У Нортона темнеет в глазах, стоит чужим губам прижаться к его мочке, обдавая томно жгучим выдохом; благо мгновение тепла длится недолго, спасая от перегрева, но не от зарождающегося чувства. Он с лëгким ужасом распознаёт страшную нужду, запрятанную обычно так глубоко и надолго, что подковырнуть кажется невозможной в самом зародыше задачей. Однако в противном случае спасения от неë нет.

Но углы со временем сглаживаются, ком недовольства проглатывается, когда уже не замечаешь, как идёшь на очередной уступок. А у них по-другому и быть не может, только уступки. Компромиссы же выдалбливаются потом и кровью, порою буквально.

Наиб по сути своей несправедлив. Его методы — нонсенс, назначение на эту должность — аномалия. И Нортон убеждается в этом, когда чужая рука хватает его за шкирку, несправедливо резко печатая щекой в доску. — Лижи, Кэмпбелл. И самая большая несправедливость это то, что он не может противиться.

Судорожно он скользит по образу представшего перед ним охотника и с каждой деталью ему становится всë хуже. Шрамы и волосы, ошмëтки рубашки и грязные штаны, ранения, выраженные в раскромсанных камнях на левой стороне тела, — всë было как у Нортона. Неожиданное имя мелькает в голове оглушительно быстро, но он успевает выловить его между сотней других мыслей. Пирит.

Торд уезжает, но у него остаëтся ещë одно незавершëнное дело. Тяжëлый гештальт отчаянно требует закрытия.