Умничек ебут у тумбочек

      Арсений в комнату заглядывает по-воровски, вжав голову в плечи. Вот вообще одним глазком, надеясь на то, что внутри всё же никого нет, и он сможет спокойно найти свои вечно исчезающие очки и убежать дальше, но надежда развеивается, как только перед взглядом мелькает белобрысая макушка. Ну конечно, кто же ещё мог здесь быть.       Контактировать, впрочем, сейчас с ним не очень хочется, у Арсения настроение уже перед мотором, ну… моторное. В него, в общем, не вписываются эти вечные препирательства, насколько бы они Арсению сильно ни нравились, поэтому он протискивает нос в маленькую щелочку, пытаясь из неё рассмотреть комнату полностью, убедившись что очков тут нет, и не быть в конечном итоге одним умником замеченным.       — Вы на мотор свой не опаздываете, Арсень Сергеич?       Заметил, скотина. И вот так ведь каждый день, всё всегда одинаково. Это умное, ушастое нечто будто специально поджидает его в комнате, когда адекватный человек уже давно бы собрался и ушел домой. Хотя этого вряд ли адекватом назовёшь, он ещё и иногда после арсеньевского мотора может в здании остаться, будто специально везде рядом мелькая и выводя из себя.       — А вы, Антон Андреич, разве так хорошо осведомлены о моем графике? — тот фыркает, поднимая свой взгляд от телефона, и встречаясь с арсеньевским прямо через зеркало. Морда ещё эта самодовольная, ух — бесит, бесит.       — Не льстите себе, вы года четыре уже сразу впритык после «Сильного звена» снимаетесь, тут даже думать особо не надо.       — Ну а вы будто умеете, — зеленые глаза сужаются вмиг, и даже сквозь стекло зеркала и очков видно этот недобрый блеск в них. Откуда Арсению вообще известен их цвет, начнём с этого?       — Претензии к моим умственным способностям, Дибров?       — Что вы, абсолютно никаких. Были б способности эти, Шастумник, — чужая бровь вздымается настолько скептически, что у Арсения аж дергается глаз, будто по инерции, ей-богу. И как он только сохраняет эту абсолютную невозмутимость из года в год, пасуя все Арсеньевы поистине гениальные реплики и колкости, и разбивая каждую в пух и прах. Невозможный человек, хуже Огуревича с этим его дедовским бурчанием, чтоб ему там. — Или лучше сказать Шастглупик, м?       Ладно, Арсений и сам понимает дебильность данного доеба, но за четыре года их общения, они только такой характер и имеют. Обратиться к Шастумнику без поддразнивания уже просто физически не получается, язык будто сам несёт всякий бред в надежде выбить из глупого ведущего хоть какую-то реакцию, кроме этого спокойного, сука, почти что снисходительного, тона с маленькой иголочкой подъебки. Из всего огромного штата их телеканала, только эта задница на Арсеньевы представления не реагирует почти никак, и это бесит до зубного скрежета, но подбивает такое огромное желание эмоции наконец выбить. Он, прости господи, Шампура довёл до бросания ножами в дверь, разве этого не сможет растормошить, или он больше не Арсений Дибров, в конце то концов?       Тот самый «этот», вздохнув полумученически вдруг крутит кресло, поворачиваясь наконец к нему лицом к лицу, и Арсений даже отпускает несчастную дверь, которую придерживал всё это время, складывая руки на груди.       — Утверждаете, что я глуп?       — Я не совсем так выразился, но да, к фамилии своей вы не дотягиваете. — дотягивает он ко всему, у Арсения уже просто башню сносит, а то, что эта задница ещё и свою задницу с кресла подняла, медленно ступая к нему, никак не помогает.       — Вот как. А вы значит… — он останавливается на расстоянии шага, так и улыбаясь одним уголком губ, и Арсения почему-то тянет вдохнуть побольше воздуха. Жарко тут, в гримерке этой, кто это так батарею выкрутил сильно, ужас. — … вы значит у нас умник.       Чужие руки тянутся к лицу, и Арсений успевает только заметить насколько же длинные и ровные у того пальцы, — выглядят даже эстетично, — когда эти самые пальцы легонько касаются кончиков ушей, будто невесомо, а потом на нос опускаются очки. Его собственные очки, вот же ж блять, на голове они были всё это время.       — С этим не поспорю, в моем шоу знания всё же важны — туда только умникам. — из чужого рта снова вырывается фырк и вместе с ним по загривку будто ползут мурашки. Или сразу стадо гиппопотамов, тут уж как посмотреть. Да что же это, блять, такое в этом помещении то жарко, то сквозняк.       — Я бы даже сказал — умничкам.       — Умничкам.       Голос почему-то предательски проседает, и слово он заканчивает почти шепотом, на выдохе, и Шастумнику куда-то то ли в щеку, то ли в ухо. Когда он вообще успел так близко оказаться, и почему сейчас смотрит своими глазищами так неотрывно? Они у него ещё и правда зеленые, чтоб его.       — А знаете, что с умничками делают, Арсень Сергеич? — он не знает, ничего не знает и ничего уже не понимает. Что это вообще началось, почему он вдруг сглатывает от этого томного голоса, и почему чужие глаза так резко опускаются в сторону его кадыка после этого? Пиздец, что это он творит-то такое.       Арсений ступает шаг то ли назад, то ли в сторону, и тут же упирается ногой в какую-то небольшую тумбочку прямо возле дверей и, не удержав равновесие, валится на неё задницей, скидывая валявшуюся там мелочь на пол. Кто, блять, эту тумбу вообще сюда поставил, она же ещё и шатается вся.       — Не знаю, никаких кроме себя не встречал, — в голове каша, но даже в таком состоянии язвится отлично. У него это будто в программу встроено, и рот, без вылетевшего оттуда подкола, не открывается. Шастумника это, кажется, только больше раззадоривает, ведь улыбка становится всё шире и довольнее. Будто котяра сметаны объевшийся, ей-богу.       У Арсения внутри азарт плещет, вместе с непонятным желанием вжаться в тумбочку сильнее, поэтому он сжимает край до побеления костяшек, и дергает плечами, пытаясь как можно больше приосаниться, и задирая подбородок. Хуя с два он этой заднице сдастся.       — Могу показать, — задница ступает на шаг ближе, и Антон вмиг оказывается между Арсеньевых ног. Чужая рука опускается на бедро, сжимая почти так же, как и Арсений несчастную тумбочку, что под ним жалко поскрипывает и кренится вправо.       Ляжку от прикосновения жечь начинает так сильно, что впору заволноваться не умеет ли Шастумник часом клепать огонь из ладоней, ведь как ещё это всё по-другому объяснить. Или может это у Арсения уже температура поднялась и он просто бредит. Внутри что-то сейчас точно взорвётся, как те дебильные петарды в кустах, а поддержание максимально сучливого лица становится всё сложнее с каждой секундой и каждым поползновением коварной руки выше. Галстук ещё этот давит, затянул слишком сильно, или что уже?       Хочется что-то вякнуть, что-то противное, ядовитое, что-то такое, чтоб изподвыподверта, чтоб под стать этому зазнайке. Чтоб рот раскрыл и ничего больше в ответ своего заумного ляпнуть не смог, — вот этот свой аномально большой, с по-девичьи пухлыми губами и мелькающим между ними языком, оглаживающим сначала верхнюю, с маленькой ранкой от покусывания, а потом и нижнюю, какую-то такую мягкую на вид… Да блять!       Арсений дергается вмиг, замечая, как близко чужое лицо уже от его собственного. Какие-то жалкие миллиметры разделяют их сейчас, и если слабо подвинуться вперёд, то можно соприкоснуться носами. Это, кажется, эскимосским поцелуем называют, хотя, блять, какая сейчас вообще разница. Это всё слишком… просто слишком, и Арсений уже не знает куда ему деваться. Отрезвляет в этой ситуации пока только то, что перед ним всё ещё тот самый противный Шастумник, и то что от каждого вжимания в тумбу, что-то, что ещё с нее не упало, всё сильнее впивается ему в задницу.       Шастумник напротив вдруг снова фыркает, и вблизи это звучит как-то даже не так сильно самодовольно, как всегда, а рука набирает бешеную скорость, минуя изгиб бедра, и, пролезая под пиджак, касается бока. От кожи его отдаляет какая-то несчастная рубашка, и Арсений вот не знает радоваться этому сейчас, или всё же нет. Потому что этот самый невыносимый, — как минимум среди ведущих телеканала, как максимум среди жителей планеты Земля, — человек начинает своими, всё такими же эстетично длинными, как и раньше, пальцами, рубашку поглаживать и сминать. Вторая рука опускается на второе бедро, сразу залезая к внутренней части, и ноги, будто сами по себе, предательски разъезжаются, давая крохотулечный шанс Шастумнику ступить ближе. И вот ещё бы он им не воспользовался.       Надо что-то сказать, или сделать, хоть что-нибудь, надо, надо, надо…       — Сильно в себя поверил? — выходит скорее жалко, сколько бы сучливости Арсений не пытался напустить, но глаза напротив вдруг недобро сверкают и что-то маленькое и непонятное внутри на это неумолимо дергается.        Арсений успевает только пискнуть, когда оказывается вмиг опрокинутым на, поддержавшую его своим скрипом, тумбочку. Он хватается за ручку двери, пытаясь возобновить равновесие и не быть так жалко переброшенным через мебель, как кусок рыбины, но уже обе руки на талии давят, прижимая сильнее, и держаться за ручку выходит уже как за последнюю надежду на… что-либо. Шастумник приваливается всем телом сверху и вдруг даже не так сильно хочется врезать ему с локтя, внутри почему-то вместо этого что-то переворачивается, бросая искры, и опаляя ими по ощущениям всё тело. И непонятно, ощущения эти из-за горячего дыхания, где-то в районе мочки уха, или из-за того что чужие руки хаотично перетекли с боков куда-то уже на задницу.       — Какой же ты…       — Какой? — на ухо уже почти рычат, и Арсений, сам не знает зачем, дергает задницей, подставляясь под касания ладоней. В провокацию это да, это он умеет. Непонятно зачем только, ведь заходил он сюда за очками, остался из глупого желания побольше посучить, и вот сейчас так просто позволяет себя лапать как последняя шлюха. Вот прям перед мотором и, удивительно, как никто ещё его не заискался за это время.       Он бросает быстрый взгляд на дверь, и в голову бьет осознанием того, что их в такой крайне компрометирующей позиции ведь может увидеть кто угодно — от забежавшей за кисточкой визажистки, до снимающегося сейчас в соседнем павильоне Огуревича, вот блять кто угодно. Искры внутри на такое осознание отзываются более чем положительно, и Арсений вдруг не сдержавшись тихо стонет, как он надеется в себя. Хотя скорее задушено мычит, чего уж там.       — Ты, блядь такая сучливая, с ума меня уже свёл. Ходишь в этих своих полосатых костюмах отвратительных. Ты вообще себя видел? Просто невозможно… — руки на коже, то ли в подтверждение, то ли наоборот, сжимают задницу сильнее, что впору разорвать ткань этих самых отвратительных полосатых брюк. Арсений их так-то любит, задницу-то они облепляют просто отлично. — Язва ходячая, знаешь, как давно я мечтал заткнуть наконец тебе рот?       — Мечтай дальше, — договорить не получается, потому что рука сзади опускается на ягодицу и изо рта вырывается только полуписк полустон. Удар не сильный, да и через одежду не чувствуется полностью, но движение настолько четкое и уверенное, будто Шастумник что и делает в своей жизни, что шлепает чужие задницы, что сдержаться не получается. Арсений ощущает, как член предательски натягивает ткань, и бедра, так же предательски, начинают медленно этим членом тереться о тумбочку. У него вообще всё тело последние минут десять начало активно его предавать, так-то.       Тумбочка опасно шатается из стороны в сторону, а рука со стены соскальзывает, и он лишь хватается ею за край, надеясь не свалится на пол вместе с мебелью, что он, скорее всего, и сделает. В принципе, он уже готов предательскому телу сдаться, просто распластавшись по поверхности, особенно, когда Шастумник дергает одной рукой рубашку вверх, оголяя небольшой участок кожи, а второй тянется к пуговице на брюках. Момент, когда те оказываются спущенными, уловить не получается, но снова прилетевшая, уже по голой коже, ладонь, отрезвляет невероятно как. Господи, он там точно ходил на какие-то мастер-классы по правильному отшлёпыванию, потому что отшлёпывает он, сука, невероятно правильно.       Сдержать стон Арсений уже даже не пытается, но промычать получается лишь в, вовремя появившуюся, руку. Такую большую, и тёплую, и так хорошо лежащую у него на лице и закрывающую рот, блядский боже, как же это плохо. Или всё же хорошо? С этим умником всегда так — хуй пойми, плохи ли его эти соблазняющие подмигивания и томные голоса, или невъебенно, пиздец как хороши.       Тумбочка под ними, оказывается, в отличие от Арсения, ещё может функционировать, и Антон волшебным образом достает оттуда бутылек смазки. И вот даже, если честно, не интересно, как и зачем она там оказалась, у них тут всё-таки только две гримерки на целое здание, мало ли кто там и чем здесь занимается. Конкретно Арсений сейчас занимается явно тем, для чего смазка и нужна, ведь пальцы уже оглаживают промежность, почему-то, сука, не двигаясь непосредственно внутрь.       Уха снова касается шепот, и Арсению кажется, что он сейчас по-банальному кончится.       — Ну что, будем дальше сучить или поступишь как умничка? — пиздец, каков же пиздец. Пальцы оглаживают кожу, пачкая всё смазкой, что та скоро потечет вниз по бедрам, но Антон продолжает сопеть над ухом, доводя до ручки, белого каления и остальных синонимов к этой самой крайней точке раздражения. — Ну давай, попроси, — попроси выебать тебя наконец.       Таких звуков от себя Арсений ещё не слышал, но услышал бы по меньшей мере весь этаж, если бы не зажимающая рот ладонь. Хочется вдруг начать скулить и плакать, хочется сделать хоть что-нибудь, кроме бесполезного потирания членом о твердую поверхность тумбы. И он готов уже молить о том, чтобы пальцы наконец оказались внутри — как можно больше и как можно глубже — но когда ладонь от лица медленно отдаляется, давая ему сказать свое слово, оттуда вылетает только:       — Пошёл ты.       Пальца входит сразу два, и вот теперь Арсений уж точно потерял все способности функционировать как нормальный человек, — из действий ему подвластны лишь неконтролируемый скулёж, и такое же подмахивание бедрами вверх. Умник этот, кажется, только этого и ждал, и Арсений может себе представить с каким лицом он сейчас наблюдает за тем, что сам и устроил, — господи, он бесит даже в момент, когда трахает собственными пальцами, ну невыносимо.       Арсений снова вдруг косится на дверь, когда рука возвращается на прежнее место, затыкая рот, и по телу ползут мурашки. Она же даже не закрыта, а они сейчас развалились вот прямо возле неё, так что кому угодно хватит лишь приоткрыть до маленькой щелочки, чтобы увидеть как позорно вздымает задницу сам Арсений Дибров, наверняка раскрасневшийся и взлохмаченный, растекшийся по тумбе одной большой жижей. Да ещё и не под кем-либо, а под этим ебаным Антоном Шастумником, с этого ебаного «Сильного звена», которое Арсений в тайне смотрел, не признаваясь даже себе, что исключительно ради ведущего.       Но об этом думать сейчас совсем не хочется, потому что пальцы исчезают, а спустя несколько секунд он ощущает на их месте головку, с таким количеством смазки, что та уже реально грузной каплей катится вниз по внутренней стороне бедра. Блядство, какое же блядство.       Арсений укладывается поудобней, выгибаясь, и как можно более удачно выпячивает задницу, слыша и почти что ощущая всем телом сверху судорожный вдох. Ну вот же, он не один тут безвозвратно потёк, всё-таки. Член притирается, так и не входя, будто дразня скользит в ложбинку, проезжаясь между ягодицами, и это уже самое настоящее издевательство. Внутри горит желание повернуться и послать этого козла ещё раз, но ничего не успевается, потому что чужие губы оказываются где-то, кажется, на загривке.       Они у Антона на удивление мягкие, — скользят так хорошо сначала вниз, но, натыкаясь на рубашку, перетекают вбок на шею, находя бьющуюся там венку. И от этой, контрастирующей со всем происходящим, мягкости у Арсения кажется глаза закатываются так, что впору не выкатиться, а член дёргается, даже будучи прижатым там между телом и тумбой. Поцелуи тянутся дальше, поднимаясь выше и оставляя за собой слюнявую дорожку. Антон целует за ухом, а потом прикусывает мочку, и в этот момент член наконец входит.       Внутри уже не искры, там вулкан, по меньшей мере, и воздуха становится так катастрофически мало то ли из-за затыкающей руки, то ли ещё чего. Шастумник на нежности, видно, отвлекаться больше не намерен, потому что член проталкивает почти что до основания, и тут же вытаскивает обратно, лишая такой чудесной наполненности. Арсений уже ничего не соображает, тыкаясь по инерции за ним, и член свой получает обратно почти что сразу же. Из горла вырываются уже даже не стоны, а натуральные хрипы, заглушаемые только так хорошо уже примостившейся на лице ладонью. Она вот будто бы всегда там была, вот честно.       Шастумник больше не дразнит, не балуется и не изводит до белой пелены перед глазами специально, но каждым своим движением заставляет дрожать, скулить, хныкать и надеяться, что чужая рука там ещё полностью не покрылась его слюнями, а этот несчастный шкафчик там не развалится окончательно от того как они шатаются. Каков же стыд, но как же это всё ему до дрожащих колен нравится. Нравится, когда член вбивается в задницу с каждым разом всё интенсивнее и с абсолютно отвратительно пошлыми звуками шлепков, нравится лежать на этой блядской тумбе с закрытым ртом, как последняя сука, пока его вот натурально как эту же суку ебут. Как же это всё мерзко, грязно и невьебительно, до звёздочек перед глазами хорошо. Он будто всю жизнь и мечтал, чтобы его отодрали у тумбочки в гримерке, пока съемочная группа пытается понять, куда же делся ведущий. Сущий пиздец.       Арсений не понимает в какой момент он кончает, ведь спецэффектов перед глазами никаких не появлялось, там уже всё итак затянуло пеленой с собравшимися в уголках слезами. Зато прекрасно понимает, когда кончает Антон, ведь тот, вразрез с Арсеньевыми самыми тайными и видимо одновременно ещё и самыми явными желаниями, выходит, заставляя только сжиматься, и Арсений ощущает холодные капли где-то на копчике. Сука такая, если костюм там ещё и запачкал.       Тумбочка подозрительно кренится вправо и, кажется, у неё теперь сломаны уже две из четырёх ножек, но на данный момент Арсению как-то очень сильно похуй. Он поднимается на немного дрожащих руках, пытаясь отлепиться от тумбы наконец, даже с учётом того, что так она тогда точно развалится, и замечает как ниточками тянется от члена ещё не засохшая сперма, растёкшаяся по поверхности. Подумать о том, как он докатился до того, что умудрился кончить не прикасаясь к себе ни разу, не успевается, ведь бедер касаются прохладные, на контрасте с собственной кожей, пальцы.       — Ладно, ты всё-таки умничка, — этот блядский умник, снова шепчет в самое ухо, вызывая рой птеродактилей внутри, пока мягкие руки проходятся влажной салфеткой, сначала по заднице, а потом и по члену, стирая следы того, что они тут только что натворили.       — А ты козлина.              Арсений дергается, чтобы повернуться и бросить абсолютно уничтожительный взгляд, но Антон реагирует быстрее, уже поднимаясь и оказываясь теперь прямо перед ним. Желание врезать тому сейчас, прямо пропорционально непонятно откуда выскочившему желанию его почему-то поцеловать, и Арсений вот правда не хочет сейчас об этом думать. Не тогда, когда он всё ещё со спущенными штанами и, таки заляпанным, пиджаком, который бы срочно поменять, а Шастумник перед ним, уже успевший привести себя в порядок, только самодовольно и крайне пафосно подмигивает, вот совсем так же как делает это всегда на экране, проскальзывая из гримерки прочь.       Арсений подумает, наверное, когда после съемок встретит того курящего у одного из выходов свои противные сигареты, и уставше согласится сесть в его эту огромную черную машину, созданную для боевиков и секса в ней, не иначе. Может, тогда Арсений его даже поцелует или, если уж на то пошло, врежет, он пока не совсем решил.       Но это потом, а сейчас ему нужно в первую очередь наверное переодеться, да.