От СПБ до ЕКБ один поход к психиатру(Попаданки в ПВЛ)

ו<{|POW:Ekaterina Uralova (Vorontsova)|}>•×

Комната Любы оказалась совсем не такой, какой я ожидала. Почему-то я надеялась на что-то вроде музея под открытым небом — полки с глиняными горшками, связки сушёных трав под потолком, икона в углу и скрипучий сундук, из которого достаётся: «– Вот этот самый сарафан, который ещё прабабушка носила». На деле же... Ну ладно, часть ожиданий сбылась. Икона действительно была — в углу, под вышитым рушником. Под потолком висели травы (лаванда или полынь, я не решилась уточнять). А вот всё остальное — это была какая-то магия минимализма 18 века. Комната была небольшая, но уютная, со светлыми стенами, деревянным полом и низким потолком, от которого я рефлекторно пригнулась. В углу стоял резной сундук, который явно видел не одну крестьянскую драму, а у окна — скамья и стол, на котором лежала стопка белья. Люба с важным видом открыла сундук и вытащила на свет божий сарафан. Вишнёво-красный, с потертыми узорами и лямками на пуговках, которые требовали инженерного подхода, чтобы застегнуть. Под сарафаном — рубаха с длинными рукавами и вышивкой на груди. И, конечно, передник. Куда ж без него — «всё ж хозяйка в доме!». — Вот, Катюха, это ещё мамин был, - сказала Люба и протянула мне комплект. - Ты пока тут переодевайся, а я пойду водички принесу. И она ушла, оставив меня наедине с самым исторически точным косплеем в моей жизни. Я вздохнула, оглядела рубаху. — Ну что, Екатеринбург, вперёд в бой, - пробормотала я, скидывсовременную мокрую одежду. - Главное — не надеть его задом наперёд. Примерка заняла минут десять, и большая часть этого времени ушла на попытки понять, куда деваются руки, и зачем столько лент на одном человеке. Но в итоге я стояла перед зеркалом (старинным, кстати, в раме с трещинкой) и смотрела на себя. И знаете... я выглядела вполне органично. Будто этот сарафан был моим с рождения. Смешно сказать, но впервые с момента попадания сюда я почувствовала себя здесь. Не туристом из XXI века. А частью этого времени. Хотя ленты всё ещё сползали. Дверь распахнулась. Это была уде вернувшаяся Люба с ведром полным волы, в руках. — Ох, Катя! Ну ты прям как из картинки! Хоть на ярмарку веди! Я, всё ещё немного неловко стоящая в сарафане, с лентами, упорно сползающими с плеч, покраснела и смущённо дёрнула подол. — Ты точно уверена, что я не выгляжу как "я потерялась во времени"? - пробормотала я. — Да ты чё! Прямо наша девка! - Люба гордо кивнула и даже крутанулась рядом. - Ща у нас будет своя барышня с города! Барышня из города? А вы типо сами на его окраине не живёте? — Барышня из города... Только из будущего, - хмыкнула я себе под нос. — Что? — Ничего! - быстро сказала я. - Ну что, идём? Мы спустились вниз по деревянной лестнице, аккуратно, потому что я пока не освоилась с длинной юбкой. На первом этаже сразу стало тепло — от огромной кирпичной печки шло мягкое, уютное тепло, и я почувствовала, как оттаивают пальцы. Пахло хлебом и дымом, а в углу, прямо возле печки, уже сидел Ваня. Маленький, вихрастый, в рубашке навыпуск, с босыми ногами, болтающимися над полом. Он о чём-то шептался с чугунком, будто тот мог ответить. — Здорова, Ванек, - весело сказала Люба. - Гляди, кого я привела! Ваня обернулся, глянул на меня с интересом, моргнул — и выдал: — А ты чё, замуж выходишь? Я поперхнулась. — С чего ты взял? — У нас такие наряды надевают, когда либо на праздник, либо замуж. А у тебя вид, как будто сразу на оба случая. Люба прыснула от смеха, а я только развела руками: — Значит, праздник. Без замужества. Я пока ещё к печке привыкнуть не успела. — Ну, если к печке — то садись, - великодушно махнул он рукой. - Тут место тёплое. Правда, я первый сел, значит, почётное моё. — Договорились, князь, - я села рядом, чувствуя, как горячие кирпичи печки отдают сквозь сарафан. - Мне почётность не нужна, только погреться. — А ты с нами надолго? - вдруг серьёзно спросил Ваня, глядя на меня. Я на секунду замерла. — Думаю, да, - ответила я, улыбнувшись. - Кажется, я теперь тут... своя. Ваня нахмурился, ковыряя ногтем щербинку в кирпиче. — Своя, значит... А откуда ты раньше была? Я замялась. Придумывать враньё — это не моё, а правду вываливать сразу… ну, скажем, это точно испортит аппетит на ужин. — Далеко, — неопределённо сказала я. — Скажем так, там лошади уже давно не основной транспорт. Ваня поднял бровь. — То есть... на коровах ездите? Я тихонько хихикнула, прикпыв рот рукавом платья. — Нет! Ну… у нас железные повозки. С огнём внутри. И свет загорается от щелчка. И говорить можно с людьми на другом конце света через коробку. Он смотрел, не моргая. Люба чуть привстала, прислушиваясь. — А ты что, сказочник? - осторожно спросил он. - Или скоморох какой? — Ага, и ещё фокусник, - кивнула я. - Только без медведя. Он остался… дома. Люба прыснула со смеху, прикрывая рот рукой. — Ванек, ты её не слушай, - сказала она. - Катя — умная, да только язык у неё острый, как нож у бабки Агафьи. — Ага, - кивнул Ваня. - Только мне кажется, она правда немного волшебная. У неё глаза странные. У обычных людей так не светятся золотистым. Я опешила. Вот это поворот. Я что, действительно свечусь? Или он просто ребёнок с поразительным воображением? — Это всё от того, что я издалека, - сказала я, отводя взгляд. - У нас там… другие глаза в моде. Он почесал затылок, потом вдруг спросил: — А ты умеешь что-нибудь… ну, необычное? Не как все? Я поймала себя на мысли, что да. Я вообще-то целый город. И что-то внутри меня, как будто на границе сознания, всегда чувствуется — будто я знаю, где север, где река, и где на окраине поля стоит огромный камень, на котором вырезаны буквы. Я пока не понимала, как это работает… но ощущение было. — Наверное, - тихо ответила я. - Но я сама ещё не до конца знаю что. Ваня кивнул, как будто понял. Потом серьезно сказал: — Тогда давай дружить. Мы тут своих не обижаем. Даже если они волшебные. Особенно если волшебные. — Договорились, - улыбнулась я. - Только ты меня не сдавай, если у меня из носа электричество пойдёт. — Ага. Только сначала покажешь, как оно работает. Люба засмеялась, а я поняла — кажется, на этой странной окраине Екатеринбурга у меня появляются настоящие друзья.

***

Когда щеки наконец перестали колоться, а пальцы вновь стали комнатной температуры настолько, я с облегчением вздохнула: — Всё, я теперь снова человек. Пойдём на улицу? — Пойдём! - оживилась Люба. - Там, кстати, Лёнька с ребятами снежки уже лепят. Первый снег же как-никак! — Снег? - я удивлённо моргнула. - Ага, точно, ведь ноябрь… - в моей голове ещё где-то играла реклама с фонариками и скидками на смартфоны. Контраст с сугробами был просто эпичен. Мы уже натягивали шали, когда с лавки раздался спокойный голос: — А я тоже с вами пойду. Я с Любой на пару, одновременно обернулась. Ваня, по-хозяйски развалившийся у печки, уже успел всунуть ноги в валенки и теперь торжественно вставал, отряхивая штанину от пыли. — А ты чего? - прищурилась Люба. - У тебя же вроде дрова… — А дрова подождут, - важно ответил Ваня, как будто ему выпала почётная миссия сопровождать иностранную делегацию. - Гулять полезно. Да и Кате надо показать, как у нас тут. Я едва сдержалась, чтобы не хихикнуть. Почти кавалер. Только вместо плаща — телогрейка, и вместо алых роз — сосулька в руке. — Ну, пошли, - сказала я. - Только обещай, что не будешь кидаться первым снежком. — Я? Да вы что! - возмутился Ваня, уже наклоняясь за комом снега.

***

На улице пахло дымом, мокрой землёй и чем-то морозным — таким, что щекочет в носу и одновременно бодрит сильнее, чем утренняя чашка кофе. Только кофе у меня теперь, увы, не было. Зато были валенки, варежки и компания. — Осторожно, не скользнись, - предупредила Люба, хватая меня за рукав, когда та почти на автомате шагнула на наст. — Спасибо, я просто забыла, что тут нет антигололёдной соли и бабушек с песком, - пробормотала я, вглядываясь в бело-серую дорожку перед собой. — Анти... кого? - переспросил Ваня подозрительно. - Это ты сейчас по-немецки, да? — Ага, по-волшебному, - ухмыльнулась я. - Специально для особых случаев. — Понятно, - кивнул он. - Ты у нас, значит, учёная. — А ты у нас, значит, наблюдатель, - парировала я и махнула варежкой в его сторону. Мы шли вдоль дома, а потом, пройдя мимо рогатой сохи и аккуратно уложенной стопки дров, оказались на небольшом пригорке. Отсюда открывался вид сразу в две стороны: налево — лес, чёрный, как тушь, с голыми ветками и редкими белыми пятнами на стволах, а направо — поле. Сейчас оно было припорошено первым снегом, но угадывалась ровная ширь и жёлтые остатки стерни. — Вот тут поле. Летом тут рожь растёт, как у тёти Марфы на голове, - сообщил Ваня, явно гордый этим фактом. — Это у тёти Марфы рожь растёт? - уточнила я, поднимая бровь. — Да ну тебя, - фыркнула Люба. - Он про причёску её! Такая копна — ветер дует, и можно думать, что урожай качается. — Романтично, - хмыкнула я. - Поле как причёска, а лес — как щетина двухдневная. Или брёвна, если по-научному. — Вот туда не ходи, - серьёзно сказал Ваня, кивая на лес. - Волки могут быть. Я вздрогнула. — Прямо сейчас? — Ну, если громко смеяться — убегут. А если одна пойдёшь — скучно тебе будет, вот и вообразишь чего, - пожал плечами он. — Ага, спасибо, утешил, - проворчала я, но в душе ей стало тепло от этой заботы, пусть и выраженной по-ваньски. Снег скрипел под ногами, лёгкий ветер трепал кончики платков, и над полем висело молчаливое серое небо. Всё было тихо — по-настоящему, без гудков машин и городского шума. Только воробей пронёсся мимо, сдавленно чирикая. Я остановилась, вглядываясь вдаль. — И это всё теперь моё? — В смысле? - удивилась Люба. Я улыбнулась уголком губ. — Ну… Екатеринбург. Я же теперь вроде как он. Или она. Вообще, ещё не решила. Но если уж так вышло… - она пожала плечами. - Хочу его запомнить. Таким. Настоящим. Я была не удивлена когда Люба на меня странно посмотрела. — Тогда подождём ещё чуть-чуть, - сказал Ваня и вдруг посерьёзнел. - Есть тут одно место. Особенное. Катя вопросительно на него посмотрела, но он только ухмыльнулся: — Не всё сразу, госпожа Екатерина. Я зло на него посмотрела. Почему это нет? — Ладно, - Ваня вдруг кивнул сам себе, как будто что-то решил, - пойдём. Покажу тебе. — Ещё одно поле? - с прищуром спросила Катя. - Или у тёти Марфы и яблоки в волосах? — Вот увидишь, - отмахнулся он. - Только не отставай. Люба, ты с нами? — А как же! Я вам не дам вдвоём куда-то удрать, - весело откликнулась Люба, подтягивая концы платка под подбородком. Мы пошли вдоль лесной кромки, шаги по первому снегу звучали почти беззвучно. Мороз слегка щипал щёки, но после печки внутри было уютно, и я ощущала, как тепло ещё держится где-то в груди. Я шагала за Ваней, иногда поскальзываясь, иногда подбирая подол своей выданной юбки, и чувствовала себя одновременно как героиня исторического романа и как турист без GPS. — Вон, - сказал вдруг Ваня и остановился. Я подняла взгляд. Передо мной стояло дерево. Высокое, старое, раскидистое, с чёрным изогнутым стволом и растрепанными ветками, на которых ещё держались редкие бурые листья. Даже сейчас, в начале ноября, в нём было что-то особенное. Оно стояло чуть в стороне от леса, на пригорке — как сторож, как знак. — Это… - начала я, но не смогла закончить. — Яблоня, - просто сказал Ваня. - Её тут называют Смотрящая. Говорят, с неё лучше всего встречать рассвет. И желания можно загадывать. Если шепнуть что-то утром, пока солнце только появляется, оно… может сбыться. — Магия, значит, - прошептала я, чувствуя, как ветер касается щёк. — А ты не верь. Просто попробуй, - сказал он и подмигнул. Люба подошла ближе и прислонилась к стволу. — Мы тут весной качались на верёвке. Ваня упал один раз. На корень. Прямо пятой точкой. До сих пор вспоминаем. — Это тоже магия, - фыркнула Катя. - Которую хочется забыть. И мы рассмеялись. И вдруг я поняла: в этом всём — в мокром воздухе, в скрипе снега, в этой потрёпанной яблоне и этих двоих рядом — было что-то очень настоящее. Что-то, за что можно держаться, даже если ты внезапно оказался в восемнадцатом веке. Я подошла ближе, положила варежку на тёплую кору и тихо шепнула: — Спасибо, что приютили. Яблоня ничего не ответила. Но будто бы дунула тёплым ветром. — Ну, раз уж дерево показали, - протянула Люба с хитрым прищуром, - пора на следующий уровень. — Какой ещё уровень? - насторожилась я, уже чуя подвох. — Знакомство с народом, - торжественно заявил Ваня и хлопнул себя по груди. - У нас тут не только леса да поля. Есть и живые дети. Очень живые. — Я ещё морально не готова! - взвизгнула я, когда её схватили под локти с двух сторон. — Поздно. Восемнадцатый век не ждёт, - подмигнул Ваня. Они почти волоком потащили её по заснеженной тропинке в сторону небольшой избы, из трубы которой валил дым, а перед крыльцом громко гоготала толпа — будто гуси, только в человеческом обличье — Там Машка с братьями, - пояснила Люба. - И Митяй. Его остерегайся, он вечно всякие ловушки мастерит. — Великолепно, - проворчала я. - Осталось только, чтобы один из них оказался фехтовальщиком, а другой поэт. — Почти угадала. У Машкиного брата Кирилла словесный понос, он с утра до вечера стихи сочиняет. Про козу. Влюблён, наверное. На крыльце их уже заметили. — Люба! Ваня! - закричал кто-то. - А это кто с вами? — Новенькая! - весело откликнулся Ваня. - Из далёких краёв! Прямо из-за Уральской Гряды! — И что, говорит по-человечески? - раздался скептический голос. — Иногда, - ответила я. - А иногда — даже по-французски. — Что это за зверь такой? - хихикнула девчонка лет десяти, косясь на меня с интересом. «Это кто еще тут зверь!?» - возмущённо подумала я. — Это Катя. У нас теперь с ней весело будет, - сказал Ваня. - Не щипай её, Митяй, она пока ещё не адаптировалась. — Я вас всех слышу, между прочим, - фыркнула я, выпрямляясь. - И щипаться умею в ответ. Я городская. Сильная и независимая. — Ага, - рассмеялась Люба. - Особенно когда её в печке отогрели и в юбку запихнули. Я закатила глаза, но уже чувствовала, как страх и неловкость от новых знакомств отступают. Эти дети были настоящими — шумными, весёлыми, странными, но настоящими. И где-то внутри теплилось чувство, что, может быть, она и не так уж здесь чужая. — А давайте в казаки-разбойники! - вдруг выкрикнул кто-то из детей. — Точно! - поддержал Митяй, тут же вскакивая. - Девчонки против парней! — Да вы проиграете за три вздоха, - фыркнула Люба. — Это потому что ты читерша, - буркнул Ваня. - Вечно в печку прячешься, и тебя никто найти не может. — Стратегия, - невинно пожала плечами Люба. Ну а моя персона, стоявшая в стороне, попыталась сделать шаг назад, но уже было поздно — к ней подбежала Машка и хлопнула по плечу: — Ты с нами. За девчонок. Не бойся, только первую игру прячемся. — Я ещё не поняла правил! - запротестовала я. — Разберёшься на бегу! - крикнули мне в ответ. И всё завертелось. Я бежала по заснеженному двору, запрыгивала за дровник, спотыкалась о корягу, шептала «Чёрт побери» и получала за это от Машки «Не ругайся, мы тут культурные!». Люба уже куда-то исчезла, затаившись с видом опытного партизана, а один из братьев Машки подглядывал из-за колодца, как настоящий шпион времён войны. — Ай! — я прыснула со смехом, когда Ваня неожиданно выскочил из-за забора и попытался меня поймать. — Не честно! Я почти в дом добежала! — Почти не считается, - ухмыльнулся он. - Добро пожаловать в плен, новенькая. — Я в восемнадцатом веке, меня уже ловят дети, а я всё ещё не понимаю, как сюда попала, - пробормотала я, когда Ваня, изображая стражника, "конвоировал" меня к сараю — условной «тюрьме». — У нас тут свои законы, - подмигнул он. - Главное — быстро бегать и ещё быстрее привыкать. Когда игра закончилась и все упали в снег, запыхавшиеся и весёлые, я лежала, раскинув руки, и смотрела в серо-белое небо. — А ничего так... - прошептала я. - Живётся тут. — Вот и ладно, - откликнулась Люба, устраиваясь рядом. - А то мы уж боялись, что сбежишь. – Куда мне бежать то? - с горькой усмешкой ответила я.

***

ו<{|POW:Autor|}>•×

Снег то искрился под сапожками, то хрустел под тяжёлыми шагами. Ветра почти не было, но мороз щипал за щеки, как заботливая бабушка, которая чересчур увлеклась. Дети носились по окраине города — между лесом и полем, среди кривых заборов и полусломанных телег, ныряя в сугробы и хохоча до икоты. Катя забыла, что была из другого времени — сейчас она была просто одной из них. — Бежиииим! - орал Митяй, спасаясь от преследования "казаков". — Не туда, не туда, там овраг! - закричала Люба, но уже поздно — кто-то с визгом шлёпнулся в сугроб по пояс и остался там, хохоча. Катя выдохлась уже час назад, но подчинялась общей энергии — когда все смеются, не смеяться просто невозможно. Она обожглась на морозе языком о сосульку, чуть не влетела в курятник и в какой-то момент даже встала на колени, поднимая руки к небу: — Я сдаюсь! Заберите меня обратно в 21 век с отоплением и пледом! — Какой век? - переспросила Машка. - Это название новой улицы? — Ну... почти, - тревожно задышала Катя. - Очень дальняя улица... — ДОМОЙ!!! Крик раздался с такой мощью, что даже птицы, доселе мирно куковавшие в зарослях, взлетели в ужасе. Это кричала тётка Дуня, у которой, казалось, было встроенное в голос эхо — звук шёл откуда-то из центра деревни, но словно прокатился по всей округе и щёлкнул каждого ребёнка по уху. — Ох, Дуня опять на орёт-максимуме, - простонал Ваня, поднимаясь из сугроба. - Теперь уши болят, даже у кур. — Быстро-быстро, пока не пошла нас по одному собирать! - закричала Люба. Дети зашевелились. Кто-то ковылял, вытирая варежкой сопли, кто-то пытался найти второй валенок, потерянный в снегу. Катя, прихрамывая после подскользнутой ноги, шла рядом с Ваней и шептала: — А она у вас так всегда? — Это ещё ласково было, - ответил он. - Вот когда она начинает звать по именам и добавляет "А ну иди сюда, холера с ушами!" — тогда всё, спасайся кто может. Катя засмеялась и побрела с остальными домой, к теплу, к печке, к уюту деревенского вечера. Дом встретил их теплым паром, запахом тушеной капусты, жареного лука и чего-то мясного — такого, что Катя почти заплакала от счастья. После всего этого беготни по сугробам, ей казалось, она готова съесть даже варёную репу. Даже холодную. Даже без соли. — Быстро-быстро разувайтесь! Не тащите снег в избу, горе вы мои лихие! - раздался голос тёти Тани. - Стол накрыт, сейчас остынет всё! — И руки мойте! - добавил Саныч, выглядывая из-за печки. - Не как в прошлый раз, когда кто-то с грязными лапами хлеб весь заляпал, не будем показывать пальцем, Ваня. — Я один раз, - буркнул Ваня, стаскивая валенки, - и то нечаянно. Катя еле успела заскочить внутрь, прежде чем дверь захлопнулась за последним ребёнком. Внутри было тепло, нос начал оттаивать и предательски чесаться, а уши, наконец, перестали гудеть после тёти Дуниной команды "ДОМОЙ!". В сенях кто-то толкался, завязывал шарфы на гвозди, кто-то пихался локтями — как будто не дом, а какой-то портал в мир еды. На кухне уже дымилось: в мисках парила гречка, в тарелках булькала уха, а на общем блюде лежали огромные куски деревенского хлеба — с трещинками, коркой, как у каменной стены, и запахом... настоящим. — Садитесь, пока я кого черпаком не усадила, - сказала тётя Наталья, подавая половник, как скипетр. — Мммм, да тут пир горой, - прошептала Катя Любе. — Это ещё что. Подождёшь Татищева с Блюэром — тогда вообще пир на весь Екатеринбург будет! - улыбнулась та, усаживаясь рядом. Катя уселась между Ваней и Любой, взяла ложку и, кажется, впервые за весь день по-настоящему замолчала. Лишь улыбнулась — в восемнадцатом веке, среди новых людей, в старом доме, за ужином, который пах уютом. — Ну, что, народ, - проговорил Саныч, разливая по кружкам горячий квас, - через недельку, глядишь, и приедут, наконец, наши уважаемые. — Ага, - откликнулся дядя Николай, прихлёбывая из кружки. - А то уж сколько можно ждать. Слали, слали гонцов, всё "едем, едем", а то, гляди, и зима схлопнется, не увидим. — Кто приедет-то? - поинтересовалась Катя, стараясь, чтобы это прозвучало так, будто она просто забыла, а не впервые слышит. — Да Татищев с Блюэром! - хором ответили сразу трое. — Наши городовые, - пояснил Саныч, наклоняясь к ней. - Не в смысле жандармы, а в смысле — основатели. Их сюда царь батюшка отправил, вот будут тут чем то заниматься. Скорее всего окончательно присваивать звание города Екатеринбургу. Василий Никитич Татищев — мужик серьёзный, справедливый, голова светлая. А Блюэр — мастер, инженер, тоже не промах. — Ты, Катюш, как местная теперь, должна знать, - подмигнул Ваня. - А то как же — живёшь тут, а не знаешь, кто тебе город строит. Катя усмехнулась в ложку, не зная, куда девать свой секрет. Ну да, знает она, конечно. И Татищева видела. В учебнике. В восьмом классе. В разделе "История Урала". — А чего их так ждут? - спросила она осторожно. — Потому что с ними дело пойдёт, - сказал дед Кондрат. - Не просто так они сюда — смотреть будут, что и как, стройка будет, людей больше, порядок. — Да и вообще... - добавила Таня - если приедут — праздник устроим. Катя, вот увидишь. У нас тут как положено: с хлебом-солью, с гармошкой... ну, или что там у них при дворе можно. — Надеюсь, приедут с музыкой, - мечтательно сказала Люба. - И, может быть... с тканями. — А может, и с новыми книгами, - подал голос кто-то с дальнего конца стола. Катя глядела на этих людей, и в груди у неё вспыхнуло что-то странное: смесь волнения и... предвкушения. Всё становилось всё более настоящим. «Да» - подумала она - «Похоже, я теперь здесь по-настоящему»