Классики золотого фонда пишут слеш

      …Странно устроен человек. Вот, казалось бы, что может быть обыденнее анатомического театра для того, кто проработал в нем пятнадцать лет? Стены с облупившейся краской, запах формалина, знакомый до тошноты, потускневшие склянки на пыльных полках. И вдруг в один февральский вечер все становится другим.       Полковник появился ровно в семь. Шинель его была припорошена мокрым снегом, а в глазах читалось что-то такое, отчего у профессора дрогнули руки, протиравшие стекла пенсне.       Тяжелая дверь закрылась с глухим стуком. В полумраке отчетливо слышалось прерывистое дыхание двоих. Откуда-то из недр здания доносились приглушенные голоса — последние студенты покидали клинику.       — Ну что, профессор, покажете мне вашу… анатомию? — В голосе полковника прорезались командные нотки, от которых по спине профессора пробежала дрожь. Китель полковника, ещё хранивший уличный холод, коснулся его сюртука.       Профессор, привыкший держать в руках скальпель, сейчас едва мог совладать с собственными пальцами. А полковник действовал чётко, как на параде — шаг вперед, властное движение, разворот. И вот уже профессор почувствовал под лопатками холод анатомического стола.       — Не думал, что вы такой… — хриплый шёпот полковника оборвался. В этот момент где-то наверху что-то с грохотом упало, но оба не обратили на это внимания.       Руки полковника были неожиданно горячими. Они скользнули под сюртук профессора, оглаживая рёбра (costa prima… costa secunda…) — анатомические термины всплывали в голове против воли, пока властные пальцы изучали его тело.       — Извольте повернуться, профессор, — в этих словах слышался приказ, которому невозможно было не подчиниться. Холодный металл стола обжёг разгоряченную кожу.       В тот момент профессор ощутил властное проникновение, заставившее его судорожно вцепиться в края стола. Полковник действовал методично, как на учениях — каждое движение чёткое, выверенное, безжалостное. Глухой стон эхом отразился от стен, и где-то наверху снова что-то упало.       Темп нарастал, как крещендо в патетической симфонии. Профессор уже не сдерживал стоны, эхом отражавшиеся от стен. Его пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям, сейчас бессильно скользили по металлической поверхности стола. А руки полковника властно удерживали его бедра, направляя и подчиняя своему ритму.       Кульминация накрыла их одновременно — как удар грома, как вспышка магния, как… впрочем, все сравнения меркнут перед реальностью того момента. Где-то в коридоре осыпалась штукатурка, а склянки на полках тихонько звякнули, словно чокаясь друг с другом.       После, когда всё закончилось, профессор долго не мог отдышаться. В горле першило — то ли от формалина, то ли от сдерживаемых стонов. Полковник, уже застегнутый на все пуговицы, выглядел как всегда безупречно. Только в уголках глаз затаилось что-то новое, хищное.       — Через неделю у меня повторный приём, не так ли, профессор? — В его голосе слышалась усмешка. — Не забудьте внести в карту.       Наутро в истории болезни появилась запись: «Пациент обнаруживает явную склонность к доминированию. Лечению не подлежит. Повторный осмотр необходим.»       Да, странно устроен человек… Особенно тот, в чьей власти подчинять себе других. И еще более странно устроен тот, кто этой власти поддается. Но, пожалуй, самое странное — это то, как обыденный анатомический театр может вдруг стать местом, где разыгрывается драма куда более захватывающая, чем все те, что идут в Художественном театре…