знаю, каково быть экспонатом. Музой? Да какая разница…" Клейн вздохнул так громко, что даже лампы, казалось, на мгновение притихли, чтобы послушать его ворчание. — Ладно, — буркнул он, скрестив руки на груди. — Раз уж ты решил быть таким, давай закончим это быстрее. Леонард сиял, как начищенное зеркало, и даже слегка подпрыгнул на месте, тут же схватив камеру. — Конечно! — воскликнул он с таким энтузиазмом, будто ему только что предложили снимать новый блокбастер. — Но в следующий раз нужно будет добавить больше страсти! — Никаких “следующих разов”! — строго возразил Клейн, но тон его голоса, вместо уверенности, выдавал едва сдерживаемое смущение. Он пытался выглядеть непреклонным, но внутри уже знал, что второй «раз» вполне реален. “Я ведь уже согласился на первый, — мелькнула мысль. — Кто сказал, что я устою перед вторым?” Леонард едва заметно ухмыльнулся, но промолчал. Он знал, что победил этот раунд. Клейн украдкой бросил взгляд на камеру, которую Леонард настраивал с почти любовной заботой. Почему этот поэт-фотограф так умело выбивал его из равновесия? Сердце продолжало стучать чуть громче, чем хотелось бы, щеки всё ещё покалывало от жара, который он никак не мог скрыть. Чтобы не выдать себя ещё больше, Клейн резко перевёл взгляд на стол. Но это не спасло его от очередного замечания. — Ты всё ещё думаешь, что не идеален? — мягко, но с ноткой вызова в голосе спросил Леонард, прищурив глаза за камерой. Клейн замер, как заяц перед светом фар. — Ты что, меня пугать вздумал? Ты же сам меня на камеру снимаешь, а не наоборот! Зачем такие вопросы? — нервно выпалил он, стараясь звучать возмущённо, но скорее походил на человека, которого застали врасплох. Леонард пожал плечами, будто это был самый обычный разговор. Его выражение лица оставалось невинным, но в уголках глаз заиграли озорные искорки. — Всё нормально. Это часть процесса. Вдохновение, понимаешь? Когда что-то действительно работает, ты начинаешь видеть всё в другом свете. Клейн вздёрнул бровь и мрачно посмотрел на него. — Ты пытаешься сказать, что я выгляжу лучше, когда смущён? Леонард громко рассмеялся, опуская камеру. — Нет, — сказал он, улыбаясь так, будто только что раскрыл великий секрет. — Я говорю, что ты выглядишь лучше, когда ты настоящий. Когда ты не пытаешься казаться кем-то другим. Когда ты... ну, просто Клейн. На мгновение воцарилась тишина. Клейн слегка вздрогнул, переваривая эту фразу. Она прозвучала слишком искренне для этой сцены, будто вырвалась из другой реальности. — Знаешь, что? — Клейн попытался вернуть контроль над ситуацией. — Ты слишком много обо мне думаешь. — Это ты слишком много обо мне думаешь, — с улыбкой парировал Леонард, наклоняясь ближе. Его голос был тёплым и слегка насмешливым, но в глазах читалась искренность. — Иначе зачем так переживать? Клейн хотел что-то ответить, но язык предательски запутался. Леонард, довольный своей победой, шагнул ещё ближе, теперь их лица разделяло едва ли пара сантиметров. Клейн шумно выдохнул, но попытка сохранить хоть каплю хладнокровия трещала по швам. Леонард был слишком близко, слишком настойчив и… чертовски обаятелен. — Никаких “следующих разов”, — буркнул Клейн, скрестив руки на груди. Вот только голос прозвучал совсем не так твёрдо, как он рассчитывал. Даже самому себе он напомнил мимо проходящего котёнка, который пытается угрожающе фыркнуть на взрослую собаку. Леонард откинулся назад, явно наслаждаясь спектаклем. Его смех разлетелся по комнате, лёгкий и заразительный, как лучи утреннего солнца, от которых невозможно спрятаться, даже если ты плотно закрыл шторы. — Ты уверен? — спросил он, снова приподнимая камеру. Его бровь чуть приподнялась, добавляя нотку вызова в вопрос. — Да, я уверен, — на этот раз ответил Клейн чуть громче, но дрожь в голосе всё ещё выдавала, что уверенности тут ровно ноль. — Ладно, ладно, — великодушно отозвался Леонард, убирая камеру. Он сделал шаг вперёд, настолько близко, что Клейн почувствовал, как воздух между ними будто становится гуще. Леонард поднял руку и легко коснулся его плеча, словно пытаясь убедиться, что Клейн настоящий. — Только не обижайся. Просто... мне нравится, когда ты такой, как есть. На этих словах Клейн невольно поднял глаза и встретился с его взглядом. Секунда затянулась в вечность. Ощущение было такое, будто они оба балансируют на канате, где-то высоко над землёй. Даже комната вдруг стала казаться другой: свет ламп стал теплее, книги — уютнее, а тишина — громче. “Это ловушка”, — подумал Клейн. Вот только проблема в том, что уходить из неё он не хотел. — Ты, как всегда, слишком многого от меня ждёшь, — выдавил он, пытаясь придать голосу хотя бы каплю сарказма. Но уголки губ дрогнули, выдавая едва заметную улыбку. Леонард сделал ещё один шаг ближе, и теперь между ними оставалось расстояние, которое можно было преодолеть, просто чуть наклонившись. — Может быть, — мягко сказал он, и его голос прозвучал так, будто он не просто говорил, а дотрагивался до чего-то важного. — Но именно этого я и хочу. Тебя. В реальном времени. Без масок. Клейн сглотнул. Он попытался подобрать слова, чтобы ответить, но они словно растворились в воздухе, оставляя его с ощущением, что он стоит на сцене без реплик. Это было непривычно. Слишком непривычно. Леонард, заметив его замешательство, слегка улыбнулся. Его лицо смягчилось, теряя тот привычный озорной блеск. И в этот момент он казался абсолютно искренним. — Клейн, — сказал он, его голос почти шептал. — Ты можешь быть идеальным, если сам этого хочешь. Без всех этих камер, без лишних слов. Только ты. Клейн открыл рот, чтобы ответить, но всё, что вырвалось, было: — Ты слишком много говоришь. Это прозвучало скорее как мягкий упрёк, чем укор. А ещё это было странно, потому что на его лице уже играла лёгкая, совершенно бесконтрольная улыбка. И эта улыбка, конечно же, не ускользнула от взгляда Леонарда. Леонард ответил тем же. Только его улыбка была шире, теплее, и её хватило бы, чтобы растопить целую арктическую льдину. — Ну что ж, — проговорил он, приподнимая бровь. — Если я слишком много говорю, значит, тебе придётся научиться меня слушать. Клейн закатил глаза, но это только подбросило дров в огонь. Леонард рассмеялся так громко, что, казалось, даже книги на полке подрагивали от его смеха. — Ты всегда такой настырный, когда хочешь кого-то заполучить? — спросил Клейн, пытаясь вернуть хотя бы каплю контроля над ситуацией. Леонард пожал плечами, будто этот вопрос был ему не более важен, чем прогноз погоды. — Ну, когда передо мной такой соблазн, как ты... — Он выдержал паузу, будто специально давая Клейну время осознать свои слова. — Да, я бы сказал, что да. — Соблазн?! — Клейн почти задохнулся, глядя на него с выражением одновременно возмущения и растерянности. — Ты издеваешься?! — Возможно, — с улыбкой отозвался Леонард. — Но, как говорится, кто не рискует, тот остаётся без идеальных фотографий. Или без чего-то ещё. — Ты невыносим! — фыркнул Клейн, отворачиваясь, чтобы скрыть покрасневшие щёки. Леонард, довольный, скрестил руки на груди, всё ещё сияя. Его день явно удался. Разбил его маску… Не сказал бы Клейн, что она у него была, но явно не оставил от неё и следа. Он стоял молча, словно все слова, которые он мог бы сказать этому настырному молодому человеку, решили устроить тайный заговор и покинуть его разум. В груди что-то предательски дрогнуло, как если бы его сердце решило внезапно сыграть соло на барабанах. Он быстро попытался спрятать это за ледяной маской, но вот беда: она оказалась сделана из тонкого льда, который таял с каждой секундой под взглядом Леонарда. — Ты... — выдавил Клейн, и даже сам удивился, насколько слабо это прозвучало. Он прочистил горло и добавил с ноткой раздражения: — Ты совсем не стесняешься, да? Леонард улыбнулся, и его смех прозвучал, как шёпот ветра среди листьев, мягко, но одновременно с намёком на какую-то едва уловимую насмешку. Он сделал ещё шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь они были так близко, что Клейн буквально чувствовал его присутствие — это было похоже на электрическое поле, от которого щекотало кожу. — Нет, я не стесняюсь, — ответил Леонард, его голос был низким и тёплым, будто шоколад, который ты хочешь растянуть на вечность. — А ты? Ты вообще когда-нибудь стеснялся? Клейн чуть не фыркнул от нервов, но сдержался. Его лицо раскраснелось ещё сильнее, и он даже не знал, куда деть руки. Как можно выглядеть уверенно, когда перед тобой стоит кто-то, кто буквально сверлит тебя глазами, словно пытается достучаться до твоей души? — Я... стесняюсь, — сказал он, стараясь выглядеть равнодушным, но вместо этого прозвучал так, будто признавался в преступлении. — Сам прекрасно видишь. Просто… я не понимаю, зачем всё это. Его взгляд метнулся к камере, как будто эта штука могла стать его спасением. Он даже хотел спросить, не хочет ли Леонард переключить внимание на объектив, но знал, что тот уже давно выбрал другой "объект" для своих исследований. — Ты не понимаешь? — Леонард прищурился, и его улыбка стала хитрее. — Это очень просто, Клейн. Я хочу видеть тебя. Настоящего. Без всех этих твоих “я не уверен” и “я не знаю”. Просто тебя. Он говорил так, словно слова были не словами, а лентами, которыми он медленно оплетал Клейна, не оставляя ему шанса сбежать. И в этот момент Клейн ненавидел его за то, что тот был так хорош в этом. — Леонард, ты делаешь всё... странным, — пробормотал он, чувствуя, как его голос дрожит. Внутри всё смешалось: раздражение, смущение, растерянность и... что-то ещё, чему он даже не хотел давать имя. Фотограф наклонился ближе, и Клейн автоматически поднял взгляд. Это была ошибка. Глаза Леонарда были слишком яркими, слишком проницательными. Это был взгляд человека, который привык добиваться своего, и сейчас его цель была пугающе ясной. Это было словно магия — нельзя было отвести взгляд от этих зелёных ехидных глаз. Теперь они точно будут снится в кошмарах. В личных кошмарах павшей в момент гетеросексуальности Клейна. — А что, если странное — это хорошо? — спросил Леонард. Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, и теперь он говорил так, словно это была тайна, предназначенная только для них двоих. — Может быть, тебе стоит попробовать... отпустить себя? Хоть чуть-чуть? Клейн хотел что-то ответить, но слова снова застряли у него в горле. Он чувствовал, как сердце бьётся где-то в районе ушей, и проклинал себя за то, что это происходит. — Я не знаю, что ты от меня хочешь, — наконец выдавил он. — Но ты заставляешь меня чувствовать себя… странно. — Я хочу тебя, — сказал Леонард. Его голос был настолько спокойным, будто он говорил о погоде, а не о чём-то настолько личном, что это буквально парализовало Клейна. — Хотел тебя с того момента, как увидел твои глаза, когда ты смотрел на мои фотографии. Ты выглядел так... будто в жизни не видел подобного разврата. Клейн замер, его дыхание стало неровным. Он попытался придумать, как ответить, но все возможные фразы звучали либо глупо, либо недостаточно остро. Леонард стоял слишком близко, слишком уверенно, слишком… всё. — Ты просто пытаешься меня смутить, — попытался выкрутиться Клейн, делая шаг назад. Но вместо того чтобы вернуть себе пространство, он лишь почувствовал, как это «пространство» становится его личной клеткой. И в этой клетке главным ключом обладал Леонард. Тот улыбнулся шире, будто наслаждаясь каждой секундой. — Смущать тебя? — Леонард наклонил голову, словно подумывая о чем-то. — Может быть. Но это не так уж сложно, знаешь ли. — Прекрати! — Клейн выставил руки вперёд, пытаясь отгородиться, но это только вызвало у Леонарда новый приступ смеха. — Ты невероятный, — сказал он наконец, немного успокоившись, но его взгляд оставался всё таким же мягким и ярким. — Ты просто ещё не понял этого. Клейн стоял, будто застигнутый врасплох посреди поля битвы, на котором оружием служили не мечи и щиты, а слова и взгляды. Его сердце гулко стучало где-то в районе горла, как барабанщик, решивший вдруг устроить соло перед самой кульминацией. Он даже не пытался скрыть лёгкую дрожь в руках, но стоял твёрдо, словно надеялся, что его суровая маска сможет выдержать атаку этого невыносимо самоуверенного Леонарда. — Ты... — начал он, но фраза сразу застряла в горле. Глупо пытаться сдерживать что-то, что уже не хочет удерживаться. Однако спустя мгновение он всё же добавил, чуть кривовато улыбнувшись: — Ты просто не можешь остановиться, да? Леонард прищурился, и в его взгляде появилось что-то кошачье — хитрое, чуть хищное, но всё равно странно ласковое. Он наклонился ближе, их лица разделяло едва ли несколько сантиметров, и его голос стал настолько низким и мягким, что казалось, он шепчет секрет, который больше никто на свете не должен услышать. — Нет, я не могу. И тебе, наверное, тоже не нужно останавливаться. Ты же хочешь меня. Клейн почувствовал, как у него внутри всё будто ушло в свободное падение. Как можно одновременно чувствовать гнев, смущение, желание и тотальное замешательство? Это какой-то эмоциональный коктейль, в котором бармен явно перестарался с градусом. Он уставился на Леонарда, который выглядел так, словно только что выиграл джекпот на игре под названием «Смути Клейна до потери адекватности». — Ты... — снова начал Клейн, но замер. Он попытался найти слова, которые могли бы вернуть его в это поле боя в роли достойного противника, но каждая фраза, появляющаяся в голове, звучала либо как капитуляция, либо как признание поражения. На мгновение он просто стоял, взгляд его блуждал где-то между глазами Леонарда и тем, как его губы чуть приподняты в улыбке. Боже, даже его ухмылка была какой-то наглой. Невыносимой. Очаровательной. В какой-то момент Клейн понял, что сдаваться — это не всегда проигрыш. Иногда это просто... другой путь. Медленно, словно боялся спугнуть сам себя, он поднял руку и осторожно коснулся плеча Леонарда. Это движение казалось таким чуждым и нелепым, но оно всё равно каким-то образом оказалось естественным. — Ты прав, — тихо сказал Клейн, поднимая глаза, чтобы встретиться с Леонардом взглядом. Его голос звучал спокойно, хотя внутри всё было совсем наоборот. — Я тоже хочу. Но... — он сделал паузу, на его губах появилась едва заметная улыбка. — Не думай, что я легко сдамся. Леонард ответил тихим смехом, его взгляд смягчился, но не утратил того особого, ехидного блеска. — Я этого и не ждал, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Слишком скучно побеждать, если никто не сопротивляется. Ты же знаешь, я люблю вызовы. Клейн фыркнул, невольно отводя глаза, но улыбка всё же не исчезла с его лица. — Значит, ты мазохист? — он попытался уколоть, но его голос дрогнул, и Леонард тут же это заметил. — Нет, — протянул Леонард, делая ещё полшага ближе. Теперь их разделяло буквально дыхание, и от этого Клейн снова ощутил, как что-то внутри взрывается. — Просто ценю хорошие истории. А наша, Клейн... она определённо будет стоить каждой секунды. На мгновение между ними повисла тишина, наполненная всем, что невозможно было выразить словами. И хотя Клейн хотел было что-то сказать, он внезапно понял, что Леонард уже знал всё, что он мог бы сказать.