Истинный Север

На противоположной стене висели электронные часы. Цифры светились в темноте и были единственным, что приковывало мой взгляд. 23:11. 02:38. 4:06. 5:55. Я не мог заснуть. Представлял, как утром Север поднимется, оденется, возьмет портфель и выйдет за дверь, позаботившись, чтобы мы никогда больше не встретились. То, чего я ждал от него, было невозможно. Я воображал, что эта махина льда может протаять до мягкого ядра, оно освободится и расцветет. Что мой шаг навстречу поможет и ему сделать шаг. Но Андрей Павлович замораживал себя уже слишком долго и слишком тщательно. Учитывая мощь его выдержки, я не надеялся, что какие-то мягкие подходы или тем более физические влияния способны раскрыть его (я вспомнил, как он обеими руками ухватился за ширинку). В его мир можно было только вломиться, и щепок при этом полетит не меньше, чем ледяных осколков. Принимая во внимание наше весьма непостоянное совпадение в пространстве, я приходил к выводу, что Север прозаически свалит при виде первого пушечного ядра. Впрочем, он свалит и без этого. Так что единственной рабочей стратегией оставалось шарахнуть наверняка, чтобы ядро, по крайней мере, успело долететь и жахнуть. Опытным путем мне вчера уже удалось установить, что тема самопредательства действует весьма эффективно. Невинно спящий Андрей Павлович не предполагал, с какой хладнокровностью я занимался этими вычислениями. В восемь утра мне нужно было как-то выбраться в туалет, доступ к которому открывался из спальни. Я захватил с собой аспирин и новую зубную щетку, чтобы разложить у раковины. Север спал. При взгляде на него во мне поднялась волна нежности и скорби. Я со страхом думал о моменте, когда он покинет мой дом, и я останусь один, в нашем беспомощном и неотвратимом финале. Ближе к девяти из спальни послышались звуки пробуждения. Север воспользовался предложенным полотенцем и принял душ. Когда он появился в гостиной, аккуратно причесанный (никуда без расчески в портфеле!), чистый и опрятный, я уже выключал плиту и снимал с нее сковороду. Масло журчало, приятно пахло завтраком и кофе. Я даже хотел поинтересоваться, не поджарить ли ему яичницу с другой стороны, но решил, что вопрос “какие яйца вы предпочитаете?” будет лучше опустить. Повернувшись к столу-стойке, я выложил глазунью на две тарелки и продвинул одну из них, выражая этим приглашение присоединиться. Честно признаться, я был рад, что бытовые обязанности избавили меня от необходимости смотреть Северу в лицо. Насколько я мог судить, сам Андрей Павлович воспринял это тоже как облегчение. Он не поднимал на меня глаз. Молча присел на стул, потянулся за чашкой кофе и сделал глоток, потом сосредоточился на оранжевом глазке в тарелке. Я тоже занялся едой, время от времени бросая на него взгляды. Постепенно я осмелел, и уже пристально наблюдал за ним, прерываясь только на манипуляцию со столовыми приборами. Яичница мне удалась: загустевший белок и жидкий шарик внутри, разливающийся от первого прикосновения. Север макал в него хлеб, сохраняя фокус своего внимания исключительно на кончике ножа и вилке. Я наблюдал и ждал, никак не стараясь облегчить его долю. Яичница постепенно заканчивалась. Это молчание и опущенный взор начали забавлять меня. Как ни старался Север держать лицо, оба мы знали, в каком состоянии он был доставлен ко мне вчера. Наконец он оставил приборы, коротко приложил салфетку ко рту, и — я знал, с каким невероятным усилием воли, — посмотрел на меня. — Большое спасибо за гостеприимство. И… — взгляд его дрогнул и все-таки упал назад в тарелку. — Приношу извинения за доставленные неудобства. — Да что вы, не стоит извинений. Это был лучший день в моей жизни, — просто заявил я. Север метнул в меня колкий взгляд исподлобья, спустился со стула и, кажется, уже искал глазами портфель. — Да я не иронизирую! Мужчина, которого я люблю, дал мне понять, что это не безответно. — Я ничего не давал вам понять, — грубо парировал Андрей Павлович, забирая портфель и направляясь к прихожей. Я заметил, однако, как на лбу его выступила испарина. — О, вы — нет. Ваше лицо — да. А вы — нет, — кричал я из-за стойки, все еще стоя с полотенцем в руках. — Чтобы такое признать, надо же мужиком быть. Ну это ничего. Не обязательно же должно быть два мужика. Можно, чтобы мужик и баба. Думаю, мы потянем, у меня, по-моему, стальные яйца. Я успел заметить только его красное лицо, перед тем как Север, в одном незашнурованном ботинке, вылетел за дверь. Было слышно, как он сбегает по лестнице. Эхо тяжелых шагов раскатывалось по подъезду. Мои щеки горели, я приблизился к входной двери, безотчетно следуя за призраком растаявшего гостя, и уперся спиной в стену, зажмуриваясь. Медленно опустился и погрузил лицо в ладони. Не знаю, сколько времени прошло. Может быть, пять минут, или десять. Сначала я услышал, как кто-то поднимается по лестнице, потом ко мне позвонили. Я встал и отворил дверь. Север прошел мимо меня в гостиную, тяжело дыша, провел ладонью по голове, забирая назад волосы. Остался ко мне спиной. — Простите, Андрей Павлович, — подал я слабый голос. — Я… думаю, я просто… в отчаянии. — Да ты сбавь обороты, Щедрин! — вдруг выкрикнул он нетерпеливо, оборачиваясь и воздевая руку в гневе. В глаза мне взглянуть он, впрочем, не смог. Я сосредоточился, пытаясь постичь ход его мыслей и состояние. Стоял, напряженно ловя малейшее движение его тела, пока он не крикнул снова: “Сядь!”, и не указал на софу. Я послушно подошел и сел, тщетно стараясь установить визуальный контакт. Север поставил портфель на стул и собирался с мыслями, закрыв глаза и сжав пальцами переносицу. Он находился на пределе эмоционального накала, и сила, с которой он сдерживался, сообщала ему необыкновенную красоту. Он заговорил, опуская руку от лица и взмахивая ею время от времени, глядя в пространство между его и моими ногами. — Ты уличаешь меня в малодушии. Не подумав о том, что люди могут принимать решения. И действовать исходя из них. Я принял свое решение. — Оно не сделало вас счастливым, — заметил я, стараясь по возможности держать себя в руках. Он наконец посмотрел на меня. — Даже если так, я не собираюсь перед тобой объясняться. Наполняющая его страсть, подчиненная воле рассудка, рисовала его выражением, мимикой, жестами, всем его существом — прекрасное произведение, и косые лучи солнца, пробивающиеся сквозь портьеры, обрамляли и подсвечивали его, как дивный промысел, не божий, но человечий. — Господи, как я хочу поцеловать вас, — произнес я, душу мою охватил всепоглощающий огонь, одновременно делавший меня и безумным, и очень отчетливо мыслящим. — Вы же не станете отрицать, что не равнодушны ко мне. Я хочу для вас освобождения, хочу, чтобы вы делали то, чего желаете, и были тем, кто вы на самом деле! Иначе ваша жизнь пройдет во лжи. Что вы доказали своим решением? Дыхание Севера стало поверхностным, с паузами. Он теперь смотрел на меня, или вглубь меня, в искренней муке борьбы за истину. Можно было почти слышать, как интеллектуальная работа задействует весь его мыслящий потенциал. — Что я могу властвовать над порывами. И сам выбираю мои ценности. — Разве свобода не высшая ценность? Любовь — не высшая? — Я ничего не знаю о любви… — А я вам все быстро объясню. Только ближе подойдите. — Я хочу нормальной жизни. Без приключений, — огрызнулся он. — Вы это так называете? Шесть лет, что я по вам с ума схожу, — приключение? Думаете, у меня мозг не взорвало, когда я все про себя понял? Ну что ж, если для вас по-другому, вопросов нет! Но я хочу знать. Я заслуживаю знать, если так. Скажите мне сейчас, что я для вас — приключение. Можно было увидеть, как Север осознал себя зажатым между молотом и наковальней, как его лицо изобразило ужас, смененный беспомощностью, затем — попыткой найти опору. — Да или нет? — требовал я. — Сейчас же! Ответьте мне: да или нет? — Нет, — упавшим голосом проговорил он, губы его пересохли. Я перенес вес корпуса вперед, наклоняясь к нему и глядя в глаза. — Какого хрена тогда, Север?! Он закипал. Я знал, что, как загнанный в угол зверь, сейчас он попробует откусить мне голову. — А ты не думал, что у меня есть иные причины?! — Вена на его шее вздулась, он что-то быстро искал глазами. — Что я, может быть, хорошо взвесил, хочу я с тобой связываться или нет! О-о, кажется, в ход пошли заморочки про препода и студака, юность, легкомыслие. — Да только эту хрень собачью мне не вешай тут! — заорал я, жестикулируя. Я был обижен и разочарован. Север злился и едва не дымился. — Андрей! Хватит делать мозг!! Все просто! Хочешь быть со мной — оставайся со мной. Не хочешь быть со мной — вон дверь! Решай! Решай на всю твою гребаную жизнь сейчас! Я дымился, однозначно. Север прожигал во мне дыру лазерами, переполненный страхом и яростью. Но я все равно не ожидал, что он сделает ко мне два порывистых шага, размахнется и треснет по щеке. Это меня, конечно, отрезвило. По всей стороне лица разбежались ледяные иголки, я часто заморгал, наблюдая, как Андрей Павлович гневно опустился на софу, взял с подлокотника пульт и включил телек. Он долго щелкал каналами, останавливаясь на каждом по нескольку секунд. Я смотрел на него в этой бесконечной петле, потом отобрал пульт и залогинился на Амазоне. — “Пефект дэйз”, “Охота”, “Семь самураев”, свой вариант… — пробормотал я. — “Семь самураев”, — пробормотал Север. Я потыкал пультом в буквы меню, стартанул фильм, и дальше старался уже сидеть, не шевелясь. *** Огромное спасибо за дискуссию, офигенно узнать, как вы восприняли финал! Кому зашло, похожая тема у "Натаниэля", где студент начинает все чаще пропадать неизвестно где, а затем в сюжет неожиданно врывается загадочный мистер Уайттауэр. https://ficbook.net/readfic/2993575