Буффонада

      Нортон был невыносимым придурком. Утверждение, что плотно засело в голове Наиба, — столь часто оно оправдывало себя. Вот только вряд ли кто-то бы разделил с ним это мнение в полной мере.       Глаз Субедара почти дёргается, когда он видит знакомые линии на доске. Почерк Нортона было выявить легко: никто не рисовал таких больших членов на треть доски. По правде говоря, никто и не рисовал половых непотребств вовсе, будучи в ебанном выпускном классе, на пороге взрослой жизни. Возможно, Нортон недоразвитый, неосознанный долбоеб, вот только это было не так. Он очень хорошо знал, что делает, и весьма осознанно на это шëл.       Оглядываясь по сторонам, Наиб вздыхает страдальчески и ни капли не преувеличено. Это его обязанность, как перманентного дежурного. Нет, он не ходит подтирать за всеми доски, но ответственность на нём какая-никакая есть, а уроки кончились и теперь сделать это больше некому. Чëрт его побрал отлучиться по своим важным дежурным делам во время последнего урока. Закономерная кара за злоупотребления полномочиями и намеренный прогул. Вернулся за рюкзаком чуть погодя, как все ушли, а тут нарисовался.. Шедевр.       Субедар почти схватился за дряхлую тряпку, как замер, заметив мелькнувшую в дверном проëме копну волос. Ох, вот как значит. Он приподнимает бровь, на лице расплывается слабая ухмылка, предвкушая триумф. В злопамятности дело или нет, но такого человека упускать нельзя. Пару шагов и он выглядывает, замечая удирающую спину высокого идиота.       — Стоять, Кэмпбелл! — окликает дежурный, не утаивая доли садистких ноток в своём тоне. Настроение немного поднялось, пускай и не удалось избежать укола раздражения от того, что Нортон, вероятно, стоял здесь лишь для того, чтобы наблюдать чужую реакцию на его искусство. Вот ведь утончëнный творец галерею нашëл.       Названный замирает, как вкопанный, не успев и подумать о том, что делать. До поворота оставалось несколько метров. Может стоило притворится, что не услышал.. Вздох, нет, Субедар бы нагнал его хоть завтра, хоть сейчас, мстительный дух, блять. Он оборачивается, изламывая невинную ухмылку. Дурацкая лампочка в следах изоленты на козырьке забавно накреняется, будто призвана подчеркнуть светлость его намерений. Вот он, лучик солнца, автор самых откровенных и анатомичных членов во всей академии.       — Сюда иди, — приказывает Наиб без промедления, пока Кэмпбелл не начал своей брехни с оправданиями.       — Уроки кончились, я свободен, — раздаётся в ответ хрипло с присущей долей сарказма. Складывалось ощущение, что для Наиба Нортон использовал специальный тон, который невероятным образом вызывал желание выбить придурку пару-тройку зубов. Ну, или он ловко подтасовывает факты, списывая свой пылкий темперамент на Нортоновское очарование. Тем не менее, несмотря на слабый протест, несчастный оборачивается и медленно топает к своей погибели, оттягивая неизбежное. Ага, а съëбывал-то как быстро.       Нортон стоически выдерживает колкий взгляд, от которого школьные хулиганы трясутся и заламывают пальцы от нервов. Наиб сам когда-то был одним из этих идиотских школьных задир, но чести у него было побольше, чем у "коллег". Вот однажды и приписали ему в качестве исправления дежурную деятельность. Субедар противился сначала, бунтарствовал и восклицал, но стоило привлечь мать, как он аномально быстро вошёл во вкус, без жалости разгоняя своих прошлых друзей с задымленных туалетов и драк, за уши оттаскивая к директору. Среди них он даже званием обзавёлся, солидным таким, забавным: "дезертир". Вот только едва ли это угомонило его пыл.       Дверь за Нортоном захлопывается с внушительным грохотом, напускной Наибский пафос летит, как пыль в глаза. Он чуть хмурится, но возражений не выказывает, больше заинтересованный зрелищем на доске. Ну, точнее, сосредоточенный на том, как бы сдержать неудобный смешок.       — Как неприлично, — замечает он притворно осуждающе, почти вставая в позу философичной задумчивости. Попытки Нортона казаться непричастным Наиба лишь смешат, или раздражают, он не понял ещë. Высокий одноклассник стоит перед внушительным половым органом, нарисованным на доске, с видом, словно он на нечитаемое уравнение по математике смотрит, где букв больше, чем знаков и цифр.       — Оттирай.       Тон дежурного холодный и чёткий, не оставляющий путей побега. Уши режет этой сталью, однако, Нортон бы собой не был, если бы поддался так легко. Логика твердила ему, что в закрытом пространстве, один на один с Наибом, у него нет особых шансов, кроме одного: плачевного шанса поиграть на чужих нервах.       — Да ну? Я-то тут причём? — хмыкнул он приторно, разворачиваясь на пятках, лицезрея оппонента возле двери. Стоит, подонок, путь преграждает.       Кэмпбеллу интересно, как долго можно балансировать на грани. Исследовательский интерес, ошибка выжившего или природная зудящая упрямость в одном месте — неважно. Он был одним из немногих, на кого всевидящее, пугающее влияние Наиба не распространялось; репутация плохого полицейского идёт далеко впереди Субедара.. Да более того, надорванные по шву штаны у него как раз следствие одного из забегов по школе. Причина тривиальна настолько, что о ней даже в самых близких кругах не рассказать — засмеют.. Украл из столовой последнюю булочку, что гордый Наиб воспринял на свой счёт, защищая честь поварихи, которая уже готова была списать несчастному Нортону пару грошей на карму. Булку он, кстати, проебал по пути, что преследователя замедлило. Кто знает, может дежурный подумывал о том, чтобы поесть с пола... В общем, в тот раз ему избежать кары удалось.       Но этот скользкий случай сейчас ему на руку не играл вовсе.       Бровь Наиба в издевательстве взлетает вверх, словно проверяя чужие нервы, давая время на одуматься. Секунды идут. Одна, две, три, да он совсем охуел что-ли.       — Кэмпбелл, — звучит раскатом грома в пустом классе. Нортон чужое выражение копирует, ожидая продолжения. Кончики пальцев покалывает от странного чувства внутри, эйфория то или болезненное предвкушение, чëрт его знает, — бери тряпку и оттирай, иначе вылизывать будешь.       У Наиба тон и выражение лица такие, что тут даже тихий смешок утонет в напряжении ситуации. Нортон сглатывает сухо, нечитаемо пялясь в чужое лицо. Спрашивать о серьёзности намерений бессмысленно — Субедар не шутит, это он знает точно. Что-то неправильное начинает закручиваться в плотный узел.       Наибу ведь тоже интересно, к чему это приведёт. От драк он давно, по большей части, отказался. Однако чувство некоего адреналина от противостояния всё ещё свежо в его памяти, ему всё ещё нужна эта подпитка. И прямо перед ним самый лакомый кусочек на его памяти, что подтверждается лишний раз, когда Кэмпбелл наконец выдаëт реакцию. Ни капли не разочаровавшую.       — Заставь меня.       Только этого формального разрешения и не хватало, доказательства, что они всецело разделяют странное вязкое чувство.       Размеренные шаги раздаются по классу, расстояние уменьшается, а нервы Нортона, приросшего к полу, одновременно истончаются и подпитываются этой необычной атмосферой, невидимой искрой между ними. Это всё хорошо отмеренное представление, каждая пауза длится ровно столько, сколько нужно, но когда они встречаются взглядами, стоя почти вплотную, происходящее ощущается несправедливо затянуто.       Наиб по сути своей несправедлив. Его методы — нонсенс, назначение на эту должность — аномалия. И Нортон убеждается в этом, когда чужая рука хватает его за шкирку, несправедливо резко печатая щекой в доску.       — Лижи, Кэмпбелл.       И самая большая несправедливость это то, что он не может противиться.       Язык скользит по гладкой доске спустя пару секунд, собирая неровности мела с незапланированной жадностью. Соответствующий вкус оседает на языке, окрашивая в неприличный белый цвет. Неловкость исчезает в первые же секунды, больше сменяясь ощущением гнилого цвета поверхности и вкуса на языке, скользящим, как тряпка. Он намеренно делает это сложнее для себя же, краем глаза глядя на чужое лицо, хотя вправе просто не смотреть. Терпкое унижение почти сводит скулы, но протеста не слышно. Его и не будет.       Наиб водит его по доске небрежно и словно лениво, удерживая за воротник сзади. Картина смотрится комичнее и одновременно ещё более вульгарно, вспоминая рисунок добротного члена, образованного из чётких линий, которые Нортон тщательно слизывает, переодически смачивая язык между губ. В кабинете повисает тишина, сопровождаемая редкими мокрыми звуками, мерзким тонким скрипом, возникающим при случайном взаимодействии зубов с поверхностью доски, и тихим шуршанием одежд. Мел превращается в некрасивые разводы, стираясь и о щеку и о сам язык, делая зрелище ещё более грязным во всех смыслах. Нортон от грубого обращения морщится, почти хочет размять кулаки о чужое лицо, но что-то его останавливало, что-то в этом было. Искажённое, но завлекающее, с привкусом вонючей доски, которую уже десятилетиями шлифовали разваливающимися тряпками.       — Как на вкус? — неожиданно хрипит Наиб, продолжая удерживать Нортона. Вопрос чисто формальный, чтобы заполнить дурацкую тишину, которая начинала давить на черепную коробку. Странное обояние момента пугало.       — Горчит, — летит ему в тон, когда Кэмпбелл позволяет себе убрать язык за зубы, пользуясь передышкой. Самоназванная тряпка уже пересохла, а он ещё даже половины не вылизал. Мышцы болели.       В ответ Наиб лишь издаёт тихий смешок, не ослабляя хватки. Наблюдать чужие страдания приятно, но всё же он позволяет Нортону немного отдохнуть. Вместо тупой паузы, тянет за тёмные неряшливые обрубки, — пародия на волосы — и поворачивает несчастного к себе лицом. Забавное зрелище открывается взору: вся правая сторона лица будто мукой обсыпана, белые линии местами легли, словно краска, а где-то всё ещё видны неровные крошки. Контраста добавляет и фирменный шрам ровно на другой половине физиономии. Наиб бы над таким смеяться не стал, но невольный выдох сквозь зубы с намёком на смешок сдержать не выходит.       Нортон слабо хмурится; свет бьёт по ранее закрытому глазу, ослепляя. Но когда глаза на Наибе фокусирует, то почти разражается смехом, ничерта не в тему ситуации. Господи, этому идиоту пришлось хорошенько так задрать руку, чтобы держать Нортона за волосы с этим властным видом. Наиб лишь приподнимает бровь, пока не понимая. Секунду назад он стоически сдерживал смех, а тут Нортон не стыдится вовсе. Ублюдок.       — Рука не затекла? — усмехается Кэмпбелл, для пущего эффекта выпрямляясь во весь рост и задирая подбородок очевидно выше необходимого.       Наиб тупит пару секунд, а после слабо закатывает глаза, делая небольшой шаг вперёд, так, что теперь его локоть твёрдо упирался в доску. Лишний раз дёрнуть Нортона за кудри он не забывает, вместе с этим опуская чужой подбородок ниже. Между ними расстояние лишь косвенно, миллиметры, призванные очертить незримую грань.       — Я-то думал у тебя язык работать устал, а ты ещё и болтать можешь, — слетает с его губ с фирменной строгостью, с которой он отчитывает младшеклассников после разнимания драки. Тепло чужого тела ощущается ужасно чëтко, близость давит на мозг вкупе с и так уже провокационными обстоятельствами.       Нортон перед ответом испускает неправильный, неккоректно рваный выдох, который ожогом оседает на лице Наиба.       — О, я ещё много чего могу.       Это было необдуманно. Вместе сложилось слишком много факторов, и Кэмпбелл уже был готов защищаться в случае расспросов и упрёков. Его выражение старается сохранять непринуждённость, но вот игривость предательски пропадает, заменяясь каким-то стальным холодом, за которым дрожит волнение.       Наиб как назло молчит. Вот у кого лучше получалось сохранять строгую непричастность — он даже мускулом не дрогнул. Светлые глаза испытывающе впились в чужие, выискивая долю сомнения или недоверия. Если он сейчас согласиться, то пути назад не будет. Нортон уже почти открывает рот, собираясь сделать тупую ремарку, нивелировать значимость собственных слов и упустить шанс продолжения, но его прерывают.       — Докажи.       Субедар на секунду опускает взгляд вниз, куда-то на свой чёртов пах. Еле заметный жест Нортон улавливает мгновенно, невольно сглатывая. Повторять дважды не нужно — он медленно опускается на колени.       Зудящее чувство ошибки, глупого недопонимания, жужжит где-то под кожей, когда колени встречают твёрдый скрипучий пол. Вдруг он не так понял. Глаза скользят по затëртым ботинкам, оборванным штанам и краям накидки, мучительно медленно ползя всё выше. Нортон не может заставить себя ускориться, неловко оттягивая момент встречи с чужим лицом, даже если ожидание напрягает его больше чего-либо. Неконтролируемо мозг подкидывает всё больше таких забавных аспектов, ну вроде того, что они всё ещё находятся в кабинете, пускай и с прикрытой дверью, но посреди учебного дня. И Нортон наверное совсем конченный, ведь риск обнаружения и вуайеризма со стороны нерадивых учеников его лишь подначивает и придаëт действию какой-то почти криминальный характер, в копилку тысячи причин почему происходящее в корне неправильно.       Точëные скулы, поджатые губы, красующиеся дурацким порезом с одной стороны, акцентный нос с пластырем и наконец едкие голубые глаза. Ему хватает секунды.       О, нет. В этот момент становится ясно, что никакой ошибки быть не может — Субедар абсолютно точно имел ввиду это.       Не позволяя себе лишней здравой мысли, Кэмпбелл обхватывает чужие бёдра, вальяжно сжимая. Прощупывает границы дозволенного на пару с упругостью чужого тела. У Наиба даже дыхание не дрожит, пока он пристально наблюдает за действиями придурка у своих ног. Нортон расценивает это как одобрение, проводя небольшую разминку мышц, обычно твёрдых, но на деле таких мягких под прикосновением. Сначала осторожно ведёт по бёдрам к коленям, избегая особо мягких манящих частей, но вскоре, осмелевши, уже даже на талию лезет, где пуговица затасканной рубашки неосмотрительно расстëгнута. Проводит грубоватыми подушечками пальцев по открытому участку, чувствуя, как под ними напрягается рельефный пресс, и нажимает сильнее, на проверку чужой хвалëной крепкости. Голод или жажда исследований — не суть, он просто не может упустить возможности облапать обычно строгого и недоступного дежурного.       Неожиданное поглаживание макушки заставляет Нортона застыть на секунду и вспомнить, что он тут вообще-то не один. Наиб зарывает руку в непослушные Нортоновские кудри, то ли в отместку, то ли ради установления мнимого контроля. Кэмпбелл сдерживает навязчивое желание прильнуть к теплу, вместо этого с неохотой проводя руками ниже, сосредотачивая внимание на пряжке ремня, ловко с ней расправляясь. С ширинкой разобраться также особого труда не составляет.       Он слабо ухмыляется, скрывая волнение, одним движением стягивая брюки вместе с нижним бельём вниз, будто не оставляя шанса отступления для себя же. Сплошная капитуляция своим же желаниям.       Полутвердый член заставляет Нортона тупо притормозить, взяв время на осмотр сея чуда, точно олень при виде фар. Слух улавливает слишком сдержанный и неровный выдох сверху. Ему этот звук очень нравится, пальцы немного сильнее впиваются в кожу голого бедра, еле заметно притягивая к себе ближе.       — Ты уже прошёл тренировочный этап, — звучит всё также сверху, и на лице Наиба виднеется наглая ухмылка, украшающая его едва потеплевшие щëки. Уголки губ поддëрнуты вверх как-то нервно, что для дежурного не свойственно. Будто этого смазливого комментария было мало, он проводит по губе Нортона большим пальцем свободной руки, собирая остатки мела, и это настолько, блять, клишированно и глупо, что Кэмпбелл был готов покрутить пальцем у виска, если бы не повёлся. Если бы его сердце не пропустило неосторожный удар, а дыхание не сбилось.       — Ублюдок, — выдыхает он непривычно хрипло, прикусывая наглый палец и одновременно с этим небрежно обхватывая возбуждение Наиба рукой в тугое кольцо ладони, злостно поглаживая в отместку.       Цели он достигает — неосторожный тихий стон срывается с чужих губ, теперь вызывая ухмылку у самого Нортона. С этого момента он останавливается не намерен, желая выбить из Наиба весь воздух.       Ещё несколько скользких движений заставляют кровь прилить к члену, гордо возвышая. Нортон широко скользит языком по всей длине, словно облизывая ебучее эскимо, с жаром, со страстью, с абсурдным опытом, который он приобрёл минутами ранее. Влага неприлично оседает на плоти едва заметным белым цветом, — остатки грёбанного мела. Пальцы Наиба сжимаются в волосах в унисон с пальцами Нортона на крепком бедре, светлые глаза впиваются в зрелище жадно, желая уловить каждую мелкую деталь: как ресницы Нортона немного прикрывают глаза, как он убирает путанные пряди за ухо, чтобы не мешались, как с его выбеленного на половину лица быстро спадает ухмылка, заменяясь размашистыми влажными мазками. Как же он, блять, развратно и хорошо смотрится сейчас.       В рот Кэмпбелл берëт быстро — одним смелым движением, слабо поперхнувшись, из-за чего уголки его глаз увлажняются, а глотка приятно вибрирует, вырывая низкий стон. Наиб всё больше осознаёт, что сдерживать реакцию тупо и никому на пользу не идёт, но всё равно прикусывает щëку изнутри, грозясь пустить кровь. Ему в этом плане немного легче, а вот Нортон не может скрыть почти захлëбывающиеся звуки, особенно когда головка задевает стенку горла. Удаётся лишь брать незаметные перерывы, захватывая длину за щеку, работая рукой отчаянее, чтобы сделать вид, что всё под контролем. Но признавать, что откусил больше положенного он ни в коем случае не будет, дабы потешить извращённое и неуместное чувство гордости.       — Кэмпбелл.. — голос обрывистый, прерываемый очередным тяжёлым вздохом и мимолетным толчком бедëр. Какая-то отчаянная доля разума заставила Наиба дёрнуть рукой в попытке немного оттянуть Нортона за волосы и поумерить пыл, но ничерта не вышло: ублюдок лишь сильнее втянул щëки и прижал к себе, стреляя грозным упрямым взглядом. Наиб громко сглотнул, сдаваясь и запрокидывая голову со звуком, отдалённо похожим на скулëж вперемешку с иностранными ругательствами.       Шаткой победе Нортон обрадоваться едва ли успевает, ибо чужой член быстро входит глубже, когда Наиб ощутимо толкается в податливый рот, удерживая за волосы. Из глаз мелкими искрами вылетают слезинки с непривычки, кончики зубов мягко скользят по плоти, вызывая почти судорожную дрожь. Дышать через нос сложно, но он честно старается, мотивируя себя драгоценным видом Субедара в таком состоянии: доведённый до края, запыхавшийся и стонущий. Собственная проблема уже давно нарастает в брюках.       Ботинок неожиданно давит на выпирающий пах, усиливая вибрации глотки Нортона, вызванные отчаянным приглушëнным воплем. Он всхлипывает с набитым ртом, даже не в состоянии ничего сделать. Да и если бы возможность отстраниться была, то он бы этим ни за что не воспользовался. Единственным его протестом являются жестко сжатые пальцы на основании чужого члена, пока другая рука давно изуродовала кожу крепкого бедра зарождающимися синяками. И это так хорошо, что Наиб уже совершенно не думает о чужом комфорте, утопая в моменте и наслаждаясь абсолютно каждым ощущением, без исключения.       Не мудрено, что под таким натиском этого поганого Нортона, мать его, Кэмпбелла, он не выдерживает слишком долго. По-джентельменски оттягивает этого хнычущего придурка от себя, — хотя сам ничем не лучше — и с низким, позорно влажным стоном, кончает.

***

      Капли воды стекали по лицу Кэмпбелла. Бедный школьный кран, который на счастье находился в самом кабинете, уже скулил металлом от перенапряжения, пускай и работал всего добрых минут пять. Белые постыдные разводы давно сошли с лица, но он всё трëт и трëт, возможно, надеясь стереть себе память или просто оправдывая затянувшуюся тишину.       Как-то так вышло, что они сошлись на взаимном молчании. Вернее, Наиб это молчание соблюдал вынужденно, после того, как Нортон тактично отказался от предложения специфичной "помощи" с навязчивой проблемой в штанах. Доску дежурный так и моет грязной сухой тряпкой бессмысленно с того самого момента, пока Нортон в этой своей раковине чуть ли не купается.       Кран с тихим вздохом закрывается, оставляя их в гнетущей тишине, даже без журчащей воды. Наибу неожиданная робость и отстранённость надоедает. Если ебанный Кэмпбелл на себя ответственность взять не может, то он его просто перед фактом поставит, не отвертится. Наиб сокращает расстояние со страдальцем, притягивая к себе ниже за шею, нос к носу, и цедит строго и доходчиво:       — Можешь не мыться, мне в любом случае нравится.       Нортон не успевает ни подумать, ни выплюнуть инстинктивный защитный мат, ведь его быстро чмокают в губы. Мимолетное прикосновение жаром отпечатывается на губах и ощущение это такое пронзительное, будто его иглой тычут. Дверь хлопает.       Дежурный сбежал.       Он остался стоять в этом пустом классе, как идиот, обдумывая произошедшее.       Первый шаг сделан, теперь очередь Кэмпбелла проявлять инициативу, потому что Субедар даже в коридоре чувствует тремор рук и стучащее набатом сердце.