Истинный Север

Это произошло, когда я прятал поллитровку коньяка в ведро с тряпками. Шел последний год моей учебы, и я находился на экспериментальном поле, уже другом, не от университета. Я был на примете у серьезной аграрной корпорации, для которой готовил магистерский проект, и которая уже ждала с распростертыми объятиями меня и кукурузу Щедрина. Именно эта кукуруза подрастала теперь десятью стройными рядами в теплице среди других участков кооператива, сдающего землю коммерческим предприятиям. Коньяк был важен, потому что близилась середина августа, и, как настоящий ботаник, я знал, что перед уборкой урожая нужно не жабиться и хорошенько окропить участок, благодаря, а заодно и задабривая почву. Никто не нарушает ботанские традиции, даже продав науке сердце! Сегодня в кооперативе было непривычно людно, все стояли на ушах. Нас вызвали срочно: на область налетел рой какой-то забубенной саранчи, и участки необходимо было открыть, чтобы подсчитать ущерб, ну и обработать в сплошном порядке. Покончив с делами, я сосредоточенно прятал бутылку, как вдруг до меня долетела реплика из толпы, собравшейся на пятачке у въезда: “Да только Щедрину и Северу нипочем!” Я замер, потом резко выпрямился. Потом почувствовал желание снова вынуть бутылку и хлебнуть, но я был на машине. Меня попеременно обдавало то жаром, то холодом, однако я все-таки вышел из теплицы и направился по дороге в сторону дальнего конца кооператива, заглядывая на участки. Было ощущение, что меня вот-вот стошнит, живот крутило. Я завернул за угол и сразу увидел его, прилаживающего пленку на дугу у входа. Север стоял ко мне спиной, и я какое-то время рассматривал его, собираясь с силами, потому что меня будто шарахнула молния, и я не мог ни пошевелиться, ни издать звука. Вот он, прямо передо мной, спустя три года. В серых брюках и светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Только Север мог припереться на сельхозработы в рубашке и брюках, и я замечал, как под тканью перекатываются плечевые мышцы. Волосы его золотились на солнце. По движениям я мог понять, что он находится в прекрасном расположении духа. Свернутая пленка никак не подлезала под проволоку, и Андрей Павлович пытался подмять ее свободной рукой. Я приблизился и прижал пленку к дуге, чтобы он сумел зафиксировать край. Справившись, Север оглянулся на меня. Его брови взлетели, и я услышал радостное и удивленное: “Щедрин!” Он протянул руку, я машинально пожал ее. — Как вы поживаете, Владимир Юрьевич? Ветер, видимо, разворошил его всегда аккуратную прическу, и теперь волнистая прядь спустилась на лоб, превратив Севера из ледяного истукана в живого человека. К тому же, он улыбался. Все это немного сбило меня с толку. — Неплохо. Почти все лето провел тут, в теплице. Странно, что мы с вами за сезон ни разу не пересеклись. — Я только изредка приезжал. У меня тестирование инсектицида, так что за урожайными качествами можно было не следить. Кстати, убойная штука, смотрите, — он показал мне на разнообразные, несколько одичалые, но здоровые и совершенно не тронутые саранчой растения на его поле. — Если хотите, поделюсь с вами баллоном. То, что приготовили для сплошной обработки, уступает на порядок. — Не, спасибо. Мне не надо. — А что у вас? — Кукуруза. — Уже убрали? — снова удивился он. — Нет. — Неужели съели? — Идемте, я покажу. Север последовал за мной, забрав с приступка портфель и напоследок бросив взор на свой участок. Я слышал его мягкие шаги по пыли, и было трудно представить, что, обернувшись, я обнаружу рядом человека, который жил в моих мыслях последние годы. Ребяческое настроение, обуревавшее меня при встречах с деканом прежде, не приходило. Неудивительно, учитывая развитие событий, свершившееся в моей голове. Мне не хотелось задираться и лукавить, я искал теперь с Андреем Павловичем тона более откровенного, позволявшего искренне говорить друг с другом, а не прятаться за шутками или пустой болтовней. Я свернул под дугу с укрепленной на ней пленкой и показал аккуратные ряды кукурузы. Север окинул взглядом растения, опустил портфель и неторопливо двинулся по одному из междурядьев, рассматривая и ощупывая початки. — Какие красавицы. И выполнены до самого кончика… Чем же вы, пиретроидами? — Ничем, — ответил я, двигаясь следом. — Не понял? — Андрей Павлович обернулся ко мне. — Я вывел генную модификацию, которая среди прочего кодирует аминокислоту токсина. Для человека безопасно, а насекомые с равным успехом могут мышьяк жрать. Ну и урожайность на тридцать процентов выше… Север смотрел на меня в изумлении. — Вы все же перевелись на биотехнологию? — Да, — я помедлил. — А разве вы не знали, что я перевелся? Андрей Павлович продолжил путь между кукурузными рядами, отвернувшись. — Я ведь ушел из университета. Еще три года назад. В агрохимию, меня давно звали. Теперь я ошеломленно уставился на его спину, обрамленную с обеих сторон колышущимися кукурузными рыльцами. Север достиг конца ряда и теперь ступил на лужок, начинающийся за границей кооператива. — Из-за меня ушли? — спросил я, и в ушах у меня зашумело. — Нет, почему? — он схватил былинку, покачал ею, рассматривая, потом коротко взглянул на меня. — А впрочем, да… Косвенно. — В каком смысле, косвенно? — я не сводил с него глаз. Было заметно, что Андрей Павлович какое-то время прислушивался к себе, решая, хочет ли этого разговора. — Я понял, что мне тяжело сохранять нейтралитет. Относиться ко всем одинаково, никого не приближать, возводить границы. — Ну уж с границами-то у вас проблем не было, — проговорил я в шоке. — Это вы с бататом тогда все устроили, только чтобы меня не приближать? Север, как всегда, с безупречным самообладанием, повернулся ко мне. — Как я вас уже заверил, все мои решения относительно батата были продиктованы исключительно профессиональным опытом. Жаль только, что я не смог донести до вас идею в более мягкой форме… Я засмеялся. — Ну, знаете, в мягкой форме это, может, и не сработало бы. Я так-то дофига упрямый. Да и вы, в итоге, во всем оказались правы. — Еще с полминуты я попинал траву, потом добавил: — И все же, почему вы не допустили мой проект? Я мог бы убедиться во всем наглядно… На лице Андрея Павловича мелькнуло новое, неясное выражение, которое я, кажется, где-то видел, но никак не мог уловить. — Ах, бисер перед свиньями… Знаете, как бы это выглядело? Стояли бы вы на поле, вы, Голиков, и еще шестеро третьекурсников с их игрушками. Пришли бы фермеры, побродили туда-сюда, взглянули бы на ваш батат, как на новые ворота, потом на вас, улыбнулись бы глупо и покивали, а затем вернулись бы к усикам и предложили бы им контракт. И Голиков бы на вас смотрел, торжествуя, в наивном неведении, что, по-сравнению с вашим титаническим трудом и свойствами вашего великолепного батата, его усики — это задачки первоклассника. — Какого-какого батата? — Я не мог поверить ушам, и только медленно приближался к нему, опешив. — Господи, если бы я ваши слова тогда слышал… — Вы бы что? — улыбнулся Север. — Засадили бы мне целое поле батата? Подумав, я согласился: — Да, вы, пожалуй, правы… Поднялся ветерок, и небо с одной стороны потемнело. Время двигалось к семи, все должны были уже разъехаться, кроме ожидающих последний автобус. Андрей Павлович наверняка собирался скоро пополнить их ряды. Я не хотел его отпускать. Я не знал, увидимся ли мы когда-нибудь снова. — Идемте, я подвезу вас. Я на машине. Север согласился без экивоков, и скоро мы уже сидели в салоне. Я считал минуты. До города было всего двадцать. Надо создать романтическую атмосферу, подумал я, и фоном включил легкий джазик. — Всю субботу на саранчу протратили. Вас, наверное, уже дома заждались, — выговорил я и густо покраснел. Я не знал, с чего начинать не то что романтические, но хоть какие-то отношения. — Я живу один, — ответил Север, глядя в окно. Следующие десять минут мы молчали. Потихоньку во мне закипало отчаяние. Господи, мысленно взмолился я, ну не может быть, чтобы сейчас он вышел, и я бы так и отпустил его навсегда! Давай, Господи, работай как-нибудь, подсобляй! И мольба моя была, действительно, услышана. Потому что небеса вдруг разверзлись, и на нас обрушилась все уплотняющаяся стена града, стучащего по машине так, будто мы проезжали через камнепад. — Разворачивайся, Щедрин! — сориентировался Север, и я в ужасе вспомнил о своей ровненькой кукурузе. Мы снова ехали в кооператив. Стремительно стемнело, по земле волочило ветки. Я уже не был так уверен, что боженька старается мне помочь. Скорее всего, он праведно рассвирепел от того, что какой-то гейский понт просит его о содействии. Только, вроде, там наоборот должно быть. Сначала град, а уже потом саранча. Нифига он не понимает про любовь! — Да они величиной с редиску! — справа от меня удивлялся Север. Видимо, это такая причуда ботаников, все мерить в овощах. Я прибавил газу, представляя, как кукурузу Щедрина перемалывает в кашу за две недели до магистерской. Мы припарковались быстро, и были единственными, кто остался или вернулся в кооператив. Как только авто встало, мы оба бросились к моей теплице. Хлестал холодный дождь, и градины больно ударялись по рукам, которыми мы укрывали головы. В темноте, под злыми порывами ветра, мы разворачивали пленку на дуги. К счастью, она оказалась достаточно прочна и упруга, чтобы сдерживать град, который теперь колотил по пластику и мешал нам друг друга слышать. Наконец, мы привязали пленку к задней дуге и вернулись сквозь кукурузу ко входу. Я мельком осмотрел початки, не заметив каких-либо повреждений, и уже бросился было из теплицы в сторону участка Севера, когда ощутил его крепкие руки, хватающие мою футболку. — Да куда вы, Владимир Юрьевич! — он втащил меня обратно под пленку. — Вам же голову расшибет! — Но там же ваши злаковые… — Ну и бог с ними! Сегодняшними замерами как-нибудь проживу. Я вытер лицо и посмотрел на руки, готовясь увидеть рассеченную кожу, но дело обошлось лишь царапинами. Север тоже не пострадал. Мы перевернули два ящика, уселись и стали смотреть на разбушевавшийся снаружи ливень. Град потихоньку спал. — Ваши початки, кстати, совершенно целы, Владимир Юрьевич. Сообщение его я воспринял безрадостно. Я думал о том, что даже эти экстремальные условия никак не сблизили нас, и надеяться мне, в сущности, было не на что. Север оставался по-прежнему далек и холоден. — А раньше вы звали меня Володей, — заметил я, рассматривая пузыри на дороге. Послышался короткий звук, то ли смешок, то ли выдох. — Да, я помню. Имя-отчество создает дистанцию. Я обернулся к нему, подробно изучая. — От меня? — Я же постарался объяснить… Но я перебил его. Я снова увидел в нем проблеск того незнакомого, неуловимого, только теперь вспомнил, где видел это. В момент, когда я потеснил Андрея Павловича к столу в своих фантазиях. И взгляд его я тоже узнал — это был тот самый напряженный и роковой взгляд, делавший меня фатальным лихом. Мой разогнанный мозг искрил, я вдруг увидел все ясно и четко. Север боялся меня. Как огня. Потому что в моем присутствии с его льдом что-то происходило. Я перебил его. — Да, вы объяснили. Назвали причиной своего ухода необходимость границ и дистанции, а вы этого не желали. Теперь же настаиваете, что хотите дистанцию. Андрей Павлович помолчал некоторое время, затем, к моему удивлению, произнес: — Да, вы правы, это противоречит. Я знал, что каждый виток нашего разговора проворачивается с необыкновенным трудом, как будто это ржавое колесо, которому всегда угрожает опасность полной остановки, когда я уже ничем, никак не смогу его завести. Я поднялся, потянулся к спрятанной бутылке коньяка, отвинтил крышку и пригубил немного, затем передал ее Северу. Он понюхал, подумал, сделал глоток и отставил в сторонку. — Вы, может быть, решили заночевать тут, Владимир?.. Было слишком бессовестно заметно, как он не сумел договорить отчество, но и на Володю не мог решиться. Я понял, что он намекает на коньяк за рулем. — Не-ет, Андрей Павлович, — я вытряхнул из кармана джинсов пачку сигарет и зачиркал зажигалкой. — Я ночую только с теми, кто со мной по собственному желанию. Три года назад последний раз с кем-то ночевал, чтоб ты знал. Сигарета наконец зажглась, я надолго втянул щеки. После двух затяжек, посмотрел на него. — Да я и если бы полбутылки выпил — во мне столько адреналина, что меня сейчас ничто не возьмет. Стоическое самообладание не подводило Севера. — Что же это вас так взволновало? Я сделал последнюю затяжку самоубийцы и выдохнул вместе с дымом, глядя в его глаза: — Да вы, Андрей Павлович. Вы меня вот уже как шесть лет волнуете. Кажется, он застыл в этой позе, окаменел. Сидя на ящике, с повернутой головой, глядя на меня снизу вверх. Кровь отлила от лица и сделала его похожим на маску. Весь его ужас наконец обнажился мне. Я жалел его, но еще больше злился, на малодушие, на его отрицание. Конечно, еще существовала вероятность, что я сошел с ума и брежу. Но когда я смотрел на него, эта вероятность стремилась к нулю. Моя душа требовала от Севера объяснений его лицу. Тому, что он не рассмеялся и не обозвал меня мудаком, не ушел в дождь, презрительно бросив последний взгляд, а сидел в этом замершем теле, в котором он заперто метался. — Андрей Павлович! — воззвал я. Дождь шумел и заливал под пленку. — Андрей Павлович! — требовал я, возвышаясь. Еще несколько секунд я вызывающе смотрел в его стеклянные глаза. — Андрей! Он вскочил, оправляя рубашку на поясе. — Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил?! Север отошел на два шага в темноту теплицы, но заставил себя повернуться. — Мне? Ничего. Я тебя по этому взгляду как по книге прочел! Ты себе ответь. — Я себе давно на все ответил! — Ой ли? — яростно наклонился я в его сторону, взмахивая рукой. — Ой ли? Знаешь ли, что нет ничего отвратительнее и страшнее, чем видеть, как человек своей трусостью постыдной и конченной себя предает? Два глаза сверкнули на меня из темноты. Я развернулся и вылетел из теплицы, почувствовав, как ливень охладил голову. Сел за руль, завел мотор и отправился в город. Молча рулил. Хотелось орать и драться. Через двадцать минут я остановился у ларька, купил две шаурмы и две колы, и поехал назад. Еще через двадцать минут я снова парковался у кооператива. Дождь успокоился. Скрепя сердце, я подошел к своей теплице. — О! Щедрин! — растянулось из темноты. — А я думал, ты реванш за батат взял! Когда глаза привыкли к темноте, я увидел сидящего на ящике Севера и пустую бутылку из-под коньяка в его ногах. Я положил ему на колени пакет с шаурмой и колу. Он проинспектировал их взглядом, затем поднял ко мне лицо, выражение которого довело бы меня до слез, будь я так же пьян, как Андрей Павлович. Несдающаяся доблесть поверженного, старый страх правды, сомнение в собственной силе, надежда и борьба, борьба. Невыносимо было смотреть на него, я пожалел, что не сдержал своих жестоких слов. — Андрей Павлович… поешьте, пожалуйста, — попросил я тихо. — Вы же с самого утра здесь. Он увидел вторую шаурму у меня в руках. — А ты что… И сам не ел? Ждал? Я открыл ему колу и поставил у ног. Поразмыслив, Север развернул еду, жадно откусил и стал жевать, изучая мясо и луковые кольца в своих руках. Не ищущий сочувствия, безыскусный и невинный, только что прошедший сквозь огонь, воду и медные трубы, он сидел, держа на коленках пакетик, и все откусывал и жевал, глядя себе в руки. Сердце мое обливалось кровью. Мы запили ужин колой, я проводил Андрея Павловича до машины и усадил на пассажирское сидение, помог пристегнуть ремень. Еда, вроде бы, немного взбодрила его, но в дороге я заметил, как он начал засыпать. На подъезде к городу я потормошил его. — Андрей Павлович, где вы живете? Я потормошил снова. — Какой у вас адрес? Скажите адрес? С большим трудом он приподнял голову, затем снова уронил ее, промычав: — Менделеева, восемьдесят девять. Я мысленно ругнулся. Это был адрес нашего университета. На мое счастье, автопилот Севера еще работал, и я смог вывести его из машины и завести в подъезд. У меня был лифт. В прихожей он попытался взять портфель, который я принес с собой и теперь поставил на пол, и, озираясь, спросил: “А это где?” — В Караганде… Дома у меня. Я развязывал шнурки на его ботинках. Конечно, я уступил ему спальню. Тем более, это была единственная комната с дверьми. Сам я собрался ночевать на софе в гостиной-студии. Я подвел Севера к кровати, и он, кажется, спал стоя, пока я расстегивал пуговицы его рубашки. Я старался не думать, и не разглядывать его. Сняв и сложив рубашку, я перешел к миссии штанов, но как только расстегнул ремень, Север вдруг активизировался, оборонительно схватился за еще застегнутую пуговицу и укоризненно посмотрел на меня. — Ладно, на сокровище не посягаю. Сами тогда давайте. Но носки сниму! Единственное правило у меня — в кровать с носками нельзя! Я посадил его на кровать и стянул носки. — Туалет там. Воду вот здесь поставил вам. Спокойной ночи! Прикрыв двери спальни снаружи, я опустился на софу и некоторое время осмысливал себя в ситуации.