Истинный Север

До пяти часов, сказал Андрей Павлович. В полете я вытащил из заднего кармана мобильный и увидел, как цифры на нем листнулись в лаконичное “17:00”. Мне предстояло одолеть еще две рекреации до кафедры ботаники. Я уже успел выяснить опытным путем, что носиться по универу небезопасно, когда на первом курсе разогнался до столовки, завернул на лестницу и, не имея возможности затормозить, упаковал нашего декана в объятия и таким образом снес нас с ним по ступенькам вниз. До сих пор в ушах стоит звон упругого металлического поручня, который я пытался ухватить, и эхо хлопающих, срывающихся со ступенек подошв. За непродолжительное время нашего низвержения я испугался трижды. Первый раз от самого эпизода и грозящей опасности — наши суммарные полтора центнера неуправляемо летели со скоростью двадцати километров в час; второй раз, когда я увидел, как упали и лопнули чужие очки, и, наконец, когда осознал, что мужчина, которого я сбил — не кто иной, как наш декан, Север Андрей Павлович, человек лютой выдержки и жути. Он медленно поднялся в пролете, прислушиваясь к своему телу, обратил на меня взгляд и произнес одно-единственное слово: “Щедрин”. В этот же момент я почувствовал, как с ним на меня легла вечная печать его проклятья. Сейчас я принимал в расчет любые риски. Без укола совести я готов был снести любого, оказавшегося на пути между мной и деканатом. Север принимал курсовые до пяти. Даже если бы я снова угодил в него — можно сказать, поразил бы две цели одним ударом. Воспрепятствовал бы его уходу и продемонстрировал мощь своей решимости. Обогнув последний угол, я выходил теперь на финишную прямую. Еще теплый, свежераспечатанный курсач мялся и впитывал влагу моей ладони, и я пожалел, что не успел переплести его, а только сшил. Но никакое агрегатное состояние курсача не могло повлиять на его ценность, а он представлял собой настоящее сокровище. Весь семестр я корпел над ним, как ботан (даже на кафедре ботаников у нас не то чтоб уж много ботанов), и сделал открытие, за которое мне смело можно вручить Нобелевку. Север об этом еще ничего не знает. Я изобрел супер батат. Нормального человека это, возможно, не впечатляет, но открытие, на самом деле, грандиозное. Батат уделывает обычный картофель по клетчатке, витаминам и минералам, не фигачит инсулином, прет без удобрений и пестицидов с редким поливом дождиком, что делает его идеальным плодом с урожайностью в пару килограммов с растения. Если засадить поля бататом, можно прокормить не только Африку, но и весь мир, включая дополнительную колонию инопланетян. Если засадить их бататом Щедрина, можно торговать еще и в преисподнюю и на небеса. Потому что мой куст будет давать четыре кило, а клубень выйдет размером с голову. Пока что я использую будущее время, поскольку доказательство требует пяти месяцев обычного вегетационного периода, но это незначительная деталь. Я потратил три месяца на эксперименты, все мое жилище было усовано банками с черенками, и результаты вышли ошеломительными, это ясно любому. Дело осталось за малым — посеять, пожать и позвать журналистов. Люди, знающие меня лично, немало удивляются, откуда вдруг взялась такая мотивация. Даже папаша, несколько обреченно надеявшийся, что я чему-нибудь научусь в универе, а не стану мажором протирать штаны в ожидании наследства, начал выражать беспокойство. Не помешался ли я? Не погорячился ли? Но нет, я абсолютно хладнокровен. Я намерен сломать стереотип о золотой молодежи и доказать всем, что достаток не влияет в обратной прогрессии на интеллект. Помимо всех, особенно доказать это хотелось, конечно, Северу. Потому что одним столкновением на лестнице наше с ним знакомство не исчерпалось. Как любой курс кафедры ботаники до нас, мы питали особенный интерес к прядильной конопле, которая представлена в ботаническом саду наряду с другими сельскохозяйственными культурами. Сорт, так-то, не содержащий наркотических веществ… но это если его не опыляет пыльца дикорастущих растений. Что само собой подталкивало к экспериментам. И вот, потакая экспериментальному любопытству первокурсника, я укромно устроился в туалете нашего ботсада, вальяжно прислонился к окну и, размышляя о тлене и декадансе, совершал свою пятую затяжку. Предыдущие четыре уже распространили аромат по небольшой замкнутой площади, так что обстановка выглядела гармоничной. Пока на пороге не появился Север. Мы тогда еще наивно полагали, что к трем часам, когда заканчивались пары, преподы тоже заканчивались. Но бесконечный Север зашел вымыть выпачканные грунтом руки, увидел меня, как звезду нуар, в клубе дыма, и демонически приблизился. Так мы простояли секунд пять, невозмутимо глядя друг другу в глаза, он — с руками в земле, как в крови, которые держал перед собой, будто сейчас возьмется душить, и я, в своей эстетике равнодушия, с дымящимся бычком у виска. По истечении этих секунд жажда кислорода и едкость в легких заставили меня таки сделать выдох, и я, будучи не в силах распарализоваться, медленно пустил струйку дыма прямо в лицо Северу. Из-за белой пелены я снова расслышал двусложное “Щедрин”, заключающее в себе множество оттенков смыслов. Декан у нас пока ничего не вел. Так что за два прошедших года мы встречались с ним только в коридорах, провожали друг друга глазами, я с покерфейсом, он, в общем, тоже, но его был природный и посуровее, и в момент сближения из его уст раздавалось неизменное “Щедрин”, в растяжку, с упором на “щ”, как будто он каждый раз находил некое подтверждение тому, что было написано на моем лице. Пожалуй, он решил, что я ошибся списком, когда обнаружил себя моим научруком. Драться за место мне точно не пришлось — желающих писать у него курсовую нашлось немного. Зато теперь Андрей Павлович был близок к триумфальному моменту откровения. Когда свет с последних страниц моего курсача неожиданно озарит его вечерний холостяцкий интерьер, Север поймет, какой удачей оказался обласкан. И, конечно, раскается, что наградил меня таким ошибочным, опрометчивым ярлыком. За два метра до деканата я освежил прическу, слегка взболтав челку, глубоко вздохнул и распахнул дверь. Север уже собрался и теперь стоял в пальто и с портфелем у шкафа, задвигая на место справочники. Он обернулся ко мне, изобразил ленивое удивление, проконсультировался с циферблатом на запястье и пришел к выводу, что одна минута даже по самым строгим правилам не может считаться за опоздание, хотя его “Щедрин” и на этот раз отдавал осуждением и неудивленным свидетельством порока. — Вот, — сказал я, и протянул ему курсовую. — Большая честь, — сухо прокомментировал декан, взял мои бумаги рукой, в которой уже были ключи, и без особой церемонии отправил их на угол стола. Я никуда не торопился. Я ждал своего звездного часа, с фанфарами и конфетти.